Париж, 68

Захария активно размахивал перед носом Гарри листовкой, сообщающей, что все желающие приглашаются на открытую лекцию в Сорбонну. Под его пальцами виднелись расползающиеся черные буквы: «-зская поэзия символизма. Вместимость аудитории — 170 человек. Допуск в аудиторию — в порядке живой оче-». — Так мы идем или нет? — нетерпеливо переспросил Захария. Гарри помедлил. Он все еще не свыкся с мыслью, что после его прошлой выходки их отношения — если то, что между ними происходило, вообще можно было назвать отношениями — не окончились. Просто через несколько дней после происшествия с печатной машинкой Захария снова постучал в обшарпанную дверь комнатки Бит Отеля, где разместился Гарри, и, без перечисления нанесенных друг другу обид, они начали новый виток своей истории. — Земля — Марсу! — Захария отбросил листовку и теперь щелкал перед носом Гарри пальцами. — Я не обижусь, если ты не захочешь пойти, просто жаль будет пропустить. Открытые лекции в Сорбонне — одно из лучших развлечений в Париже. Гарри непонимающе моргнул. — Ну, знаешь… мальчишки собираются, напиваются, занимают места в аудитории поближе к лектору и… ну, проделывают всякое. Царапают на парте порнографические картинки, оставляют крамольные стишки в книгах, что иногда раздают для более глубокого понимания, — Захария скривился, — аллегорий и метафор, лежащих в основе величайших литературных произведений. Тьфу. Но самое забавное, конечно, это секция вопросов и ответов. Чаще всего лекторы ничего не знают о жизни, кроме своих стихов про любовь и кровь, что делает их жертвами весьма откровенных вопросов. Гарри кивнул в знак согласия и перевел взгляд на потолок, покрытый сеточкой из небольших трещин. — За все утро ты сказал от силы два слова. Для такого болтливого человека, как ты, это совершенно ненормально, Гарри Поттер, — с напускной серьезностью пробормотал Захария и наконец оставил Гарри в покое. Тот только плотнее закутался в одеяло, обнимая себя обеими руками. Лицо Гарри казалось осунувшимся, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени. Кожа тоже стала желтоватой и сухой, как пергаментная бумага. — Я просто не слишком хорошо себя чувствую. — Вмазался? — Да. — Это явно были не таблетки кодеина. — Нет. Захария прилег на край постели и осторожно, стараясь слишком не тормошить его, сгреб Гарри в медвежьи объятья. — Расскажи. Гарри сосредоточенно уставился в потолок, чувствуя, как что-то неприятно ворочается внутри, подкатывая к горлу тошнотворным комком. — Зрение словно обострилось — все цвета слишком яркие, режут глаза. А звуки, наоборот, слишком приглушенные. И мир вокруг... шатается из-за этого контраста. И мутит. И голова кружится, — Гарри облизнул пересохшие губы. Он говорил медленно, растягивая слова. — Но сам я словно плыву в молочной дымке, сначала ноги, потом задняя часть шеи, плечи, затем — всё тело. Не могу пошевелиться. Слишком расслаблен. Захария осторожно поцеловал вспотевший висок, к которому прилипло несколько локонов изрядно отросших волос. Гарри тяжело вздохнул. — Ты же знаешь, я не стану ни от чего тебя отговаривать. Ненавижу людей, которые всюду суют свой нос, пропагандируя здоровый образ жизни, когда у самих рыльце в пушку. Но ты будь осторожнее, ладно? Просто не переусердствуй. Всё-таки для тебя это ново. Гарри промолчал, отвернувшись к стене.

* * *

При свете дня Сорбонна выглядела иначе, чем во время вечернего рандеву с Беллатрикс Лестрейндж. Мысли о той ночи до сих пор заставляли Гарри обливаться потом — как он мог нести клетку со здоровенной змеей и сохранять рассудок достаточно трезвым для беседы со странной дамой?.. Гарри несколько раз прокручивал в голове произошедшее, пытаясь представить, куда она все-таки шла. Совсем некстати в голову забирались мысли о Prieuré de Sion. Гарри вовсе не был поклонником конспирологических теорий, да и членство женщины в столь закрытом, традиционном обществе казалось маловероятным, тем не менее, со времен приезда в Париж он все чаще ловил себя на желании превращать все, окружающее его, в литературу, поэзию, праздник, в котором нет места обыденности. Жители Парижа и, в особенности, обитатели Латинского квартала — эксцентричные, сумасшедшие — только оживляли образы, рисуемые его фантазией, заставляя детализировать сюрреалистичные картины в духе Яна ван Эйка, после которых даже самая развеселая реальность казалась пресной. Итак, Сорбонна оказалась совсем иной. В таинственном лунном свете, под бормотание и нервный смех безумной соседки по Бит Отелю, она казалась оплотом тайн и загадок, тогда как освещаемый прямыми лучами солнца, ее каменный силуэт, вырисовывающийся на фоне других архитектурных строений Парижа, был простым и понятным. Захария, бывавший на открытых лекциях в Сорбонне уже не раз и не два, вел Гарри за собой, пока тот, открыв рот, внимательно