Париж, 68

Стояла глубокая ночь, а Гарри все никак не мог уснуть. То ли беспокойство от выкуренного утром джойнта не давало, то ли нервное возбуждение нескольких последних дней сказывалось. Полдня он занимался тем, что разбирал свой чемодан, половину которого занимали бесконечные огрызки листиков с его зарисовками, обрывками идей и незаконченными стихами. Остальные полдня он маялся от скуки, то перечитывая уже наизусть знакомые поэмы Гинзберга, то бездумно пялясь в стену с выцветшими и местами отваливающимися викторианскими обоями бордового цвета с черным орнаментом. Гарри заметил, что, если на них долго смотреть, черные контуры орнаментов будто бы начинали немного колыхаться, как цветы на ветру. Он даже попробовал написать новый стих, но выстрадалось нечто странное и неоднозначное: Мои мысли — тонкие нити, Запутанные слова, Перекрученные. На них тонкие узелки сомнений, Неудавшихся влечений. Ими связаны мои руки, Мои связки, я нем как рыба. Ближайшая ко мне суша — Остров сбывающихся сновидений. Я не ступлю на эту землю, Лучше пусть проглотит меня пучина, Я буду ночью светить. В голове была каша из впечатлений вчерашнего дня, сдобренная недоумением и страхом по поводу ближайшего будущего. Куда двинуться дальше? Где искать издателя? Нужен ли он будет издателю вообще? Слушая незнакомые голоса соседей за стенкой и пытаясь разобрать, на каком языке они разговаривают, Гарри чувствовал себя катастрофически одиноким. Да еще дождь, заперший его в четырех стенах, казалось, так и хотел поглотить никому не нужного и не известного приезжего. А остров сновидений вообще всплыл откуда-то из глубин подсознания, напоминая Гарри о его любимой детской книге «Хроники Нарнии». Сначала Гарри не понял, почему его посетило именно это воспоминание. А потом до него дошло: остров сбывающихся сновидений — это и есть номер отеля, в котором Гарри остановился. Как там было написано? Что-то вроде: «ни в коем случае не перепутайте, на острове сбываются не ваши желания, но ваши сны, какими бы кошмарными они не были». Тот остров всегда был погружен в непроглядный мрак, прямо как комнатка Гарри, лишенная окон и освещаемая лишь единственной тусклой лампой. Как же спастись с острова? Только на корабле. Но есть ли у тебя корабль, Гарри? Ведь если нет, ты целую вечность проведешь в своих кошмарах, от которых нет спасения. Гарри показалось, что от непрерывного стука дождя у него попросту начинает съезжать крыша. Погода все еще стояла препаршивейшая, а потому за весь день он покинул комнату только однажды, когда сильно проголодался. Он, как рыба, переплыл через дорогу к скромному кафе в доме напротив — а потом тем же путем уплыл обратно. Ну хотя бы после сытного ужина его самочувствие и настроение улучшились. Может быть, и не нужен был ему этот корабль? Остаток вечера Гарри провел полулежа в своей кровати, облокотившись головой на холодные металлические прутья. Он вновь и вновь перечитывал свои практически заученные наизусть строки. В полумраке комнаты было комфортно, а для того, чтобы разобрать первые строчки стихов, света особо не требовалось. Из-за отсутствия в комнате окон граница между днем и ночью была практически стерта, а потому Гарри, глянув на время в очередной раз — часы показали без четверти восемь, — решил больше не маяться от скуки, а лечь поспать. Вот только сон не принес желанного успокоения. Стоило Гарри закрыть глаза, как в его сон нагрянул блондин, который сбил Гарри с ног днем ранее. Тот швырял в Гарри деньгами и называл бездарным поэтом, требуя ехать обратно в свой Лондон и не позорить Францию. Потом блондин скинул с себя одежду и превратился в акулу. А лужа неожиданно увеличилась в размерах и превратилась в реку. И Гарри пытался по ней уплыть от акулы, но она его уже практически достигла… Тут Гарри проснулся. В комнате было ужасно жарко, он весь вспотел, простыни и одеяло тоже были мокрыми. Пришлось вставать и идти в душ. А после душа, завалившись обратно в постель, Гарри понял, что в этот раз ему не удастся уснуть так быстро. Промучавшись от бессонницы пару часов, Гарри решил немного прогуляться. Он поднялся с кровати, по привычке заправил одеяло натренированным до автоматизма движением — спасибо строгому воспитанию тетки Петуньи! Постоял немного над идеально взбитой подушкой и ровно уложенным одеялом, поминая родственницу добрым словом, а потом вдруг запрыгнул на кровать, сдернул с нее одеяло, и, скомкав, швырнул его обратно. После этой ребяческой выходки Гарри с довольным видом натянул на себя брюки, любимый свитер и куртку и поспешно вышел из номера. Он сам не знал, куда и зачем держал свой путь. Проходя мимо вереницы одинаковых обшарпанных дверей в длинном коридоре, Гарри чувствовал себя попавшим в некий психоделический сон: ему казалось, что он все еще спит дома в своей кровати, прижимая к груди письмо Сириуса, а Бит-отель — лишь порождение его фантазии, вызванное мечтами о недостижимом Париже. Внезапно взгляд Гарри зацепился за деталь, нарушающую идеальную симметричную гармонию коридора — одна из дверей оказалась чуть приоткрыта. Поколебавшись секунду, он все-таки поддался искушению и заглянул в щелку, одержимый желанием узнать, как живут другие обитатели отеля. Гарри припал к узкой полоске света и зачарованно замер, пытаясь не выдать своего присутствия. В клубах