Париж, 68

Вереница автомобилей и их водителей каруселью завертелась перед глазами, так, что было не вспомнить с кем и куда он ехал. Но трезвую оценку ситуации можно было оставить до лучших времён — главным было то, что за плечами болтался объёмный дорожный рюкзак, рядом шагал бродяга Сириус, а под ногами расстилалась дорога, такая разная — иногда ровная и прямая, иногда ухабистая, покрытая мелким гравием. Дорога, идущая через поле, сворачивающая в диковатый лес, заканчивающаяся у быстрой ледяной реки. Дорога, в первую очередь олицетворяющая собой настоящую жизнь, бьющую ключом. — Ну что, малыш, давай! — Сириус махнул рукой в сторону дороги, по которой время от времени проезжали машины. Путешествовать автостопом было не слишком надежно — никогда не известно, словишь ли попутку. Особенно учитывая, что ловить их приходилось на выездах из городов — неглупые водители уже давно путешествовали по трассам, игнорируя дороги, пролегающие между населёнными пунктами, и тем самым экономя собственное время. Останавливаться на трассах запрещалось, да и добраться до обочины скоростной дороги было делом непростым, поэтому приходилось пользоваться тем, что под рукой — жиденьким ручейком автовладельцев, вытекающим за черту города. Гарри поднял табличку с единственным словом: «Глазго». Ему и крёстному предстояло добраться туда из Эдинбурга, где они виделись с друзьями Сириуса. Машины обычно останавливал Гарри. Сириус, заросший, небритый и не слишком заморачивающийся по поводу внешнего вида, мгновенно отпугивал водителей, потенциально готовых их подвезти, а Гарри, в унылых круглых очках и откровенно дешевой одежде, сразу вызывал жалость и неуловимо располагал к себе. Когда очередная машина проехала мимо, Гарри раздраженно опустил картонку и чуть не топнул ногой от раздражения. Они топтались у выезда из Эдинбурга битый час, и если не поймают машину в ближайшее время, им придётся остаться ещё на день. Но проехавшая мимо машина остановилась в нескольких метрах от них, словно водитель передумал, и из открытого окна донеслось хриплое: — Эй, залезай скорее. Гарри махнул Сириусу, отошедшему от дороги подальше, чтобы не отсвечивать, пока его малыш работает. Вдвоём они направились к «опелю Кадет» цвета мокрого асфальта. Гарри по привычке примостился спереди, а Сириус открыл заднюю дверь. — Вас что, двое? — как-то перепугано спросил водитель, поглядывая в зеркало на Сириуса. — Это мой крёстный, сэр, — самым доверительным тоном из своего арсенала сказал Гарри. — Мы очень благодарны, что вы остановились. Спасибо, сэр! Вежливое обращение «сэр» растопило последние сомнения водителя, и он тронулся с места. — Вы, ребята, зачем едете в Глазго? — спросил водитель. Как оказалось, водителя звали Горацием Слагхорном — не самое приятное имя, впрочем, вполне соответствующее его внешности и манере общения — и ехал он в свой родной город Глазго, уволившись со своего постоянного места работы в Эдинбурге. «Слишком много стресса», — авторитетно заявил он, — «мне хочется просто пожить немного для себя, заняться научной работой, в конце-концов. В этой школе от учителей требуют больше, чем они могут дать, я не готов положить на это жизнь». Гарри слушал болтовню водителя под размеренный шелест колёс по дорожной ленте и отчаянно пытался держать глаза открытыми — выслушивание разнообразных житейских историй было своеобразной платой за проезд. Тепло салона разморило путешественника, а нудная беседа плавно текла от чрезмерных требований учебного заведения, где работал профессор Слагхорн, до биографий его самых отличившихся студентов. — ...но самой, самой светлой моей студенткой была, без сомнения, Лили Эванс. Настоящая колдунья в том, что касалось химии, — болтал он. Гарри, практически задремавший в теплоте автомобильного салона, резко встрепенулся. — Лили Эванс? — взволнованно переспросил Гарри. Тема матери в семье Дурслей, вырастивших его, практически не поднималась — всё, что он знал о ней и отце, Джеймсе Поттере, он знал от Сириуса. — Как сейчас помню её рыжую голову, склонившуюся над очередным конспектом. Такая усердная студентка, — подтвердил Слагхорн. — Но, Гарри, почему вы так разволновались? Гарри не знал, хочет ли он делиться собственными предположениями по поводу личности бывшей студентки Слагхорна, поэтому обернулся через плечо, глядя на Сириуса. Сириус спал, неудобно закинув голову — завтра у крёстного будет болеть спина. Болтливый Гораций особого доверия не вызывал. — Имя показалось мне знакомым. Может, расскажете больше? Думаю, что смог бы вспомнить, — состорожничал Гарри. — Сомневаюсь, что вы могли её знать. Она училась в Эдинбурге тогда, когда вас ещё не было на свете, а потом, должно быть, уехала во Францию, в Сорбонну. Она прямо бредила Парижем, бедная девочка. Я лично считаю французов жутко неприятными типами — чего стоит их праздное шатание круглыми сутками. И эти фальшивые заискивающие интонации, — Гораций скривился. — Но Лили была в восторге. Учила французский со своим этим… — Слагхорн оторвал правую руку от руля и пощёлкал пальцами в воздухе, словно пытаясь что-то вспомнить, — точно, Северусом. Такое узнаваемое имя, но боюсь, не смогу припомнить фамилии паренька. — Кем он был? — Энтузиаст от литературы, — отозвался