рассматривал людей, столпившихся вокруг университета, и пытался вслушиваться в обрывки их бесед. После затрапезного Бит Отеля Сорбонна выглядела иным миром, предательски-привлекательным. Не то чтобы Гарри не нравилось, как он жил — но он был юн и перед ним открывалось множество дорог, которые ему предстояло испытать. Он пока не успел проникнуться снобизмом в отношении академической культуры Парижа, поэтому не спешил сбрасывать университетское обучение со счетов — особенно учитывая детские мечты его матери. Мама… Он легко мог представить ее, улыбчивую и светлую, на фоне этого здания, залитого солнечным светом. Она бы непременно держала в руках целую стопку книг, а те, что не поместились бы, обязательно взвалила бы на Джеймса… На Северуса… Имя совершенно внезапно всплыло в сознании Гарри — уж слишком оно было необычным. Интересно, кем был этот человек? Несмотря на рассказы Сириуса о родителях, они всегда были больше об отце, чем о матери. Возможно, этот Северус знал о Лили Эванс то, чего Сириус не знал? Такие мысли посещали Гарри очень редко, практически никогда. Он не особенно скучал по родителям, потому что не помнил и не знал их, но какое-то абстрактное, неизведанное ощущение семьи оставалось в нем — острое, выпирающее, причиняющее дискомфорт, как неразрешенная проблема. — Ты готов? — спросил Захария, придерживая Гарри за локоть, словно помечая территорию, и предлагая ему пройти вперед, в аудиторию, где должна была состояться первая настоящая лекция Гарри Поттера. — О чем задумался? — О матери, — ответил Гарри, проходя, — Знаешь, она всегда мечтала… Но договорить он не смог — Захария, словно не помня, о чем спрашивал, уже указывал на место, где они могли бы сесть, и здоровался со знакомыми. Гарри прикусил язык.

* * *

Как бы ни отличались культуры и традиции разных стран, все наиболее значимые и интересные вещи происходили в курилках. Даже для интровертов, которым трудно раскрыться в первые минуты общения, все становилось куда проще среди стойкого запаха табака и летящего на землю пепла — всегда найдется повод подойти и заговорить. Своя импровизированная курилка была и в Сорбонне. Конечно, иногда студенты останавливались покурить то тут, то там, прислонившись к рыжеватого цвета камню и выпуская в не по-осеннему теплый воздух колечки сизого дыма, но в основном никотиновая зависимость сталкивала курильщиков лбами во внутреннем дворике университета. Гарри внимательно оглядывался, пока поток любопытствующих нес его из аудитории к выходу. Ему хотелось запомнить каждый изгиб коридора, каждый шорох портьер, каждую ступеньку, которой касались его ступни в священной альма-матер наук и искусств. Гарри даже почувствовал себя неловко — откуда это странное чувство невосполнимой утраты, пустоты, даже зависти к тем, кто мог ежедневно приходить сюда? Он ощущал себя предателем, ведь своими ушами несколько минут назад слышал, как поверхностны и идеализированы были взгляды профессора Люпина на литературу — даже из того небольшого набора фраз, которые ему успел перевести Захария. Тем не менее, само здание и то, что оно означало, завораживало его. Завораживали и студенты, вдыхающие в здание жизнь: по двое, по трое и большими группами они болтали в коридорах, сидя на стульях, ступеньках или подоконниках; глаза многих лучились искренним интересом, а обрывки фраз, которые долетали до ушей Гарри, в отличие от того, что он услышал на лекции, казались достойными самых образованных людей последнего десятилетия или двух. — Гарри, не зависай. Да что с тобой такое в последнее время? — Захария обвил рукой плечи Гарри, привлекая его ближе к себе. Гарри про себя язвительно прокомментировал случившееся в бывшем Le Mistral, но произносить пришедшее в голову не стал. Он многое успел обдумать за последнее время, и раз уж опытный Захария всегда говорил, что секс лучше любви, то почему ему, Гарри, полагавшемуся на Смита в бесконечном количестве вопросов, как на более старшего, не поверить ему и на этот раз? Лучше — так лучше. Кто он, чтобы спорить? Разве он видел любовь? Он и секса-то толком не видел, чтобы о чем-то подобном рассуждать. А то, что успел увидеть, ему понравилось. Отказываться от этого было бы глупым. Поэтому Гарри придал своему лицу более или менее осмысленное выражение и обнял Захарию за талию, поглаживая его через ткань свитера. — Просто задумался, — ответил он, извиняясь за невнимательность. — Это место наталкивает на размышления. — И о чем же оно заставляет тебя размышлять? — О том, что в Британии все это было бы невозможным. Они вышли под ласковые лучи осеннего солнца. По-летнему зелёные деревья гармонировали с желтоватым камнем здания. Гарри, Захария, близнецы Уизли, экзальтированная блондинка неопределенного возраста, темнокожий юноша по имени Ли, его друзья Ричи и Ангус, и двое парней, чьих