дыма, рассеивающих тусклый свет комнаты, проступили очертания двух обнаженных женских тел. От увиденного у Гарри закружилась голова — это было слишком хорошо, чтобы быть правдой! Говоря откровенно, это был не первый раз, когда Гарри наблюдал за людьми, занимающимися сексом: как-то раз он, прогуливаясь по парку в Манчестере, наткнулся на парочку студентов, решивших, что редкие кустики у дорожки из гравия — лучшее прикрытие для их стыдливого соития (по-другому назвать это неловкое действие Гарри не мог. Впрочем, он все равно получил свою долю удовольствия — грех было не воспользоваться бесплатным шоу). Да и сам Гарри далеко не был девственником: он был с девушкой и раньше, а вместе с тем случаем в Хэмпшире, когда ему подрочила дочка водителя, отошедшего вместе с Сириусом в магазин, можно сказать, что девушек было даже две. Гарри провстречался со своей одноклассницей какое-то время сразу после окончания школы, но это длилось недолго. И нельзя было сказать, что она его не привлекала физически, но Гарри всегда беспокоило смутное ощущение, как будто все происходило так, как должно было, но не так, как ему самому хотелось. И он пытался сам себе ответить на вопрос, в чем же именно было дело. В ее предельной зажатости? В недостатке инициативы? Пожалуй, и в том, и в этом, и еще в миллионе деталей, складывающихся в один удручающий паззл. Как говорил Сириус: «Такие девушки вырастают для единственной цели — множить людской род и воспитывать потомство, другим вещам их не учат». Крестный всегда был для Гарри источником житейской мудрости. Хорошо, что Сириус наставил его на путь истинный. Рассказал, что бывает и по-другому, причем в настолько подробных деталях, что уши Гарри горели еще неделю! А визуальное подтверждение словам крестного Гарри сейчас мог наблюдать из своего ненадежного прикрытия. То, что происходило на глазах у него в данный момент, определенно разрушало все его старые представления о сексе своим бесстыдством и откровенностью. Одна из девушек — блондинка с очень светлой кожей, внешность которой можно было охарактеризовать скорее словом «интересная», нежели «красивая» — лежала головой на подушке, ее длинные волосы скользили по хрупким плечам и окутывали волной маленькие белые груди, придавая ей сходство с русалкой, вышедшей на берег под покровом ночи, чтобы предаться развратной человеческой любви под светом луны. Вторая девушка была ее полной противоположностью, что придавало ощущение сюрреалистичности происходящего. Ее кожа оттенка бронзы мягко переливалась в свете ночника, а каштановые кудри, разметавшись, прилипли к влажным от пота бедрам русалки. Она нависала над раздвинутыми ногами тихо постанывающей партнерши, неспешно двигая головой в ритме, известном лишь им двоим. К сожалению Гарри, происходящий танец страсти был недоступен его взгляду. Зато со своего наблюдательного пункта он прекрасно мог оценить в профиль покачивающуюся смуглую грудь и крепкие бедра с напряженными икрами. Очертания фигур девушек вызвали у Гарри ассоциацию с увиденными в историческом музее статуями: смуглая девушка была похожа на творение египетских мастеров, а полупрозрачная и невесомая фигура русалки напоминала легкие и воздушные работы римских скульпторов. Раздался протяжный девичий стон. Белые тонкие руки сжали простыни, тело русалки напряглось. Гарри тоже напрягся. В куртке ему было невыносимо жарко, наверное так же, как в космическом скафандре где-нибудь в Сахаре — и зачем он вообще надевал ее? Смуглая шатенка с силой сжала бедра партнерши, не позволяя той отстраниться и ускоряя темп. Единственным звуком, наполнявшим комнату, было громкое сбивчивое дыхание русалки. Через минуту по ее телу прошла конвульсия, ознаменовавшая финал представления для Гарри. Он уже хотел развернуться и уйти, но оказалось, что это был всего лишь антракт. Русалка вдруг приоткрыла глаза, приподнялась на локтях и потянула шатенку на себя, перехватив ее запястья. — Роми, иди ко мне… Во время долгого и чувственного поцелуя руки русалочки торопливо перемещались по бронзовому телу, опускаясь все ниже, отчего «Роми» прерывисто задышала и начала исступленно прижиматься и тереться о тело своей партнерши, словно стараясь продлить эти прикосновения как можно дольше. Она стонала «Лу-у-на», незаметно смещаясь все выше, отчего ее полная грудь оказалась прямо напротив лица русалки, которая тут же начала исступленно прихватывать и облизывать соски. Затем русалка прервалась, вопросительно посмотрев на Роми. — Давай?.. Роми кивнула, после чего Луна торопливо соскользнула на подушке вниз... Ох, щеки Гарри заполыхали от увиденного: Роми оказалась сидящей на кровати таким образом, что голова Луны очутилась прямо под ее бедрами! При этом она так выгибалась и так громко стонала, что Гарри остатками разума удивленно подумал, почему на такое представление не сбежался весь этаж? То ли обитателям отеля это было неинтересно в принципе, то ли подобные занятия для них были привычны. Больше Гарри не мог выносить это зрелище, поскольку сильно рисковал выдать себя несдержанным стоном или шумным дыханием. Поэтому он развернулся, и, стараясь не шуметь, почти бегом ринулся в свою комнату. В комнате он наконец снял проклятые тесные брюки, упал в кровать и быстро довел себя до разрядки. Больше бессонница в ту ночь его не мучала.