Слагхорн, — я плохо его знал, просто видел, что он частенько тёрся возле Лили на переменах. Странно, конечно, они были совершенно непохожи — Лили нравились точные науки, а вот паренька, хоть у него, абсолютно точно, была склонность к физике и химии, привлекали абстрактные материи. Мне, грешным делом, думалось, что у них могут быть какие-то отношения, но Северус всегда выглядел абсолютно незаинтересованным. Так и разъехались, наверное, но дальше я за их судьбой не следил… Гарри уставился за окно, переваривая полученную информацию. Интересно, знал ли об этой дружбе Сириус? Вряд ли — он никогда не упоминал о Северусе. К тому же, это было в колледже, а познакомилась компания Мародёров, как они сами себя в шутку называли, уже в университете. Мама так никогда и не побывала в Париже — всё завертелось: университет, свадьба, ребёнок… Под ложечкой неприятно заныло, когда Гарри подумал, что он вполне мог быть одной из причин, по которой Лили Поттер так и не исполнила свою заветную мечту. — Я, наверное, утомил вас своими старческими разговорами, Гарри, — Гораций по-своему истолковал молчание, повисшее в салоне. С заднего сидения раздавалось размеренное похрапывание Сириуса. — Нет, что вы, сэр. Мне интересно. Мне даже кажется, что я мог быть знаком с сыном Лили Эванс — поэтому я и спрашивал, — делиться с незнакомцем подробностями своей жизни не хотелось, но Гарри посчитал, что бывший преподаватель матери заслуживает знать хотя бы часть правды. Ему до сих пор не верилось, что судьба могла столкнуть его лбом с кем-то, знавшим маму, таким невероятным образом. Но путешественники автостопом, как никто другой, знают, насколько тесен мир. И правда очень, невероятно тесен. — Какой он? И что стало с ней? — заинтересовался Слизнорт. — Мне очень жаль, сэр… — пробормотал Гарри, — но если мы говорим об одной и той же Лили Эванс, то она умерла в возрасте двадцати одного года. Вместе со своим мужем. — Умерла? — голос Горация был полон искреннего сочувствия и сожаления. У Гарри неприятно сжалось сердце. Может, зря он расстроил пожилого человека? Сам-то он давно свыкся с мыслью об отсутствии родителей и скучал скорее по какому-то абстрактному понятию семьи, чем по Лили и Джеймсу Поттерам как таковым. — Мне правда очень жаль, — приглушённым голосом добавил он. На заднем сидении сонно заворочался Сириус. — От чего она погибла? — Авария. Они с мужем только купили новенький автомобиль и решили поехать в соседний городок. — Как несправедливо… — прошептал Гораций, напряжённо вглядываясь в дорогу. — Такие молодые, заработали на машину, а судьба, она вот как повернулась… — Я не верю в судьбу, сэр, — не дрогнувшим голосом ответил Гарри, следя за сменяющими друг друга картинками. — Миром правят жестокие случайности. Вот и всё.

* * *

Гарри лежал на разобранной кровати, задумчиво глядя в потолок, изъеденный трещинами. В каком городе они сейчас находились? В Честере, Престоне или Лестере? Кажется, в Честере. В малюсеньком номере дешевого отеля, где с трудом помещалась пара кроватей и шкаф со сломанной дверцей, а в воздухе веяло затхлостью и нафталином, Гарри внезапно ощутил себя счастливым. Ему вдруг подумалось, что именно так и пахнет свобода. Свобода от Дурслей, свобода от провинциального Литл-Уингинга, в котором было настолько скучно жить, что люди цеплялись за малейший повод для сплетен и пересудов. Куда бы ты ни шел там — любопытные взгляды лезли из всех щелей, сопровождаемые осуждающими шепотками за спиной. Нередко объектом для сплетен становился сам Гарри — из-за родителей, погибших в аварии при странных обстоятельствах, из-за того, что он просто был другим, непохожим на остальных обитателей Литл-Уингинга — тихим, скромным, интеллигентным мальчиком. Гарри сторонился других детей, игровых площадок и спортивных занятий, проводя все свое свободное время в местной библиотеке. Предпочитающий компанию книг, он часто вызывал насмешки у местной детворы, а порой и нешуточную агрессию у дворовых шаек, особенно у возглавляемой его собственным кузеном Дадли. Но Гарри терпеливо сносил все издевки, в глубине души веря, что однажды уедет далеко-далеко, туда, где живут люди, похожие на него, способные разделить его интересы и оценить его, как Гарри надеялся, хоть чуточку незаурядную личность по достоинству. Гарри рано понял, что окружающие его в Литл-Уингинге люди устроены по-другому, более примитивно. Их жизнь была ограничена довольно простым кругом потребностей: поесть, поспать, утвердить свое превосходство — идеально ухоженной лужайкой, как тетя Петунья, словесным принижением соседей, как дядя Вернон, или грубой силой, как Дадли. Его же самого с детства волновало нечто большее: как устроена Вселенная (не стоило спрашивать об этом у дяди Вернона, тот разозлился, посчитав, что Гарри захотел посмеяться над его необразованностью), почему математика — королева наук, а не физика, химия или биология, произошел ли человек от обезьяны? Из-за последнего вопроса разгорелся нешуточный скандал — ярая англиканка тетя Петунья заставила одиннадцатилетнего Гарри прочитать всю Библию. Впрочем, Петунья никак не могла знать, что Гарри сможет и из такого, как она думала “наказания”, извлечь свою пользу: он с интересом прочитал Библию, отнесясь к этому как