имен Гарри не знал, высыпали наружу, сбившись в тесную группу и стреляя друг у друга кто сигареты, кто зажигалку. — Можно огоньку? — обратился к Гарри высокий парень. Его волосы отливали рыжиной, но совершенно другой, чем волосы братьев Уизли. Серые глаза казались серьезными и задумчивыми, и Гарри засмотрелся на них, стараясь различить едва заметный узор на радужке. Парень улыбнулся, заметив внимательный взгляд. Гарри смутился и наконец протянул ему зажигалку. — Симус, — представился он, все еще улыбаясь. — Гарри Поттер, — ответил Гарри. — Красивый акцент, — заметил Симус. — Спасибо, у тебя тоже отличный. Мне нравится, как французы произносят «р» и «н», мне ни за что такого не выговорить. — А мне ни за что не осилить нормативное произношение. Или кокни. Или диалект западного Мидленда. А когда говорят шотландцы или ирландцы, я понимаю слово через три, — широко улыбаясь, Симус поджег свою сигарету и вернул Гарри его зажигалку. — Шутишь, — фыркнул Гарри, забирая зажигалку из рук Симуса. — Будь я хоть триста раз британец, мне самому не осилить ни кокни, ни нормативного произношения. Благо, диалект Суррея не слишком бросается в глаза. Или, правильнее сказать, в уши. Симус затянулся и выпустил в воздух колечко дыма. — Это Дин Томас, — он сжал плечо молчаливо стоящего рядом темнокожего парня. — Привет, Дин Томас, — кивнул Гарри. — С Захарией вы уже знакомы? Он повернулся, чтобы указать на того, о ком он говорил, но Захарии рядом не оказалось. Он стоял чуть поодаль, беседуя с парнем, чьего имени Гарри не знал. — В любом случае, — улыбнулся Симус, стараясь замять внезапно возникшую неловкость, — мы знакомы. Впрочем, здесь практически все друг друга знают. Особенно те, кто приходит в Сорбонну, чтобы отточить свое красноречие и остроумие, — он фыркнул, — как мы. Гарри не ответил. Он отвернулся от Захарии, который болтал с незнакомцем, время от времени касаясь его плеча. Гарри захлестнули неприятные чувства, природу которых он отказывался признавать. В животе что-то неприятно скрутилось в тугой узел. — Так ты из Суррея? — попытался сменить тему Симус. — Да, — невнимательным взглядом ощупывая дворик, ответил Гарри. — Надолго в Париже? — Если повезет, то на несколько лет, может, больше. Мне здесь нравится, но пока я не уверен, хочу ли остаться навсегда. Я люблю путешествовать. Хотелось бы пожить в разных местах, прежде чем я решу где-то окончательно осесть. — Здесь лучше, чем дома? — спросил Симус. Он практически докурил свою сигарету. Гарри нравилось наблюдать, как его пальцы небрежно постукивают по фильтру, стряхивая пепел. — Страна, в которой группа «Блумсбери» считается эквивалентом Разбитого Поколения, недостаточно свободна, — пожал плечами Гарри. — Блумсберийцы, конечно, были бедной богемой, как и «разбитые», но и это не вытравило из них той самой знаменитой английской чопорности. (1) Симус искренне рассмеялся. — Не любишь англичан? Тогда, пожалуй, французский менталитет будет тебе близок. Ты здесь приживешься. — Не люблю ограничений, — тихо ответил Гарри. — Ни в чем, — его взгляд тоскливо скользнул по Захарии, увлеченным беседой. Кто-то из столпившихся на улице курильщиков сказал, что пора возвращаться назад, и, держась поближе к Симусу и Дину, который так и не влился в их неспешную беседу, Гарри побрел внутрь. Где-то впереди мелькнули светлые волосы Захарии, но через несколько поворотов Гарри потерял их из виду. Вернувшись в аудиторию, он занял свое место. По левую руку от него оказался Фред (или Джордж?) Уизли, а место по правую руку пустовало. Несмотря на то, что Захария шел впереди и должен был очутиться в аудитории раньше них, его не было. Гарри обвёл комнату ищущим взглядом, но ни на сидениях внизу, ни на местах выше Смита не было. Он попытался припомнить, как выглядел парень, беседовавший с Захарией, но попробовав отыскать хотя бы его, он снова потерпел поражение. Захарии и незнакомца в лектории не было. Зато как раз за секунду до того, как профессор Люпин продолжил лекцию, на пустующее место справа подсел Симус. — Дин занят беседой с какой-то девчонкой, — шепнул он, — и не уделяет мне ровным счетом никакого внимания. Не против, если я здесь приземлюсь? Гарри пожал плечами. Он не был уверен, что Захария не вернется, но не стал отказывать Симусу. — Здесь сидит Захария, но, кажется, его нет, — ответил Гарри. — Оставайся, конечно. Я не против. И лекция пошла своим чередом. Гарри ожидал словесных баталий и потасовок, споров между бунтующими, что пришли на лекцию ради развлечения, и теми, для кого Сорбонна являлась альма-матер, но этого не произошло. То, как студенты Сорбонны принимали и поддерживали гневные выкрики друзей Гарри, выбивало из колеи, ведь он ожидал в точности противоположного. Да, студентов можно было вычислить в общей массе собравшихся — в пиджаках и при галстуках они