* * *

Гарри потянул на себя резную дверь, инкрустированную разноцветными стеклышками, которые складывались в простенький витражный рисунок. Из теплого нутра кафе «Пиджоло», расположившегося в самом сердце Латинского квартала, его обдало дыханием вседозволенности и разврата. Да, свобода была всюду: она расселась в откровенной позе на высоком барном стуле, притаилась в самом мрачном углу заведения со стаканом крепкого виски, растеклась по стене небольшого коридорчика, ведущего к уборной, под жаркими руками случайного ухажера… Гарри сделал шаг внутрь, подталкиваемый обоими Уизли с двух сторон. — Добро пожаловать в рай, — Фред сжал правое плечо Гарри в стальных тисках, направляя прямо к столику на четверых. Вообще, столиков в заведении было не слишком много — чуть больше дюжины, а уютный полумрак, созданный приглушенным мерцанием светильников на стенах и столах, делал атмосферу доверительной и крайне интимной. В «Пиджоло» играли джаз — живая музыка наполняла теплом и трепетом все существо Гарри. Пианист лениво бегал пальцами по черно-белым клавишам, заставляя инструмент звучать особенно сладко. Мелодия была известной, играли «Caravan» Дюка Эллингтона. Разумеется, в исполнении одного лишь рояля композиция не звучала так же сочно, как в полновесной оркестровой аранжировке, но пианист был хорош — это понимал даже Гарри с его более чем скудными познаниями в области джазовой музыки. Непривыкшие к полумраку помещения глаза выхватили столик в углу, освещенный небольшим светильником под рыжим абажуром. Его занимали две симпатичные девушки. Девушка повыше, teddy boy (1), одетая в сюртук с двойным воротником и узкие черные брюки, наклонилась через стол к своей собеседнице, нашептывая что-то ей на ухо. Гротескные тени, что отбрасывала лампа, придавали ее лицу какой-то хищной, звериной чуткости. Подруга «хищницы», наоборот, была нежна и женственна — платье легкого покроя, прикрытые в истоме глаза, слегка приоткрытые влажные губы придавали ей очарования и небезызвестного французского шарма. Рука первой девушки мучительно медленно скользила меж неплотно сжатых бедер второй — собственнически, но нежно — и время от времени исчезала под платьем. Гарри отвернулся, смутившись. — Кэти Бэлл и Габриэль Делакур, наша сладкая парочка, — прокомментировал Джордж, проследив за взглядом Гарри. — Драматичная семейная история: если мать Делакур узнает, что ее дочь трахает девчонка, скандал прогремит на весь Париж. — И им удается все скрывать, целуясь вот так, на виду у всех? Фред и Джордж синхронно рассмеялись. — Мсье и мадам Делакур жуткие снобы — им и в голову не придет заговорить с кем-то из местной тусовки. «Пиджоло» — очень надежное место, здесь все прекрасно знают, о чем можно и о чем нельзя говорить вслух. Вот почему оно пользуется таким спросом. Боковым зрением Гарри мог видеть происходящее за столиком девушек: Габриэль запрокинула голову, а Кэти впилась в ее шею требовательным поцелуем. Он почувствовал возбуждение и больно прикусил язык, усилием воли заставляя себя отвернуться. Близнецы Уизли, напротив, прекрасно владели ситуацией и забавлялись, поглядывая на его очевидное смущение. — Поверь мне, дружище, им все равно, смотришь ты на них или нет. Они так увлечены друг другом, что ни до кого другого им нет никакого дела, — хмыкнул Джордж. — Лучше скажи, что ты будешь пить? Сегодня мы угощаем, но в следующий раз — напитки на тебе. «Вот ведь рыжие пройдохи», — подумал про себя Гарри, — «они вдвоем купят мне всего один напиток, а мне придется покупать им целых два, по напитку на близнеца». Но он никогда не был особенно жадным, поэтому лишь согласно кивнул и попросил заказать ему джин с тоником. — Ты пока осмотрись здесь, — бросил кто-то из близнецов — Гарри не успел разобрать кто — и они оба подались куда-то в сторону барной стойки, утонув в волнах джаза и разливающейся в воздухе свободы. Но осмотреться, следуя совету близнецов, Гарри не успел — практически мгновенно к его столику подошел парень, держащий по напитку в руке. На его шее болталась фотокамера самой новой модели. Гарри завистливо вздохнул — фотокамеры у него не было, он даже ни разу не пробовал сделать настоящий снимок. — Привет, — поздоровался парень, широко улыбаясь. Росту в нем было всего-ничего и это Гарри показалось очаровательным — он сам был далеко не высокого роста, и люди, не смотрящие на него свысока — буквально, автоматически владели его расположением. — Меня зовут Колин, — представился он. — Я могу угостить тебя? Гарри развел руками, не зная, вежливо ли пригласить Колина за столик, не посоветовавшись с близнецами. Но парень и не стал дожидаться ответа. Он сел справа от Гарри, пододвигая к нему коктейль — забавно, тот самый заказанный близнецам Уизли джин с тоником — и одновременно делая глоток из своего стакана. — Как тебя зовут? Я раньше тебя здесь не видел, хотя я частенько захаживаю в «Пиджоло» — здесь много прекрасного материала для фотосъемки. Я фотограф, — парень с гордостью указал на свою камеру. Он казался дружелюбным. — Я — Гарри. Я и правда здесь недавно. Пришел с Фредом и Джорджем Уизли — может ты их знаешь? Колин поморщился — его небольшой веснушчатый нос забавно преобразился, покрываясь сеточкой мелких морщинок. — Почему все самые симпатичные мальчики