изучению мнения противоположной стороны, и засыпал тетю еще большим ворохом вопросом, из-за чего рассвирепевшие родственники заставили Гарри посещать воскресную школу. Однако Гарри и там продолжил задавать неудобные вопросы и спорить с преподавателями, невзирая на последующие за его высказываниями жесткие наказания (моральные, такие как бесконечные моления и цитирования Святого учения — в самой школе, физические — дома, после визитов отца Дэвида). Но так продолжалось недолго — Гарри все-таки в конце концов исключили из школы за “разрушение моральных устоев и дисциплины”. В общем, жизнь в Литтл-Уингинге порой напоминала Гарри генеральную репетицию перед двенадцатью кругами ада. Как однажды в сердцах бросила тетка Петунья: “Ты, некрещеное отродье, когда предстанешь перед очами Господа нашего, можешь даже не надеяться на рай, сатанинское отродье!”. А потом добавила, на миг устыдившись своих слов, а скорее, испугавшись навлечь на себя кару того самого: “Господи, прости меня за мою откровенность, я всего лишь раба Твоя. А ты все видишь оттуда сверху и да будет все по воле твоей”. И перекрестилась, в ложной скромности опустив взгляд. В голове Гарри промелькнуло единственное по-настоящему приятное воспоминание, связанное с Литл-Уингингом. Он вспомнил, как однажды поцеловался со своим одноклассником Джастином за школой. Это был его первый настоящий поцелуй с другим парнем и на данный момент единственный — хотя Гарри и осознал себя бисексуалом еще в детстве. К сожалению, и это воспоминание было омрачено и испорчено — соседский мальчишка, украдкой подглядевший за поцелуем, побежал и растрепал об этом своим родителям. Те, естественно, передали новость Дурслям. После того случая Гарри получил нешуточную порку и был заперт в чулане на две недели. А Джастина его родители перевели в другую школу. Забавно, Гарри был тогда сильно зол и обижен на Дурслей и вообще на весь мир. А ведь будь он на пару лет старше, мог и в тюрьму загреметь за аморальное поведение и мужеложество. Тьфу, какое мерзкое все-таки слово. Гарри поморщился и повернулся на бок, уставившись в стену дурацкого розового оттенка. А ведь они с Сириусом ходили по острию ножа — спали в одном номере, не являясь официально родственниками. К тому же, у Сириуса был еще и тюремный срок за плечами, а Гарри едва достиг совершеннолетия. К счастью, в тех мотелях, в которых они останавливались, у них еще ни разу не просили документы. Но однажды ведь могут и попросить. Куда вообще они двигались вместе с Сириусом? Через неделю они должны были прибыть в Лондон, что означало конец путешествия. А дальше куда? На все вопросы Гарри о дальнейших планах Сириус избегал давать ответ. Гарри казалось, что у крестного просто нет никакого плана. В эту секунду звук льющейся воды, доносящийся из душа, стих. А еще через минуту в комнату вошел Сириус, в одном полотенце, намотанном на бедра. Он совершенно не стеснялся демонстрировать свое тело Гарри. Да что там Гарри, крестный однажды полез купаться голышом в реку на виду у нескольких десятков людей — жителей небольшой деревушки с вылетевшим из головы Гарри названием, устроив там настоящий переполох. Вспомнив этот момент, Гарри не смог сдержать улыбку. Сириус улыбнулся в ответ, встряхнув длинными мокрыми волосами до плеч. Свои отросшие по плечи волосы крестный не хотел состригать — сказал, находился коротко стриженным в тюрьме. Капельки влаги скатывались на покрытую редкими темными волосками грудь и далее, к пупку, затем скрываясь в ворсе выстиранного бордового полотенца. Гарри сел на кровати и заинтересованно проследил путь одной крупной капли, а затем нехотя вернулся к лицу крестного. Крестный был очень красив, но Гарри осознавал, что для них вариант отношений более близких, чем дружба, невозможен: во-первых, Сириус оставался единственным близким для него человеком... Точнее, это являлось единственно важным пунктом, остальные причины, такие, как, например, разница в возрасте и жизненном опыте были для Гарри уже не столь важны. Да и Сириус воспринимал его, как племянника или младшего брата и никак иначе. Крестный посмотрел на Гарри с немного снисходительной грустной усмешкой. — Гарри, нам нужно поговорить. — Хорошо, говори, — Гарри притянул к себе ноги, освобождая место для Сириуса. — Подожди, я сначала оденусь, — Сириус пошел к своей кровати и беззастенчиво скинул полотенце. Гарри старался не смотреть на крестного, но не смог удержаться и все равно подглядел украдкой. Сириус наклонился, натягивая трусы, отчего мокрые пряди закрыли его лицо. Быстрое движение руками вверх — и небольшой аккуратный член, обрамленный густыми прямыми черными волосами (наверное, жесткие, как и на голове... а впрочем, может и нет), скрылся за светло-серой тканью. Сверху Сириус натянул свободные бежевые брюки из хлопка. Застегнув ремень, он сел скрестив ноги на свою кровать и посмотрел на Гарри. В этот момент Сириус казался вылитым индейцем. Ему не хватало только трубки мира и пера в волосах, чтобы приобрести окончательное сходство с шаманом какого-нибудь племени чероки. — Слушай, Гарри, ты же наверняка задумывался, чем мы займемся после того, как доберемся до Лондона? Сириус выжидающе посмотрел на Гарри, похоже, дожидаясь ответной реакции. Гарри