не то чтобы так уж сильно отличались, но выглядели гораздо более прилизанными и вычищенными, чем честной народ Латинского квартала. Впрочем, в этом заключалось единственное их различие. Насмешливые ремарки студентов Сорбонны порой казались даже более ядовитыми, чем желчные комментарии небольшой группы пришедших «отдать честь» традиционной культуре. Гарри был удивлен этой странной всеобщей сплоченностью, ведь, в конце-концов, академические знания, не имеющие никакого отношения к реальной жизни, всегда высмеивались битниками… Может, эта борьба была односторонней? Лектор Ремус Люпин, отбивающийся от роя вопросов, был одинок в своих попытках отстоять свою привычную, традиционную позицию — никто из присутствующих, кроме зевак, которые забрели на открытую лекцию лишь ради того, чтобы скоротать свободный денек, не разделял идей, высказанных преподавателем, и не одобрял манеру его преподавания. В аудитории то и дело слышалось фырканье несогласных, в маленьких группках полушепотом читалась похабная поэзия, сменяющаяся громким гоготом внимающих декламаторам благодарных слушателей, и среди этого безобразия профессор безуспешно пытался призвать свою аудиторию к тишине. В конце-концов, ему это надоело. Открытые лекции не были чем-то новым для Сорбонны, и профессорами они воспринимались как наказание. Если когда-то и можно было провести лекцию такого рода, завладев вниманием алчущей знаний толпы, что была отсечена от образования, как Америка от Европы Тихим Океаном, то сейчас это больше не представлялось возможным. Современная аудитория жаждала зрелищ и споров, и даже осознавая свое бессилие перед системой французского образования, каждый раз снова и снова оспаривала справедливость литературной традиции, словом или действием призывая всех присутствующих поверить в то, что novus ordo seclorum уже близок. Гарри безотчетно петлял где-то в лабиринтах собственного сознания, неумело составляя гипотезы и размышляя о том, что могла значить эта важная перемена в социальных настроениях. Поэтому, когда Симус Финниган коснулся его локтя, привлекая внимание, он инстинктивно дернулся, испугавшись внезапного прикосновения. Симус, улыбаясь краем рта, подтолкнул к Гарри бумажку, на которой схематически были изображены пенис и вульва. Каждый из рисунков оканчивался знаком вопроса. Воровато оглянувшись и убедившись, что никто не заглядывает в листок с изображениями, Гарри обвел предложенной Симусом ручкой нарисованный пенис. Чуть подумав, он обвел и вульву, пожимая плечами. Симус понимающе кивнул. А через мгновение на колено Гарри легла горячая ладонь, жар которой он ощутил даже через плотную джинсовую ткань. Гарри внутренне сжался, чувствуя, как Симус ощутимо погладил колено, скользя выше… Его накрыла волна смущения. Он обернулся к Симусу, стараясь прочитать на его лице хотя бы тень от обуревавших его самого эмоций, но тот оставался невозмутимым, словно поглаживание коленей случайных соседей на открытых лекциях в Сорбонне было самым естественным, что он делал в своей жизни. Лектор Люпин произнес еще несколько фраз, значения которых Гарри не разобрал, но которые, подхваченные всеобщим возмущенным ропотом, разнеслись до самого края аудитории. Какой-то светловолосый молодой человек, сидевший несколькими рядами ниже, поднялся со своего места, зло выкрикивая что-то, впрочем, мысли Гарри были слишком громкими и хаотичными, чтобы обращать внимание на то, о чем он говорил. Взгляд уцепился за единственно важное в образе поднявшегося — за его светлые волосы, и пока рука Финнигана украдкой поднималась по внутренней стороне бедра выше, а сам он со спартанским спокойствием наблюдал за происходящим в аудитории, Гарри думал о Захарии Смите и о том, что он, Захария Смит, мог своими руками, губами и членом делать сейчас с мальчишкой, ради которого он покинул лекцию Ремуса Люпина и своего сожителя, Гарри Джеймса Поттера. И именно поэтому первоначальный импульс — оттолкнуть, отстраниться! — угас в нем, сменяясь мрачной решимостью. Рука Гарри Поттера накрыла руку Симуса Финнигана под столом, поглаживая острые костяшки. А затем обе руки — Гарри и Симуса — удобно легли на ширинку Гарри, сжимая и массируя теснеющее пространство под ними. Сзади послышался смешок. Гарри резко обернулся и наткнулся на насмешливый взгляд неприятного вида девушки со стрижкой под каре. Она подмигнула Гарри и чуть склонила голову, предлагая им продолжить. Какофония событий и звуков мгновенно лишила Гарри решительности. Он легонько сжал руку Симуса и убрал ее со своей ширинки. — Нет, Симус, извини, — шепнул Гарри. Во взгляде Симуса проскользнуло разочарование. Он нехотя убрал руку с ширинки Гарри. Светловолосый несколькими рядами ниже все еще пререкался с профессором Люпином, который вяло и, судя по реакции аудитории, весьма безуспешно парировал его реплики, но