всегда оказываются мальчиками близнецов Уизли? — Что? — Гарри встрепенулся. — Я не мальчик близнецов Уизли, я просто Гарри, их сосед по отелю. — И вы не спите вместе? — подозрительно прищурился Колин. Гарри почувствовал себя не в своей тарелке — каким бы милым не казался Колин, расспросы подобного рода от незнакомца выбивали его из накатанной колеи повседневного разговора. — Мы не… — внезапная догадка заставила Гарри подскочить на месте, лишь чудом не опрокинув принесенный коктейль. — Они что, спят вместе? Колин пожал плечами, словно мысль о сексуальной связи двух братьев-близнецов не вызывала в нем ровным счетом никаких эмоций. — Не знаю, спят ли они друг с другом, меня никогда не приглашали. Но я наслышан, что с ними развлекаются самые симпатичные мальчики Латинского квартала. Гарри ошалело уставился на Колина. — Сплетничаете? — послышалось из-за спины. Гарри обернулся и увидел отчего-то взъерошенных близнецов с тремя напитками. — Спрашиваю у Гарри, успели ли вы уложить его с собой в постель, — развел руками Колин. Гарри сердито сверкнул глазами. Ему не нравилось, когда его обсуждали так, словно его в эту секунду не было рядом — подобным в свое время грешили тетя Петуния и дядя Вернон. — Еще не успели, но все впереди, — Джордж весело подмигнул Гарри. Гарри нахмурился еще сильнее — он не слишком понимал, как реагировать на события, разворачивающиеся прямо перед его глазами. Но, видимо, по сценарию близнецов Уизли, Гарри в этой части беседы и не нужно было ничего говорить. — А сейчас — кыш, — щелкнул пальцами Джордж. — Взрослые люди будут обсуждать свои взрослые дела. Колин обиженно поднялся, забирая со столика свой стакан. Он послал Гарри тоскливый взгляд, сделавший его похожим на крохотного бездомного щенка. — Было приятно познакомиться, — расстроенно буркнул он, не глядя на близнецов Уизли, и испарился из поля зрения. — Видал? — расхохотался Фред. — Гарри просто источает феромоны, даже мелкий почуял добычу. — Мелкий? Почуял добычу? — переспросил Гарри. Музыка, изначально сладкая и мелодичная, теперь стучала по ушам, словно отбойный молоток — музыканты зарядили рок-н-ролл. Гарри почувствовал себя нехорошо. — Да Колин этот. Ему же пятнадцать всего, — Гарри недоуменно заморгал — возможно, приглушенный свет был тому виной, но на пятнадцатилетнего мальчишку Колин не был похож. — Он ошивается здесь, как он говорит, в поисках материала для съемок, но все прекрасно понимают — Колин ищет, кто бы снял его самого. Только наши ребята на такое не пойдут, они не извращенцы. Малыш сам не знает чего хочет — разочаруется, настучит фликам, а наши потом прячься из-за него по углам. — Фликам? — переспросил Гарри. Слово было незнакомым. — Полицейским. Здесь их преимущественно так называют, — пояснил Фред. — Ты совсем не знаешь французского, да? Гарри пожал плечами — французский он знал достаточно, чтобы объяснить случайному встречному, по ошибке обратившемуся к нему, что французского он не знает совсем. — Ничего, ты быстро научишься, — улыбнулся Фред и отпил из своего стакана — в нем болталась какая-то жидкость интенсивно-синего цвета. Гарри почувствовал недомогание еще отчетливее. Рок-н-ролл бил по ушам, а лица близнецов расплывались перед глазами так, что он был не в силах определить, где кончается Джордж и начинается Фред. — Что-то мне… нехорошо… — пробормотал Гарри. — Я отойду. Где у вас здесь уборная? Фред махнул куда-то в сторону барной стойки. На подгибающихся ногах обходя стоящих в проходе между столиками посетителей «Пиджоло», Гарри кое-как дошел до небольшого коридора, ведущего к уборной. Он тяжело привалился к стене, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Ноги сводило судорогой, а воздуха не хватало, чтобы наполнить легкие. Узкое пространство заполнил неизвестно откуда взявшийся ритмичный стук. Кого-то весьма качественно втрахивали в дверь туалета, и он — а это, судя по низким гортанным стонам, был мужчина — бился в нее всем телом, подмахивая партнеру. Стоны доносились до чуткого слуха Гарри так отчетливо, что заглушали даже грохочущие звуки рок-н-ролла, доносившиеся из основного помещения кафе. Дверь под телами любовников ходила ходуном, наполняя завистью Гарри, отвлекшегося от своего плохого самочувствия. За его короткую жизнь еще никто ни разу не взял его с такой же силой и страстностью, с таким же искренним нетерпением, не дающим добраться до дома и заставляющим вырывать из петель двери уборных в общественных местах. Он прикрыл глаза и в красках представил происходящее за стеной: мужчина постарше прижал совсем юного смазливого мальчишку к двери, нависая над ним и упираясь руками в дверь по обе стороны от паренька, в поисках точки опоры. Ноги младшего тисками сжимали его бедра и, вероятно, оставляли синяки. Младший был обнажен: джинсы валялись у умывальника, одна их штанина промокла в накапавшей из него луже. На расстегнутых рубашках отсутствовало несколько пуговиц. Брюки мужчины болтались на щиколотках, и массивная пряжка ремня то и дело со звонким «блямц!» билась о каменный пол... Покрытые мелкими родинками руки юноши царапали плечи, оставляя красные следы в форме полумесяцев. Мужчина впивался в мальчишечьи губы жестким поцелуем, царапая щетиной подбородок, а мальчишка в ответ протяжно стонал