кивнул. — Я долго думал и решил вот что. Дальше наши дороги с тобой расходятся. Подожди! Я не закончил, — Сириус прервал открывшего рот Гарри, готовящегося выразить свой протест. — Это, конечно же, не навсегда! Но я хочу, чтобы ты сейчас поехал в Париж. Гарри вытаращил глаза: — Но на это нужны деньги… — Помнишь, я тебе рассказывал о своей семье и о матери? — конечно, Гарри помнил. Где-то с месяц назад в районе Эдинбурга крестный был навеселе после посещения местного бара и поведал Гарри, что происходит из древнего и довольно богатого рода. И что его мать вычеркнула Сириуса из жизни семьи после того, как тот загремел в тюрьму. К своему стыду, Гарри посчитал это пьяными бреднями, хотя бы потому, что Сириус совсем не походил на аристократа. А еще крестный больше ни разу не возвращался к теме своей семьи. Гарри счел, что Сириус либо забыл об этом разговоре, либо постыдился признаваться в своей выдумке. Хотя такое поведение было и не в его характере. Но, как оказалось, Сириус не врал: — После смерти она оставила мне в наследство дом и приличную сумму денег. Я не собираюсь жить в этом доме, поэтому выставил его на продажу, — Сириус хитро прищурился. — Так ты всерьез тогда говорил? Почему ты тогда и словом не обмолвился после? — обиженно нахмурился Гарри. — Гарри, пойми, эта тема не самая приятная для меня, — Сириус пересел на кровать Гарри и обнял его, нежно погладив спину. — Мои родители были закостенелыми снобами, которые всю жизнь осуждали меня за любой мой шаг — за то, где и чему учился, за друзей, которые, как они считали, не подходят мне по статусу, — Сириус отодвинулся от Гарри и заглянул ему в глаза. — За то, что хотел просто любить, а не производить наследников от правильной, одобренной ими жены. Сириус лег на подушку, привычным движением похлопав по свободному месту рядом с собой и подставив плечо. Гарри лег рядом и по уже сложившейся традиции тесно прижался к крестному, который обнял его одной рукой. — Я бы все-таки хотел поговорить с тобой не о своем прошлом, а о твоем будущем. Гарри, ты творческий и талантливый парень, я это точно знаю! Я читал твои стихи и дневник нашего путешествия украдкой, ты извини, если что, — Сириус приподнялся на подушке и вопросительно заглянул Гарри в глаза. — Да все нормально, — смущенно улыбнулся Гарри. Он порозовел от удовольствия, услышав похвалу. А еще Гарри был рад, что не записал в дневник слишком личные мысли, которыми совсем не хотел делиться ни с кем. — У тебя отлично получилось, очень реалистично и с юмором. Я давно так не смеялся, особенно когда ты описывал, как мы ночевали в той заброшенной хижине, в Литл-Хэнглтоне, — Сириус откинулся на подушку и хохотнул, обнажив зубы в широкой улыбке. — А ты не думал о том, чтобы стать писателем? — Я? Писателем?! — Гарри шокировано уставился на крестного. — Ну-у, меня хвалили в школе за сочинения, даже мистер Локхарт, который ко всем придирался. Но… я никогда не думал об этом. Просто изливал свои мысли на бумагу. Наверное, хотел бы… Сириус, ты думаешь, у меня могло бы получиться? — Конечно, даже не сомневаюсь. Своим талантом ты пошел в маму, это точно, — твердо сказал Сириус. — Однако тебе не хватает опыта настоящей, свободной жизни, — продолжил он. — Тебе необходимо отправиться дальше. Но — одному. Я уже немолод для того, чтобы сопровождать тебя, а тебе нужны ровесники. Свободомыслящие, раскрепощенные, как ты. Твоя мать мечтала однажды, когда ты вырастешь, отправиться туда всем вместе. Но не сложилось, — Сириус опустил глаза. — Сириус, а чем ты займешься? — Гарри вопрошающе уставился на крестного, закусив губу. — Я поеду автостопом по Америке. Буду путешествовать, как Керуак, — Сириус издал смешок. Гарри довольно улыбнулся — крестный успел ознакомиться с подложенной им книгой. — А когда продам дом, куплю бунгало где-нибудь на берегу моря. Для нас. Через неделю Гарри стоял в аэропорту Хитроу со скромным чемоданом, наполненном немногочисленными пожитками. Сириус улетел чуть раньше, крепко обняв крестника и поцеловав в щеку на прощание, отчего тот весь зарделся. — Мы еще обязательно увидимся, — сказал Сириус напоследок, с улыбкой взъерошив Гарри волосы. — Поживешь с годик в Европе, пока я буду обустраиваться, а потом приезжай ко мне в Америку. Заживем новой, счастливой жизнью. Я напишу тебе сразу по прилету. Удачи, Гарри. — Удачи, крестный. Последние месяцы были лучшими в моей жизни. Я буду скучать, — Гарри напоследок вгляделся в лучистые глаза крестного, окруженные сеткой мелких морщинок, пытаясь запечатлеть в памяти ставшее таким родным за прошедший год лицо. Затем объявили начало посадки на рейс до Нью-Йорка, и Сириус вприпрыжку побежал к стойке паспортного контроля, смешно шлепая своими сандалиями не по погоде и каждые несколько шагов оборачиваясь, чтобы помахать Гарри, чем сильно поднял ему настроение. Вспомнив этот момент, Гарри снова не удержался от улыбки, и его волнение от мыслей, что он направляется в другую страну совсем один, немного отступило. — Объявляется посадка на рейс Лондон-Париж, — механический голос, донесшийся из динамиков, вырвал Гарри из его мыслей. Ну что, добро пожаловать в новую жизнь? Гарри оживленно зашагал в сторону милой дамы у стойки, думая, что его мечты начинают сбываться.