Гарри было не до них. Ему хотелось поскорее уйти отсюда. Он был зажат между Финниганом и близнецами Уизли, но желание покинуть аудиторию пересилило. Гарри поднялся, чтобы бочком протиснуться к выходу, пока остальные с любопытством наблюдают за поднятой светловолосым дискуссией. — Oui, c'est vrai! — воскликнул ораторствующий юноша. — Ce jeune homme a raison! Il est impossible de rester sur place quand le monde bouge autour de nous! Vous, — его палец обличающе уткнулся в воздух, на месте которого он, вероятно, представлял грудь профессора Люпина, — vous, de vieux académiciens chancis, vous vous emmurez dans vos cabinets sans avoir aucune idée de ce qui passe derrière la fenêtre! Entre-temps, l'exterieur frappe déjà à votre porte et si vous ne lui ouvrez pas, il se faufilera dans les fenêtres, dans les fentes entre les portes, dans les trous de la serrure! On ne peut pas se cacher de Tramontane! C'est un vent du changement qui nous donnera le droit d'écrire comme on veut sans obéir aux normes ni aux lois! Le vent qui nous apportera la renommée parce que nous en avons besoin plus que les classiques dans leurs cerqueils! Et ce jeune homme, — юноша указал в сторону Гарри, не отводя взгляда от профессора Люпина, — comprend bien, contrairement à vous! Comment t'appelles-tu? (2) Гарри обмер — последний вопрос, если он правильно растолковал произошедшее, относился к нему. Он открыл и закрыл рот, задыхаясь от количества взглядов, устремленных на него. — Г-гарри Поттер, — неуверенно произнес Гарри. — На самом деле, я просто… я плохо говорю по-французски… Светловолосый юноша наконец перевел взгляд с профессора Люпина на Гарри, застывшего посреди аудитории. Растягивая слова на французский манер, он продолжил на английском: — Что ж, даже англичанин видит, какая редкостная ерунда ваши лекции. Ровным счетом ничего нового, сплошное переливание давно выцветшей традиции из пустого в порожнее. Хватит учить нас писать так, как писали когда-то, дайте нам жить — и мы сами напишем о том, что увидели и испытали. Верно, Гарри Поттер?.. — В-верно? — то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал Гарри. Светловолосого подобное положение вещей не устроило, поэтому он, спотыкаясь на особенно сложных словах, продолжил: — Мы хотим, чтобы давно умершие перестали навязывать нам свои идеалы! Хотим искать собственный путь вне «правильно» и «неправильно». Мы хотим, чтобы нам перестали навязывать чужой образ жизни! Верно, Гарри Поттер?.. — Верно, — окрепнувшим голосом подтвердил Гарри. — Мы хотим власти! Власти политической, власти социальной. Чтобы люди не боялись во всеуслышание поддерживать наши идеи! Чтобы мы не опасались судов и тяжб, по камешкам разбирающих наше творчество! Верно, Гарри Поттер? Гарри почувствовал себя частью театральной постановки, названия, сюжета и сценической задачи которой он не знал, что уж говорить о своих собственных репликах. Стараясь выглядеть уверенно, Гарри снова оживлённо подтвердил: — Верно! Лектор Люпин, поначалу старавшийся вернуть собственную лекцию в мирное русло, окончательно сдался. В аудитории со своих мест начали начали подниматься люди: сначала всего несколько человек, затем — все больше и больше. Некоторые сидели с нарочито недовольным видом, скрестив руки на груди, но таких было всего несколько человек. Они казались скучающими ботаниками, которые по недоразумению перепутали самую долгожданную студенческую вечеринку года с клубом поклонников статистического анализа. Лица же большинства озаряли широкие улыбки — товарищи похлопывали по плечам сидящих рядом, стучали ладонями по столам, на манер британских дебатов, выражая одобрение, и топали, поднимая сумасшедший гвалт. — Мы хотим рюкзачную революцию! Мы хотим быть злыми, иррациональными, сексуальными, юродивыми, сумасшедшими, безбожными, невменяемыми! Мы хотим, чтобы нас наконец оставили в покое, и чтобы такие как вы, — он ткнул в Люпина, который, отчаявшись исправить ситуацию, безэмоционально и даже как-то скучающе взирал на происходящее, — начали говорить людям правду! Верно, Гарри Поттер?! — Верно! Да! C’est vrai! — Гарри практически кричал на гребне экстатического наслаждения, вызванного общностью аудитории. Ему показалось, что аудитория приветствует его самого — шумом, гамом, пьяным гоготом — и он купается в этом внимании, в этом радостном праздновании всего сущего на земле, погружаясь в него с головой. Все звуки слились в единый поток, в божественный хорал, звуки которого оплетали Гарри, заматывая в плотный кокон и заставляя его чувствовать общность со всем миром. Толпа продолжала выкрикивать какие-то постулаты, пересыпая их одолженной у светловолосого фразой «Верно, Гарри Поттер?», а сам Гарри Поттер, больше не разбирая слов, с готовностью подтверждал любое утверждение, требующее его немедленного согласия.