старшему в рот, поджимая пальцы на ногах от сводящего с ума возбуждения... Дверь резко распахнулась, стукнувшись о стену — фантазируя о двух занявших туалет мужчинах, Гарри потерял счет времени. Рука его неоднозначно лежала поверх штанов, и вышедший из туалета мужчина иронично ухмыльнулся, заправляя рубашку. — Подожди меня, cherie, — послышалось из туалета. Оттуда вышел второй нарушитель общественного порядка. Он обнял своего мужчину за талию со спины. Наконец, его глаза встретились с глазами стоящего в коридоре Гарри, и лицо осветила кривая улыбка. — Понравилось? — фыркнул он с отчетливым французским акцентом, смотря прямиком на напряженную выпуклость его штанов. — Что, прямо ТАК понравилось? Cherie, устроим мальчику праздник? Смотри какой милый, зеленоглазый. Cherie грубо ухватил развратного паренька за ворот рубашки. — Идем уже. Хватит с тебя приключений, — грубовато ответил он, и оба зашагали прочь из коридора. — Париж — это праздник, который всегда с тобой! — только и успел гоготнуть паренек, прежде чем схлопотать подзатыльник от своего партнера. Гарри потер виски. Это было слишком. Нет, ему нравилось: атмосфера свободной любви и секса, возбуждение, парящее прямо в воздухе, бьющий по ушам джаз… но единственное, чего сейчас хотелось — закрыться в комнате и писать. Живот болезненно свело. В несколько шагов Гарри дошел до туалета, где его вывернуло. — Ça va? — над Гарри кто-то склонился, похлопывая его по спине. Желудок опять неприятно скрутило, и его снова вывернуло. — Черт, — тихо выругался он, отматывая туалетной бумаги и вытирая ею рот. Выбросив использованную бумагу в мусорное ведро, он нашел в себе силы обернуться. Симпатичный круглолицый и светловолосый незнакомец нависал над ним, уперев руки в колени. — Этот сексуальный британский акцент, — мечтательно покачал головой незнакомец — сам он говорил на идеальном английском и, судя по произношению, приехал из Америки. — Колин сегодня просто презвошел себя. Ты как, в порядке? — Не знаю, — буркнул Гарри, прижимаясь спиной к унитазу — Гарри не чувствовал в себе достаточно силы, чтобы встать, к тому же, в любой момент его снова могло вывернуть. — Почему это Колин превзошел себя? — Наркотик в твоей выпивке, — собеседник пожал плечами, словно наркотики, подсыпанные в напитки, были делом житейским. Гарри вздохнул — Париж населяли сумасшедшие, было бы чему удивляться. — Он уже достаточно долго не может найти партнера, — продолжил незнакомец. — Возможно, поэтому он попробовал подсыпать тебе наркотик. Не держи на него зла, Колин хороший мальчик. — Не думаю, что наркота смогла бы заставить меня в него влюбиться, — раздраженно проворчал Гарри. Собеседник неожиданно рассмеялся — громко и искренне. — Не влюбиться, — все еще широко улыбаясь, объяснил он. — Просто секс. Секс лучше, чем любовь. Поразмыслив, он протянул Гарри руку: — Меня зовут Захария Смит. Поднимайся, я помогу тебе дойти домой. Где ты остановился?

* * *

По пути домой (Гарри быстро привык называть Бит-отель таким образом — здесь он впервые в жизни чувствовал себя на своем месте) новый знакомый успел немного рассказать о себе: оказалось, они с Гарри были ровесниками, а еще Захария действительно приехал в Париж из Америки, а точнее, из города Милуоки, который находился на севере США в штате Висконсин. Всю недолгую дорогу до отеля он рассказывал о своем дорожном путешествии по Соединенным Штатам, которые он успел исколесить на своем Харлее от Великих Озер на севере до шумного и многолюдного Нью-Йорка на востоке, от бурно растущего и богатеющего Майами на юге и до самой Калифорнии, куда он добирался через череду захолустий южных и западных штатов: Алабамы, Миссисипи, Арканзаса, Оклахомы, Техаса, Нью-Мексико, Аризоны. Нью-Йорк Захарии не очень понравился, он отозвался об этом городе как о «холодной глыбе льда, где живут скучные люди, у которых кроме работы в голове больше ничего нет». В Нью-Йорке Захария снимал комнату в самом поганом отеле из когда-либо им виденных. Отель, расположенный в небоскребе, напоминал гигантский термитник или улей, так как кишел от земли и до небес мерзкими насекомыми — от тараканов и клопов до пауков и сороконожек, будто бы только и ждущих наступления ночи, чтобы забраться под грязные простыни и впиться в свежую плоть. Впрочем, обшарпанные стены, скрипящие по ночам полы и открывающиеся сами по себе окна и двери вдохновили писателя (оказалось, свои путешествия новый приятель Гарри тщательно конспектировал) на создание своей хоррор-пьесы, над которой он сейчас и работал. Из Нью-Йорка Захария поехал в Новый Орлеан, штат Луизиана — чтобы увидеть своими глазами знаменитую колыбель джаза и родину самого Луи Армстронга. Он был в целом доволен увиденным, хотя и понимал, что лучшие дни Нового Орлеана безвозвратно ушли в прошлое, оставив лишь следы былой славы, скрывающиеся теперь за фасадом из одинаковых штампованных «джаз-бэндов», похожих друг на друга, как две капли воды, и оттого совершенно пустых. Гораздо больше Захарию впечатлил следующий город — отвязный и по-настоящему живой Мемфис, где он познал все радости ночной жизни и, с его слов, «пристрастился к кокаину и хорошей музыке», а также побывал на выступлении в то время еще восходящей звезды Элвиса Пресли. Из Мемфиса Захарию понесло на