* * *

В ногах правды нет. Зато в промокших ногах вся правда. Неприглядная и скользкая, хлюпающая так, что слышно на противоположной стороне улицы. Правда в том, что паренёк, только приехавший в этот большой незнакомый город, ни словом не мог перекинуться с его жителями. Он пробовал объяснять, что ему нужно найти Латинский квартал, но мокрые как лягушки жители Парижа лишь квакали «Жэ нэ парль па англе», а когда он протягивал подмокшую бумажку с размытыми очертаниями того, что все меньше напоминало адрес, могли лишь понимающе покивать с умным видом и, продолжая раздражающе поквакивать, ткнуть пальцем куда-то вперед. Или в сторону. Или назад. Делать было нечего — приходилось идти, куда послали. Нет, французский язык его не раздражал в принципе, но в те неприятные и холодные минуты Гарри ненавидел весь белый свет. Точнее сказать, серый и промозглый свет. И донельзя тусклый. А ещё размытый, прям как те буквы на бумажке, что ему сунул крестный Сириус перед отъездом. Он чувствовал себя тонущим в Атлантике Титаником — совершенно незнакомая и весьма недружественная среда грозила поглотить его с головой, не оставив и намёка на существование человека по имени Гарри Поттер. Вот и айсберг нарисовался — на вид чистейший лёд. Забавно, обычно корабли налетают на айсберги, а тут вышло наоборот — он врезался в несчастного потерянного туриста с такой силой, что оба в буквальном смысле ушли под воду. Говоря нелитературным языком, неуклюже шлёпнулись прямо в середину огромной лужи. — Merde! — рассерженно кинул человек, неловко пытаясь слезть с распростёршегося под ним Гарри. Поднявшись на ноги, он протянул руку, помогая тому встать. — Pardonnez-moi. (1) Гарри принял помощь, чувствуя себя окончательно разбитым. — Да уж точно «merde»! Что вы, не стоит извиняться, отвратительность этого дерьмового дня должна была рано или поздно достигнуть своего апогея, — пробормотал он, провожая расстроенным взглядом ручейки, вытекающие из его портфеля. Гарри в тот момент было уже абсолютно всё равно, поймет ли его речь сбивший его с ног незнакомец. — Паршивый денёк выдался? Гарри удивленно уставился на незнакомца, который невозмутимо занимался выпрямлением погнутых спиц на своем зонте. На вид ему было не больше двадцати лет. Выглядел тот как типичный студент, каких Гарри видел немало в своем родном Литтл-Уингинге, а мелкие детали придавали его образу ту самую знаменитую французскую утонченность: нарочито взъерошенная светлая челка, расстегнутая верхняя пуговка на идеально-белой рубашке, однотонный чёрный свитер поверх неё, придающий наряду стильную многослойность, чёрные классические брюки, отглаженные таким образом, чтобы на них не было стрелок, шерстяное пальто длиной чуть ниже колен с рисунком «ёлочка». Последним штрихом, выдающим в незнакомце студента, служили туфли пенни-лоферы, из прорезей которых выглядывало по монетке. Похоже, студент спешил на экзамен. — Неужели в этой стране кто-то говорит по-английски? — неверяще воскликнул Гарри. — В этой стране достаточно людей, говорящих по-английски, а если вы их не встретили, значит, не там искали. Но вам тут не Британия, и никто не обязан говорить с вами на английском. Вы, англичане, слишком зарвались, — немного обиженно ответил студент, гордо вздернув подбородок. — Вы возомнили, будто весь мир должен говорить на вашем языке, ведете себя как дома, не имея на то никаких оснований. Да ещё и требуете, чтобы вас понимали и принимали! Вы насаждаете по всему миру свою культуру, а между тем сами понять других даже не пытаетесь! Но здесь, во Франции, у нас достаточно сил, чтобы противостоять этому! И если вы собираетесь жить здесь, будьте добры выучить французский — между прочим, величайший из языков, на котором писали свои поэмы Бодлер, Верлен, Рембо и многие другие гении... Гарри с трудом вклинился в возмущённый монолог: — Послушайте… Да позвольте же мне сказать! Я очень уважаю французскую культуру и литературу в особенности. А стихи Артюра Рембо и вовсе эталон поэзии для меня. И я совершенно не пытался вас унизить или обидеть. Дело в том, что я только что приехал в Париж и не успел ещё освоиться. Извините, если задел вас. У меня сегодня был тяжёлый день, поэтому я немного вспылил. От сказанного Гарри незнакомец немного смягчился: — В таком случае и я прошу меня простить за то, что сбил вас с ног. Может быть, я смогу как-нибудь загладить свою вину? Хоть в речи незнакомца и слышался заметный французский акцент, английским языком тот владел весьма неплохо. — В таком случае, не подскажете, где находится Бит Отель? Вы ведь знаете такой? Он должен быть на улице Жи-ле-Кёр. Стоило Гарри упомянуть название отеля, как отношение француза резко переменилось. Его лицо приобрело брезгливое выражение, каким Гарри не раз