* * *

С похода в Сорбонну минула пара спокойных расслабленных недель. Гарри постепенно совершенствовался во французском языке, и потому начинал чувствовать себя менее зависимым от Захарии. Перекинуться парой слов с продавцом выпечки или с завсегдатаями «Пиджоло» уже не было проблемой, как ранее. И это было весьма кстати, поскольку он уже не проводил столько времени с Захарией. Днем Гарри либо бродил сам по себе, либо подрабатывал в магазине у Масперо, где в его отсутствие заправляла Гермиона Грейнджер. По вечерам он изредка писал, но все, что выходило из-под его пера, чаще всего безжалостно им же и уничтожалось. Вообще, в последнее время Гарри был больше настроен на поглощение информации, нежели на ее воспроизведение. Он часами мог разговаривать с Гермионой (точнее, говорила больше, она, Гарри же в основном слушал) о политике, истории, искусстве. Иногда Гермиона подсовывала книги для чтения, такие серьезные, тяжелые, и в физическом смысле, и в своем смысловом наполнении. Гарри честно пытался осилить их на досуге, но получалось далеко не всегда. И все же из этих книг и разговоров он вынес некоторые познания о социализме, коммунизме, троцкизме, марксизме и многих других -измах и -истах, которых оказалось больше, чем он себе представлял. Так что если бы у него спросили, считает ли он этот период своей жизни бесполезным, Гарри однозначно ответил бы отрицательно. Напротив, он никогда не чувствовал себя настолько на своем месте, как в магазинчике книг. Нет, он вряд ли начал разбираться в политике на уровне, достаточном для поддержания разговора со, скажем, средним студентом Сорбонны, но выводы для себя во всей этой мешанине течений сделал однозначные: политика его совершенно не волновала, пока она не ограничивала его собственную свободу. Из этих его размышлений и родилось следующие строки, которые он не решился выкинуть сразу: Моралисты, расисты, и всякие другие -исты Милитаристы, жадные до денег и власти, а также шовинисты К черту вашу политику — она лишь следствие Не тяните ко мне свои щупальца-руки Бесполезно рыскать внутри моей черепной коробки Я свободен духовно, мои мысли — вне мозга Я сегодня буду трахаться Завтра — заниматься любовью Даже собаки трахают себе подобных Не размениваясь на пол и породу Мне не важен пол, пенис — лишь приятный бонус Что творится в голове у людей, выбирающих границы между людьми, но не Безграничную любовь? Написав это, Гарри почувствовал себя обреченным: опять толком не вышло о политике! Он совершенно отчаялся выполнить задание Дамблдора. Но все же за неимением лучшего он даже подумывал пойти и предъявить этот стих, сопроводив словами вроде: «Вот что я думаю о всей вашей политике. Я вообще о ней не думаю, пока она не мешает мне быть тем, кто я есть. Так что считайте свое задание проваленным». Конечно, он не оставлял надежды написать что-то стоящее, но шли дни и недели, а ничего достойного в голову не приходило. Поэтому в один из дней Гарри все же набрался решимости пойти к Дамблдору и признать свое поражение в качестве поэта. Однако, стоило появиться в Le Mistral, как ему и слова не дали сказать. — Гарри, здравствуй! А я тебя уже заждался. Проходи, присаживайся. Как твои успехи на литературном поприще? — заботливо спросил Дамблдор сразу, как только Гарри переступил порог издательства. И тут же продолжил, не дожидаясь ответа. — Что это у тебя там в руках, стих? Дай посмотрю. Гарри ничего не оставалось кроме как передать свой стих в руки Дамблдора, запоздало подумав, что написал нечто слишком личное и смелое. Но было уже поздно, Дамблдор погрузился в чтение. Наблюдая за движением глаз за стеклами очков странной и даже немного нелепой формы, Гарри почти физически ощущал, будто с него живьем снимают оболочку, защищавшую его внутренний мир от внешнего окружения. А по непроницаемому лицу Дамблдора трудно было понять, пришелся ли ему по нраву этот самый внутренний мир. Гарри стало стыдно за свой поток сознания. И почему он даже Захарии не показал сперва этот плод своего творчества? Опозориться перед Захарией всяко было бы легче, нежели перед взрослым серьезным мужчиной, который таких “поэтов” наверняка не одну сотню перевидал. Дамблдору неожиданно его стих пришелся по вкусу. — Гарри, это очень хорошо. Даже замечательно! Вы затронули тот самый нарыв на теле общества, который гниет уже много лет, но вот-вот лопнет. Понимаете, о чем я? Люди нетрадиционной сексуальной ориентации... Хотя какой там нетрадиционной, ведь такие, как мы с вами, существовали еще когда предки современных людей жили в пещерах, — тут Дамблдор подмигнул, а потом, спохватившись, вернулся обратно к теме. — В обществе сейчас зреет настоящий бунт недовольства притеснением геев, и вы со своим стихотворением попали прямо в больное место. Кажется, я в вас не ошибся. Вы сразу показались мне