continue without saving?

хосок порвал все связи с минхёком ещё несколько месяцев назад; тупыми от ржавчины ножницами он обрезал красные нити, оплетающие его вены и не позволяющие нормально дышать. хосок помнит хриплые крики, когда минхёк до покрасневших костяшек барабанил в закрытую дверь. помнит и свои слёзы, что ручьями текли по горящим от пощёчин щекам. хосок тогда хотел только одного — никогда больше не видеть его дьявольское лицо. минхёка никогда не должно было быть в жизни хосока, минхёку следовало никогда не выбираться из адского пламени. только минхёк глух до хосоковских просьб и, наверное, всё ещё любит. любит извращённо, эгоистично; по-своему. «я обещаю больше не причинять тебе боль,» — и облизывается, чувствуя на губах привкус сладкой, наглой лжи. минхёк приносит букет свежих цветов. хосок наблюдает в глазок его измученную походку и осунувшееся лицо; скулы стали ещё острее, мешки под глазами — ещё больше. весь в черном, он до поломанных ногтей царапает дверь, скулит и молит о прощении. хосок боится — не демона за дверью, а себя; ибо знает, что однажды по собственной воле откроет ему. потому что хосок тоже любит; зависит от своего беса. он кусает пальцы, вспоминая, как прятал синяки и засосы на шее под свитерами с высоким горлом; как минхёк слизывал солёную кровь с его разбитых губ, резко прижимал к шершавой стене — спина хосока горела от ссадин. «он убивает тебя, а ты и рад» минхёк сидит под дверью до поздней ночи и вполголоса то проклинает, то боготворит, зная, что по ту сторону жадно внимают каждому его слову. от змеиного шёпота раскалывается голова; расходятся недавно наложенные швы. хосок уверен, что адские гончие ждут за дверью, и будет достаточно просто повернуть ключ в замке, чтобы они с бешеным лаем ворвались внутрь и разорвали его в клочья. только там сидит один лишь минхёк и обманчиво выглядит, как ранняя весна, в которой жить целую вечность — мало. вместо загробного запаха гари и пепла — аромат полевых цветов и любимых древесных духов. хосок продал свою душу в тот момент, когда снимал с минхёка ремень, не разрывая зрительного контакта; желание и пляшущие черти в этих угольно-чёрных глазах вили узлы в низу живота; когда вздрагивал от холодной металлической пряжки, скользящей по коже. минхёк душил, не спрашивая разрешения — покорного взгляда хосока всегда хватало. и запястья краснели и ныли, если минхёк затягивал ремень слишком туго. «прости меня» «пожалуйста» «я не могу без тебя» хосок судорожно считает секунды. минхёк стоит на коленях, прислонившись лбом к двери, и в который раз умоляет. всего на мгновение хосок чувствует себя богом. он давится слезами и острым, бьющим под рёбра желанием впустить свою смерть; дать разрушить себя окончательно. пускай минхёк высосет из него всю кровь, поломает все кости, растопчет всё его существо. минхёк любит по-своему — так, что больно физически. хосок будет любить в ответ, отдав своё тело на растерзание; душа и так уже продана, в собственности поджидающего за дверью демона. минхёк уходит, подбитой собакой волочась к себе домой, а хосок подбирает с пола оставленные цветы. букет пахнет приятно — разделёнными на двоих сожалениями, приближающимися повторными ошибками и поломанными жизнями. тошнота комками собирается в горле. головокружение крошит череп; хосоку не устоять на онемевших ногах. на следующий день хосок оставляет дверь открытой. его дьявол ступает тихо, практически бесшумно.