одаривали в родной Великобритании, когда он, путешествуя автостопом с Сириусом, пару раз случайно захаживал в фешенебельные районы чуждого и неуютного Лондона. Взгляд, каким смотрят на жалких нищебродов богатенькие выскочки, ни разу в жизни не замаравшие руки простым ручным трудом и не заработавшие сами ни копейки. — Наслышан об этом притоне, — ядовито выплюнул он. — Идите туда, — француз ткнул рукой в направлении, откуда сам держал свой путь, — до фонтана Сен-Мишель. За фонтаном свернете в узкий проулок, это улица Жи-ле-Кёр. Идете по ней, никуда не сворачивая, пока не упретесь в развилку, на развилке поверните направо. Затем он сунул руку в карман, что-то ища. Вытащив из кармана портмоне, достал оттуда несколько купюр и быстро сунул их в руку Гарри. — За причинённые неудобства, — и, не дав Гарри и рта раскрыть, случайный собеседник посчитал разговор оконченным и поспешно ретировался. Гарри ошарашенно посмотрел французу вслед, наблюдая, как тот проворно лавирует между прохожими, изящно приподнимая зонт, чтобы никого им не задеть. Ему была не очень приятна та ситуация, в которой он оказался, но, с другой стороны, деньги лишними не были, да и бежать за быстро удаляющимся французом не хотелось. Так что Гарри сунул купюры в карман и пошёл искать заветную улицу. После чёткого объяснения ему не составило особого труда выйти на улицу Жи-ле-Кёр, а там и сам отель найти было не сложно. Здание по адресу Жи-ле-Кёр, 9 было более чем неприметным. Деревянная облицовка, выкрашенная на скорую руку, кое-где отставала от фасада. Краска непонятного бурого цвета потрескалась и облупилась. Её не обновляли уже давно и, кажется, не собирались — не видели особой нужды. Хуже всего были стёкла: грязные, кое-где потрескавшиеся, они, казалось, потеряли свою способность пропускать солнечный свет внутрь помещения. Вывески на отеле — а это был именно отель — не было, но он и не нуждался в представлении, потому что любой, хоть раз слышавший о разбитом поколении, шёл сюда, словно паломник, зная каждый уголок наизусть ещё до прибытия. Конечно, если говорить начистоту, то легенда о паломничестве творческих людей предназначалась для ушей романтиков. Гарри прекрасно понимал, что на деле всё было несколько иначе — вывеска отсутствовала на фасаде здания, потому что названия у отеля не было. Оно появилось гораздо позже открытия гостиницы и никогда не было официальным: просто однажды Грегори Корсо (2), снимавший там комнатку вместе со своими друзьями-битниками, назвал её «Бит Отелем» — в честь людей, сделавших его популярным. Название прижилось, и иначе, чем «Бит Отель», эту дыру в самом сердце Парижа больше не называли. Улочка, на которой приютилось здание, была узенькой, типично парижской, средневековой. Она начиналась у улицы Сен‑Андре и тянулась до набережной Августинцев у Сены. Большинство домов здесь были серенькими и такими же невзрачными, как их звёздный сосед, но в этом и заключалась львиная доля привлекательности этого места. Во-первых, из-за неприглядности улочки и стоящих на ней построек, цены на проживание в Отеле были низкими, едва не самыми низкими в городе. Это был отель так называемого тринадцатого класса, едва достигавший минимальных стандартов безопасности и чистоты, но битники никогда не отличались особенным гедонизмом — они были иным, новым видом богемы. Во-вторых, выгодным было расположение гостиницы — отсюда было рукой подать до «Пале», «Кафе искусств», «У Жана», «Пиджоло»… Более того, в округе было предостаточно мелких радикальных издательств, готовых взглянуть на рукописи местных юных дарований, и букинистических магазинчиков, представляющих собой рай для писателей. А ещё здесь можно было сравнительно легко достать наркотики. Гарри опустил полупустой чемодан на мощёную брусчаткой улицу. Вещей у него было всего ничего, да и те, что были, не отличались особым качеством или красотой. Даже незаменимой в писательском быту печатной машинки у него не было — впрочем, он рассчитывал приобрести её, как только устроится в отеле и продаст несколько рукописей. Гарри абсолютно не был удивлён внешним видом отеля или мрачной узкой улочкой, на которой он расположился, — благодаря рассказам Сириуса, он представлял Латинский квартал именно таким. Наручные часы показали полдень. Писатели, утомлённые поздними блужданиями в поисках музы, вероятно, спали, но ближе к ночи — Гарри уже представлял себе эту картину — они наденут свои щёгольские пиджаки, чёрные водолазки с высоким горлом, и польются из чёрных провалов парадных на освещённую рыжими фонарями улицу в поиске новых впечатлений и вдохновения… Гарри отогнал от себя навязчивые фантазии, решив, что сегодня же увидит всё своими глазами, поднял с асфальта чемодан и зашёл внутрь девятого дома по Жи-лё-Кёр.