запад, где, чуть не умерев по дороге от жары и обезвоживания в Долине Смерти, он словил самый самый жуткий в своей жизни бэдтрип (Гарри поинтересовался, что такое бэдтрип. Оказалось, это новое сленговое словечко из Америки обозначало негативные и неприятные переживания и видения во время действия наркотика). Само видение Захария окрестил своим первым и единственным околорелигиозным опытом: в небе над плавящейся от жары пустыней вдруг предстал гигантский, занимающий треть неба немигающий глаз с радужкой необычного цвета — голубой в центре и желтый по краям; этот глаз был похож на гейзер «Старый служака» в Йеллоустоунском парке. Захария упал прямо на проезжую часть и лежал там, лишенный возможности пошевелиться от страха, чувствуя, как глаз медленно приближается к нему все ближе и уже готов засосать его в свою ядовитую и кипящую глубину. К счастью, мимо проезжал тип на старом бьюике, который подобрал Захарию и затащил в свою машину. Он назвал Захарию конченым идиотом, но все-таки помог тому добраться до Лас Вегаса. На этом моменте рассказа Захария и Гарри дошли до дверей отеля. Гарри настолько понравился его общительный собеседник, что он не захотел расставаться, недослушав его историю. Даже желание писать немного отступило. Гарри как раз подумывал, как бы так ненавязчиво пригласить Захарию к себе, когда его размышления были прерваны: — Эй, как себя чувствуешь? Задумался о чем-то или тебе опять плохо? — Послушай, Захария, я очень благодарен тебе за то, что ты проводил меня. Может быть, ты зайдешь... — Гарри не успел озвучить свое предложение до конца. — Приятель, я с удовольствием приму твое предложение, но предупреждаю: никаких подкатов и даже намека на трах. Я вижу, как ты на меня поглядываешь, и сразу говорю, чтобы не было потом недопониманий: у меня есть бойфренд и он жутко ревнивый. Вот если как-нибудь захочешь втроем, то это можно будет устроить — он не против menage a trois, — Захария обнажил зубы в многообещающей ухмылке. — Эм-м, я… я подумаю, — неопределенно ответил Гарри, опешив от неожиданного предложения и покраснев — он и без знания французского понял, о чем идет речь. Захария безусловно был хорош собой, но его предложение Гарри не очень понравилось. — Я просто хотел пообщаться немного и послушать о твоих приключениях, — он немного помялся, закусив губу. — У меня есть бутылка скотча из Великобритании. — А еда есть? Не рекомендовал бы тебе пить на пустой желудок. Да я и сам бы чего-нибудь перекусил. — У меня остался багет и немного сыра с завтрака. — Вот и замечательно. Тогда пошли, показывай свою обитель. Увидев комнату, Захария разочарованно щелкнул языком и протянул: — Ну и дыра-а... — Зато никаких назойливых родственников, — пожал плечами Гарри и махнул рукой в сторону кровати. — Располагайся, — он открыл дверцы шкафа и вынул оттуда зеленую бутылку с белой этикеткой. — Это что, «Вильям Лоусонс»? Неплохой вечерок намечается. А бокалы у тебя есть? Гарри огляделся по сторонам: — Сервис здесь ни к черту. Посиди пока, я быстро постучусь к соседям. Думаю у кого-нибудь найдется парочка стаканов. — Окей, — Захария непринужденно откинулся на подушку и взял в руки блокнот с тумбочки: — Можно? Гарри на мгновение охватили сомнения, а потом он расслабился — новый знакомый определенно вызывал у него симпатию. — Да, там несколько моих стихов. Не суди слишком строго. — Ладно тебе, думаю, это не настолько плохо, — и он с интересом зашуршал исписанными страницами. — Я сейчас, — Гарри выскользнул из комнаты, не дождавшись ответа. В коридоре он огляделся в сомнениях: какую из дверей выбрать? Слева или справа? А может, напротив? Он еще не успел познакомиться с соседями, если не считать то ночное «происшествие» в его первый день в отеле. Впрочем, в ту дверь он стучать не хотел — ему было слишком неловко. Значит, слева. Он постучал и прислушался. В комнате явно кто-то находился, это было понятно по полоске света под дверью и по шороху шагов, доносящихся из-за нее, по едва слышному женскому бормотанию и тихой экзотической музыке, возможно, индийской. Однако ему не открыли. Похоже, обитатели комнаты не были настроены принимать посетителей. Гарри постучал еще пару раз с небольшими паузами, после чего понял, что здесь ответа ждать бессмысленно, и пошел попытать счастья дальше по коридору. Зато у следующей двери ему повезло больше — по крайней мере его точно заметили. Осторожно постучав, Гарри услышал, как за дверью сначала что-то упало, потом послышался грохот приближающихся шагов и дверь резко распахнулась. Перед Гарри предстал высокий нескладный парень с вздернутым носом и такими же непослушными темными вихрами, как у него самого. — Oui? — Parlez-vouz Anglais? У вас не найдется стаканов? — он сопроводил слова подходящим жестом. Познания Гарри во французском пока были не велики, поэтому ему ничего не оставалась, кроме как использовать язык тела. — Да-да, — закивал головой паренек, заговорив на идеальном английском, — у меня есть парочка. Сейчас принесу, — и он отлучился в глубину комнаты, оставив дверь открытой. Пока парень рылся в своих вещах, в поле зрения Гарри попались раскиданные по всей комнате книги и стоящий у входа террариум с какими-то ящерицами и лягушками. «Похоже, Париж богат на интересных личностей», — подумал