интересным молодым человеком, а этим стихом вы доказали, что являетесь достойным продолжателем дела битников, а в особенности наиталантливейшего Аллена Гинзберга. Гарри был невероятно польщен таким сравнением. — Месье Дамблдор, не могу поверить, что вам и правда понравилось... — Очень понравилось, мальчик мой! Очень. Мы вас напечатаем на отдельных листовках и распространим их по всему Парижу! После недолгого обговаривания деталей Гарри вышел от Дамблдора в приподнятом настроении. И с небольшим гонораром в кармане. По дороге домой он накупил еды и вина, собираясь отпраздновать свой первый небольшой успех в компании Захарии. Но зайдя в номер, Гарри обнаружил, что у них закончились сигареты. Пришлось снова идти в магазин, благо, ближайший сигаретный ларек располагался недалеко. Когда Гарри вернулся в отель, он услышал за дверью номера тихий разговор, перемежающийся незнакомым смехом. Замешкавшись на несколько секунд, Гарри распахнул дверь. Перед его глазами предстала следующая картина: Захария сидел на кровати с пакетом еды в руках, а бутылка вина, уже открытая, покоилась в руках человека, которого Гарри совершенно не ожидал увидеть у себя в номере. — Гарри, ты же знаком с Симусом? — спросил Захария, откладывая пакет в сторону. — Да, знаком. Привет, — кивнул он Симусу, вспоминая лекцию в Сорбонне. — Привет, Гарри, — кажется, Симус был сконфужен встречей не меньше. — Извини, что без приглашения. — Глупости, я же тебя пригласил, — возразил Захария, приглашающим жестом маня Гарри к кровати. — У Симуса, кстати, кое-что есть для нас. После этих слов Симус полез в карман и достал оттуда сверток. — Что это? — Это кокаин, дорогая штука. Гарри только открыл рот спросить, сколько именно ему это будет стоить. Мысленно он уже прощался с остатками гонорара. — Это подарок, Гарри, — с улыбкой сказал Симус и протянул ему сверток. Напряженная поначалу атмосфера постепенно разрядилась. Оказалось, что Симус тоже интересуется искусством, но больше изобразительным. У него даже были с собой краски, и они вдвоем с Гарри решили заняться раскрашиванием комнаты. Захария же лежал на кровати, выкуривая одну за одной принесенные Гарри сигареты, и только иногда пересекался взглядом с ним, тут же отводя глаза в сторону. Можно было подумать, что это безразличие, но за полуприкрытыми веками скрывалось нечто другое. Если бы Гарри не знал Захарию так хорошо, он бы мог подумать, что тот испытывал чувство вины. Конечно, это было не так. Захария бы точно не стал мучиться угрызениями совести из-за того, что пригласил в гости своего знакомого. Даже если бы собирался трахнуть его прямо на глазах у Гарри. — Меня Дамблдор решил напечатать, кстати, — решил Гарри поделиться радостной новостью, когда ему надоело рисовать. Раз уж Захария сам не спросил ничего. — Правда? Здорово, — Захария приподнялся на кровати и улыбнулся краем губ. — Гарри, иди ко мне. Расскажи об этом. Гарри послушно встал, подошел к кровати и примостился на самом ее краю, свернувшись калачиком. Захария обхватил его поперек спины и привлек к себе, позволяя пристроиться у себя на груди. Пока Гарри, млея в руках Захарии, рассказывал о походе к Дамблдору, тот слушал очень внимательно и смотрел прямо в глаза с той самой покровительственной любовью, заставляя Гарри таять от подзабытого чувства нежности и желания принадлежать Захарии полностью. Поэтому, сбивчиво закончив рассказ, Гарри приподнялся и припал губами к губам Захарии, пытаясь поделиться с ним бурей своих эмоций. Руки, с новой силой начавшие распалять его, протиснувшиеся за пояс брюк, расстегивающие пуговицы на рубашке — единственное, что волновало его в данный момент. Гарри перевернулся и оказался сверху, вжимаясь обнаженным членом в оголившийся живот Захарии. Руки дрожали от любви и кокаина, стремительно разгонявших кровь по венам. Но Гарри не давало при этом покоя какое-то зудящее ощущение в мозгу, будто бы он о чем-то забыл. Только почувствовав прикосновение незнакомых рук, Гарри вспомнил. Они были не одни. Симус, все это время наблюдавший за их ласками со стороны, тоже решил присоединиться. Гарри дернулся от неожиданного прозрения и оттолкнул чужие руки. — Ш-ш-ш, успокойся. Это мой тебе подарок, — прошептал Захария в ухо Гарри, отодвигаясь в сторону и позволяя Симусу занять свое место. — Ты же хотел побыть сверху, и Симус не против. — Ты с ума сошел, — вскинулся Гарри, переводя взгляд между двумя парнями и чувствуя, как его обвели вокруг пальца. — Гарри, прости, ты мне так сильно нравишься, — оправдывающимся голосом произнес Симус, виновато глядя в глаза. — Если хочешь, я уйду. Симус не особо нравился Гарри — веснушчатый, с короткими волосами непонятного рыжевато-русого оттенка, в которые невозможно было зарыться пальцами, с маленькими глазами и широким носом. И этой его вежливой учтивостью и