* * *

Хоть Гарри и достался худший из сорока двух гостиничных номеров, ему всё-таки повезло — иногда отель приходилось бронировать за несколько недель как минимум, а он умудрился занять комнату, только приехав в Париж. Утомлённый путешествием, он даже не заметил убогости комнатушки. Впрочем, ему было не привыкать — значительную часть своего детства Гарри провёл в каморке под лестницей, где чудом умещалась крошечная кровать. Нельзя сказать, что родственники, приютившие его в этой каморке после смерти родителей, были грубы к нему — нет, Петуния и Вернон просто не проявляли к племяннику никаких чувств. Исключением из правила был их сын Дадли, уж он-то знатно доставал кузена, но Гарри не принимал это на свой счёт — большой Дэ придирался буквально ко всем и каждому, кто уступал бы ему в росте и весе. На отсутствие окон в комнатушке Гарри и вовсе не обратил внимания, проигнорировал он и затхлый запах вместе с грязью. Гарри был счастлив, потому что был наконец свободен. Из-за двери не появится тётушка Петуния, заставляя идти готовить обед. Дядя Вернон больше не спрячет от него писем Сириуса. В комнате внезапно не возникнет Дадли, горящий желанием засунуть сводного брата головой в унитаз. Свобода пахла сладко и, к счастью Гарри, даже перебивала запах старого постельного белья. Он разлёгся на кровати, глядя в надтреснутый, пузырящийся от воды — вероятно, когда-то номер затапливали соседи сверху — потолок. Мысли о людях, занимавших комнату до него, накатывали тёплой волной, поднимая из глубины души искренний ребяческий трепет. Закрыв глаза, Гарри представил себе строгого Берроуза (3), сидящего за столом — при полном параде, в рубашке, галстуке и пиджаке, он клевал хищными тонкими пальцами печатную машинку, выстукивая рваный ритм своих произведений. На кровати, из дыма, витающего в воздухе, сплёлся Аллен Гинзберг (4) — с растрёпанными, словно со сна, волосами и блуждающей мечтательной улыбкой на губах. К косяку двери прислонился Грегори Корсо, болтающий с Синклером Бейлизом (5). У воображаемого окна — в его номере окна, без всяких сомнений, были — задумчиво застыл Брайон Гайсин (6), мечтая, вероятно о своей следующей великой картине, которую можно было бы изменить с помощью метода разрезок... Образы их произведений, их вдохновение, их музы, настигавшие их в этом самом месте, вместе и поодиночке, сплелись в нерасторжимый клубок из истин и верований и ударили Гарри, попытавшегося сделать вдох, в самую грудь! Так он и лежал, пытаясь отдышаться, очнуться от внезапного видения, рассматривая убогое убранство комнатушки. А когда раскатистое биение сердца затихло, успокоилось, он достал из кармана небольшой блокнот и принялся писать огрызком карандаша. Он писал и писал до поздней ночи, пока, уставший от переезда и нахлынувших на него чувств, не забылся в спокойном сне без сновидений ближе к вечеру. Выполнить данное себе утром обещание и посетить Латинский квартал, когда загорятся рыжим огни, Гарри в тот день так и не смог. Но Гарри наконец-то был свободен. А это значило, что его невыполненные обещания могли навредить только ему самому и никому больше. И это его полностью устраивало. * * * Проснулся Гарри Поттер уже утром следующего дня от шума, раздававшегося, казалось бы, отовсюду. Стены у его комнатки — да и у всего здания — были картонными, и любое громкое слово в соседнем номере мгновенно становилось достоянием общественности. Более того, Гарри окружили запахи готовки: стекаясь из комнат справа и слева, а также из тех, что расположились выше и ниже по лестнице, они смешивались и представляли из себя такую зловонную какофонию, что новый постоялец, не удержавшись, громко чихнул и широко улыбнулся. Да, всё это дурно пахло, но наконец-то у Гарри была своя собственная комната, где его никто не побеспокоит, пока он сам того не захочет. В дверь постучали. Решив, что хотел этого сам, Гарри ловко соскочил со скрипучей продавленной кровати и поспешил открывать. На пороге оказалось двое рыжих, насколько Гарри мог судить в полумраке узенького коридора, парней. — Привет! Мадам Рашу сообщила нам о новом постояльце. Вот, забежали познакомиться и угостить кое-чем, по старой доброй традиции, — один из них помахал небольшой коробочкой, которую держал в руке. Не дожидаясь, пока Гарри пригласит их войти, они мягко вытеснили его из дверного проёма и через несколько секунд уже стояли в комнате, рассматривая обстановку. В неярком свете лампы, горевшей в его номере, Гарри смог отчётливее рассмотреть парней. Они оказались близнецами — высокими (Гарри всё казалось, что они в любую секунду