он, разглядывая упитанную, покрытую мелкими пупырышками жабу коричневого цвета, гипнотизирующую его своим немигающим взглядом. Наконец любитель скользкой живности вернулся к двери с двумя стаканами. — Вот, держи. Меня, кстати, Невилл зовут. — Приятно познакомиться, Невилл. Я Гарри. Спасибо, что выручил. — Да ерунда, — отмахнулся Невилл, — можешь обращаться еще. Ты ведь недавно здесь? Ты вроде нормальный на вид, не то, что остальные, между нами говоря. Гарри мысленно посмеялся — и это говорит человек, который держит террариум в той же комнате, где спит! Впрочем, внешне он остался невозмутимым. — Я здесь пока мало кого знаю, только близнецов. — Советую тебе держаться от них подальше! Это отвратительные люди! От их безумных оргий обычно весь этаж ходит ходуном. А еще однажды они... Гарри кивал головой, продолжая играть в гляделки с жабой. Он не испытывал никакого желания развивать эту тему, поскольку ему самому близнецы в принципе нравились. К счастью (а может и нет) Невилл заметил взгляд Гарри и переключился на не менее «интересную» тему. — Хорошо, что мадам Рашу разрешила держать их в комнате. Это мой любимчик Тревор, жаба вида bufo marinus, занимает второе в мире место среди жаб по размерам. Мне привезли его из Перу. — Да, большой… — Что ты, это еще ребенок, всего лишь двенадцать сантиметров в длину! Он еще вырастет в два раза, — Невилл подошел к террариуму, просунул руку внутрь и с любовью погладил жабу по спине. Гарри передернул плечами и поморщился. Невилл этого не заметил. — Я учусь на биолога, а это мои питомцы и одновременно материал для исследований. Нет, я их не препарирую, конечно. Они же не лабораторные. Вот лабораторных можно, они все равно слишком простые и невзрачные… — Кхм… — Гарри было неловко перебивать Невилла, но разговор слегка подзатянулся, — послушай, Невилл, это очень интересно, и питомцы твои очаровательны. И я бы с удовольствием о них послушал, но у меня там гость в комнате, и я боюсь, что он меня уже заждался. — А-а, ну ладно, заходи тогда как-нибудь. — Обязательно, — Гарри натянул на лицо самую заинтересованную улыбку, на какую был способен, — в следующий раз я хочу познакомиться с твоими ящерами. Еще увидимся! Когда Гарри зашел в свою комнату, лежащий на кровати спиной к входу Захария резко вздрогнул и обернулся. — Где тебя носило? Я, кажется, даже поспать успел. — Извини, там просто… — Гарри рассказал о своей встрече с любителем зоологии. — А, любопытный тип, я люблю таких — странных. Надо будет познакомиться с ним. Ладно, наливай! Следующие несколько часов пролетели сперва за разговором о политической обстановке в мире — главным образом, о холодной войне — этот вопрос сейчас волновал весь мир. Когда зашла речь о вероятности применения ядерного оружия, Захария спросил: — Скажи, как ты думаешь, кто бы, чисто теоретически, первым развязал ядерную войну — США или Россия? Гарри в сердцах выпалил, что наверняка его первыми применят коммунисты. Захария в ответ покачал головой и тихо усмехнулся. Гарри спросил тогда о его мнении на этот счет. На что Захария ответил: — Да никто его не применит, — поймав удивленный взгляд Гарри, он задал наводящий вопрос: — А как ты думаешь, зачем, например, вашему — Британскому — правительству понадобилось ядерное оружие? — Чтобы иметь возможность сдерживать обоих агрессоров — и Америку, и СССР. — Тут ты снова глубоко заблуждаешься. Вашему правительству ядерное оружие нужно, чтобы «войти в высшую лигу», понимаешь, о чем я? У кого есть бомбы — тот и правит миром. Зачем разрушать, когда можно держать в страхе и подчинении? Главная проблема не в том, у кого сейчас есть ядерное оружие. Мы трое, — он имел в виду США, Британию и СССР, — сможем договориться. Со временем, вот увидишь. Я даже рад, что США — не единственные, у кого есть ядерное оружие. В противном случае Эйзенхауэр мог бы в одиночку уничтожить весь мир. Ты ведь замечал, что самые страшные вещи обычно творятся религиозными фанатиками? Да? А Линдон Джонсон не такой уж и плохой президент, он понимает, что СССР лучше держать в союзниках. Но наша главная проблема в том, что в будущем технологию производства ядерных бомб могут открыть другие государства, и по сравнению с уже изученным Советским Союзом там неизвестно будет чего ждать. Возможно, то, что происходит сейчас — это еще цветочки. Так что мы не в такое уж плохое время живем. — Симпатизируешь СССР? Ты коммунист, что ли? — Ты видишь термин «коммунизм» в исключительно негативном ключе. Между тем, это широкое понятие. Я троцкист. Видишь разницу? — Ну-у… в общих чертах. — Ну вот и хорошо. У тебя-то самого есть какая-нибудь точка зрения, своя, а не вбитая в голову агитацией правительства? — Я пока не придерживаюсь никакой из сторон. Мне сложно принять твои взгляды. Мне с детства прививали страх перед «красной угрозой». — Запомни — коммунизм не равно СССР. Это наша, европейская идеология, извращенная в настоящее время Советским Союзом, хотя изначально они прокладывали правильный путь. Начни изучать и наблюдать. И думай своей головой, анализируй. Здесь, в Париже, это очень ценится. — Но подожди, вернемся к ядерной угрозе. Что ты думаешь о появлении его у Китая? — А Китай погряз в своих внутренних проблемах, к тому же он — скорее проблема СССР, и для нас