нежеланием доставлять неудобства, которые выглядели скорее как неуверенность в себе. Но Гарри был слишком возбужден. Да и предложение все же звучало заманчиво. Гарри поймал непроницаемый взгляд Захарии. Одно дело — трахаться где-то там на стороне, невидимым и неузнанным, другое — прямо на глазах у того, кто делил с тобой крышу над головой и постель в течение месяцев, кто несколько минут назад обнимал и нежно целовал тебя. А с каким лицом за этим будет наблюдать Захария? Со скрытым отвращением, с ревностью или с безразличием? Будет ли он беспристрастно наблюдать, уйдет или захочет присоединиться? Гарри безумно захотелось узнать ответ на свои вопросы. С этими мыслями он решился. Пододвинулся к Симусу, поймал его губы и навалился сверху, вынуждая того лечь. Пока они целовались, матрас сначала прогнулся, а потом выпрямился снова. Гарри открыл глаза и покосился в сторону — Захария встал с кровати и пересел на единственный стул. — Га-арри, какой же ты... — стонал Симус, пока Гарри перемещался от шеи и ниже, обнажая торс с нежными розовыми сосками. Кожа Симуса была нежной и мягкой, гораздо нежнее, чем у Захарии. Бледная, она вся была покрыта мелкими розовато-коричневыми веснушками, заходящими даже на ареолы сосков. Избавив Симуса от одежды, Гарри замешкался. Сердце шумело, как отходящий от платформы поезд на вокзале Кингс-Кросс. Казалось, из ушей скоро повалит дым. Комната дергалась перед глазами, так и норовила ускользнуть. Гарри встряхнул головой, отгоняя видения, и начал подрачивать рукой уже довольно твердый член Симуса. И обернулся на Захарию в поисках одобрения. Но Захарии было совершенно не до Гарри: он сидел на стуле в отдалении от кровати с расстегнутыми брюками и активно мастурбировал, уставившись стеклянным взглядом на обнаженное тело Симуса. Его дыхание было сбивчивым и судорожным. Поведение Захарии придало уверенности в себе. Тогда Гарри начал вспоминать все, что делал ранее для Захарии и что позволял делать с собой ему. Он начал попеременно лизать и посасывать головку члена, иногда опуская голову к мошонке и играя языком с яичками. Затем раздвинул ноги Симуса и припал языком к его анусу. Тишина разорвалась громким стоном. Гарри почувствовал, как Симус положил руки ему на голову и начал периодически надавливать, указывая правильный ритм. Гарри проникал языком в разработанную дырку, не забывая уделять внимание и напряженному члену. Затем он заменил язык пальцем. Потом двумя. С Симусом было легко, он был расслаблен и сам иногда подсказывал, что и как нужно делать. Гарри так увлекся процессом, что напрочь забыл о недавнем смущении, пока Симус ненадолго не вернул его к реальности. — Пожалуйста, давай уже! — простонал он, крепко обхватывая Гарри ногами и требовательно насаживаясь на пальцы. Гарри и сам уже не мог терпеть. Он стянул брюки, все еще болтающиеся на лодыжках, быстро погрузился до упора и одновременно дотянулся до рта Симуса, подарив ему горячий и мокрый поцелуй. — Все нормально? — спросил он и постарался немного сбавить темп, когда увидел, что Симус закусил губу и нахмурился. — Да, Гарри, ты потрясающий, — выдохнул Симус и начал двигаться навстречу. «Потрясающий». Еще никто не называл Гарри потрясающим. Его щеки вспыхнули, и он задвигался с удвоенным энтузиазмом. Потные руки скользили по влажной коже, смятое одеяло давно свалилось куда-то на пол, простынь так и норовила сползти туда же, но мысли Гарри были сосредоточены лишь на удовольствии. Сердце, разогнанное адреналином в сочетании с наркотиком, билось как сумасшедшее. Лицо Симуса исказилось в предоргазменной муке. Его глаза были прикрыты, лоб с капельками пота пересекала морщина, верхняя губа вздернулась, обнажая зубы. Внезапный флэшбэк на грани оргазма преобразил лицо Симуса, делая его похожим на лицо Захарии. Волосы блеснули золотом и стали будто бы длиннее, а кожа, казалось, слегка подернулась тенью. Эффект был не таким ярким, как при употреблении ЛСД, но очень похожим. — Что за?.. — прошептал он севшим голосом, и тут же волна оргазма накрыла его. Картинка исчезла. Гарри сделал еще несколько движений бедрами, одновременно рукой помогая Симусу кончить. Затем он лег рядом с Симусом, поцеловал его в висок и уставился в потолок, пытаясь прийти в себя. Матрас снова прогнулся. — Тебе понравилось? — спросил Захария, уже тоже полностью обнаженный, взял с кровати одеяло и укрыл им Гарри, Симуса и себя. Затем он положил руку к Гарри на грудь и задумчиво стал выводить на ней невидимые узоры. — Было здорово, — ответил Гарри и улыбнулся. — В следующий раз можешь к нам присоединиться, — усмехнулся Симус и прижался к Гарри с другой стороны. — Следующий раз? — А ты разве не хочешь? — Ну… Я был бы не против, — пожал плечами Гарри в ответ. — Когда? — Да хоть завтра, — зевнул Захария. — Симус остановится у нас на несколько дней.