могут задеть макушками сиротливо висящую под потолком лампу) и чем-то неуловимо располагающими к себе. — Всегда подозревал, что эта комнатёнка самая гнусная во всем отеле, — сказал один из близнецов, свойски устраиваясь на кровати. — Нужно бы поболтать с мадам Рашу — негоже приветствовать свежую кровь такими захудалыми апартаментами, — тут же подмигнул Гарри второй. — Если что, мы в двадцать пятой, на третьем этаже. Там целых два окна. — И присохшая к кровати сперма Гинзберга, — обнажил ровные белые зубы первый. — Они с Корсо снимали эту комнату осенью 1958-го. Зная, как часто мадам Рашу убирает в комнатах, я бы не удивился, если бы она действительно была там. Гарри фыркнул, смутившись от таких неожиданных откровений. Но ни один из близнецов не заметил его минутного замешательства. — Тебя как зовут-то? — Гарри Поттер, — представился Гарри, неловко застыв у двери и не зная, закрыть её или оставить открытой. Второе показалось невежливым, словно ему хотелось, чтобы близнецы поскорее ушли, поэтому он решительно прикрыл створку и подошёл к покосившемуся письменному столу. — Фред и Джордж Уизли, — представился за обоих близнецов один из них. Кто есть кто, всё ещё оставалось загадкой для Гарри. — Я — Фред, — подсказал второй, и Гарри мысленно отметил их одежду, чтобы не спутать. — Джордж, мне кажется, мы хотели сделать небольшое подношение нашему новому другу? Джордж довольно откинул крышку коробочки. На дне оказалось несколько листов сигаретной бумаги и парочка фильтров. Он достал из внешнего кармана рубашки небольшую машинку — Гарри не помнил, как она называется — и буквально за несколько секунд скрутил себе джойнт. Протянув его оторопевшему Гарри, Джордж принялся за скручивание второго. — Нет зажигалки? — спросил Фред, наблюдая за растерявшимся Гарри. — Нет, — развёл руками он. — Ничего, сейчас сообразим, — во все тридцать два улыбнулся Фред, заставив Гарри вспомнить о плачевном состоянии собственных зубов, и потянулся в карман джинсов в поисках искомого. В рот Фреду отправился второй косяк, и он залихватски поджёг его, заливая комнату сочным сладковатым запахом. Зажигалка перекочевала к Гарри. Он покрутил ту в руках. Нет, ему и раньше приходилось курить джойнт — ещё в путешествиях с Сириусом Блэком, его крёстным. Сириус, если подумать, вообще был главным человеком, посвящавшим его во что-то новое: именно с ним Гарри словил свою первую попутку, с ним же — впервые выступил со стихами перед публикой. Апплодисменты тогда были весьма благосклонными, но Великобритания... Великобритания не была тем местом, в котором бы его безоговорочно приняли. В Великобритании, безусловно, была своя богема, но она была какой-то искусственной, потому что там не существовало свободы, не было творческого пласта из бродяг и бедняков. Не зря Анри Мюрже утверждал, что настоящая богема бывает только во Франции. Во Франции, куда и отправил Гарри Сириус, потратив свои последние деньги на билет. А вот марихуана Гарри не нравилась: то ли курил её он как-то не так, как простые сигареты, то ли его организм был каким-то неправильным, но сразу после джойнта он чувствовал себя ужасно подавленным и тревожным. Нередко его охватывало чувство паники, даже паранойи, которое невозможно было объяснить логически. Но принесенный в дар косяк он всё-таки зажёг. — Хорошая трава, — расслабленно пробормотал Джордж, растягиваясь на чужой кровати. Фред согласно кивнул. Они оба казались преувеличенно довольными, но что-то подсказывало Гарри, что для Фреда и Джорджа одного джойнта маловато, чтобы почувствовать себя хорошо. Гарри осторожно раскурил косяк. Близнецы ему нравились, но сейчас хотелось, чтобы они ушли — тогда Гарри смог бы спокойно отложить недокуренный джойнт и заняться чем-то полезным. Например, разложить стоящий у стены чемодан. Какой бы привлекательной не казалась Гарри богемная и несколько расхлябанная жизнь литературной тусовки Парижа, ему нравился порядок. Тётя Петуния с самого детства приучила его к этому, да и жизнь в каморке под лестницей не оставляла других вариантов: или ты побеждал хлам, или он побеждал тебя. Поэтому сейчас Гарри бросал беспомощные взгляды то на часы, то на чемодан, пока Фред и Джордж не засобирались уходить. — Ещё увидимся, — Джордж ощутимо опустил руку на плечо Гарри и сжал его в железных тисках. «Должно быть, занимается каким-то спортом» — с завистью подумал Гарри. — Увидимся, — вслух произнёс он, улыбнувшись и помахав косяком, зажатым между пальцев. — Спасибо за тёплый приём. Ещё раз осклабившись в ослепительной улыбке, близнецы откланялись и испарились из комнаты.