это хорошо. — То есть, тебя не волнует ядерная угроза до тех пор, пока она не направлена на твою страну? — Я верю в то, что человечество рано или поздно себя уничтожит. А пока мы живы, перед нами — перед каждым из нас в отдельности — стоит богатый выбор возможностей, как погибнуть — от пули бандита или от передоза морфина, от удара ножом в уличной драке или прыгнув с моста. Гарри не стал спорить с Захарией, но ему такая точка зрения показалась слишком уж невероятной и во многом возмутительной, чего только стоило высказывание о том, что владение СССР ядерным оружием — это в какой-то степени благо?! Особенно дико было слышать такое из уст американца. К тому же Захария тактично обошел стороной тему агрессии США и Советского Союза по отношению к Вьетнаму. К счастью, разговор плавно сместился на менее скользкую тему, в которой между молодыми людьми было больше точек соприкосновения — о трудностях творчества, а в особенности писательства в условиях жесткой цензуры, о зашоренности сознания людей старшего поколения, о необходимости совершать перемены в обществе, пусть и кардинальными способами. Они даже всерьез обсуждали возможность бунта во имя больших гражданских свобод: декриминализации гомосексуализма, социального равенства и искоренения расизма. За пример взяли культурную революцию в Китае, но в менее радикальной форме. Гарри чувствовал себя очень комфортно рядом с Захарией, у того был очень широкий кругозор и обширный жизненный опыт, а также легкий характер и ценная способность называть вещи своими именами. Они также обсудили поэзию — и зачитали вслух друг другу несколько произведений. Особое впечатление на Гарри произвел стих Захарии, в котором отражалась для него вся суть современного мира: Сквозь мое окно мир кажется грязным, И я бы его помыл. Но окно станет чистым, А мир останется таким же — Испачканным, как был. Даже если я возьму большущую губку И вылью океан воды, Не смыть мне позорные человечества следы На бедной несчастной Земле. Мне бы хотелось прижать ее к себе и приласкать, Но что может муравей? Утомленный после насыщенного событиями дня, Гарри свернулся клубком на кровати. Захария поманил его выше, устраивая его голову на своих коленях. Разговор незаметно свернул на тему личной жизни и отношений. Захария сидел и перебирал темные волосы, рассказывая всякие забавные и весьма похабные истории из своей сексуальной жизни, заставляя Гарри нервно хихикать. Неожиданно Захария как бы между делом спросил: — Ты гей? Гарри ожидал этого вопроса, но когда он был наконец задан, не нашелся с ответом. — Я не знаю. — Как это — не знаю? — В последнее время я уже ни в чем не уверен. — Ты же не девственник? — Нет, у меня была девушка. — А с парнем ты был? — Нет, — Гарри немного смутился и покраснел, но Захария не мог этого видеть. — Кого ты представляешь, когда дрочишь? — Захария продолжал нежно поглаживать Гарри по голове, вызывая у того легкую волну мурашек. — Девушек. Почти всегда. Но… — Гарри был уже достаточно пьян, чтобы признаться в том, что в туалете «Пиджоло» у него встал на парочку мужчин в туалете. Гарри даже осмелел настолько, что признался в том, какие фантазии его посетили в тот момент: — …И вот я слышу, как они там за дверью стонут, а дверь уборной трясется с такой силой, что кажется, вот-вот вывалится из проема. А в голове у меня картинки возникают, будто я сам там тесно прижат лицом к стенке, ощущаю спиной этот властный напор жаркого и скользкого от пота тела, слышу хриплое дыхание над ухом, ОН стягивает с меня брюки и запускает пальцы мне… ну ты понял. В этот момент я непроизвольно кладу руку на свой член, и тут дверь резко распахивается, из нее выходят двое и застают меня в таком положении. Мне было ужасно неловко, — Гарри вспомнил слова мелкого «cherie» и реакцию на них его более мужественного товарища и не смог удержаться от смеха. Под градусом начинаешь на многие ситуации смотреть иначе. Захария вдруг убрал руку от его волос и с некоторым напряжением в голосе произнес: — Сядь. Гарри был удивлен, но последовал его просьбе без вопросов. Поднявшись с колен Захарии и взглянув ему в глаза, Гарри понял, что сейчас должно произойти, и первым подался вперед. Он не испытывал ни страха, ни неловкости, только желание изучать это лицо кончиками пальцев, проверять мягкость губ и гладкость кожи и быть обласканным в ответ. Он постигал теперь личность Захарии на совершенно ином уровне, изучая реакции его тела и подтверждая свои догадки о том, что под личиной самоуверенного и отвязного парня скрывается очень нежный и внимательный любовник. Когда для поцелуев не осталось сил, Гарри, пристроившись на плече у Захарии, решил прояснить один беспокоящий его момент: — Ты вроде говорил о ревнивом бойфренде. — Я немного приврал, каюсь. Хотел посмотреть на твою реакцию. — Ну ты и свинья! — не удержался Гарри, шутливо ткнув Захарию в грудь кулаком. — Да, я и правда свинья. Поэтому не советую в меня влюбляться, — он перекатился и оказался лежащим сверху на Гарри. — Помнишь, что я говорил? Секс лучше, чем любовь. Предупреждаю, я тебя завтра оттрахаю. Не бойся, тебе понравится, — Захария широко улыбался, но его взгляд говорил, что это вовсе не шутка. — Секс лучше, чем любовь, — повторил Гарри. Он и правда начинал в это верить.