Париж, 68

После ситуации с подаренной машинкой и последовавшей за этим ссоры минуло около трех недель. Той ночью Захария так и не явился. Зато он вернулся на следующее утро, обдолбанный, веселый, и что-то бормотал о щедрых близняшках. Гарри стоило большого труда уложить его спать, ведь Захария вел себя совершенно неадекватно: стучал в стены и громко возмущался шумом в соседних комнатах, пытался рисовать похабные картинки прямо на стенах и полу, а потом взял ту самую машинку — причину их раздора — и пытался сбить ею лампочку под потолком. Гарри удалось уберечь машинку, лишь выключив свет и клятвенно заверив Захарию, что та попала в цель. Услышав это, Захария успокоился и быстро вырубился прямо поперек кровати. После этого происшествия Захария продолжил вести себя как ни в чем не бывало, ни разу не вспомнив о произошедшем в «Le Mistral». Все вернулось на круги своя, и Гарри испытывал от этого болезненное облегчение. Он уже даже начал стыдиться своей необдуманной выходки. Сам чуть не испортил все этим глупым признанием! Гарри бы никогда в этом не признался, но он очень испугался в ту ночь, что Захария исчезнет из его жизни навсегда и ему снова придется остаться одному. В конце концов, никакая эта была не любовь, столкнувшая их в стенах «Пиджоло» и позже, в Бит отеле, а просто желание избежать одиночества и разделить с кем-то свое существование. Теперь он понимал это как никогда отчетливо. Что заставляло Гарри радоваться, так это то, что у них с Захарией внезапно неплохо наладился творческий процесс. В последние недели они проводили вместе практически двадцать четыре часа в сутки. Вместе ели, вместе спали, трахались, сочиняли. Периодически Захария ненадолго исчезал, а потом появлялся снова, выбритый и переодетый в чистое. Он лишь однажды обмолвился, что живет в одной квартире с каким-то итальянцем. Гарри задушил росток ревности еще в зародыше и быстро сменил тему, подсунув Захарии свое очередное стихотворение. Он не хотел знать того, что могло бы вывести его из равновесия, и предпочитал думать, что за пределами этой комнаты, уже практически их общей, существует некий параллельный мир с совершенно другим Захарией, не его, ненастоящим. Тем временем вещей Захарии в номере становилось все больше. Гарри теперь натыкался на них везде: на спинке кровати, на стуле, перемешанные с его собственными, сваленные кучей у стены, забравшиеся в пространство под кроватью. Он был вовсе не против выуживать очередной огрызок бумаги с подзабытыми шедеврами из кармана найденных брюк или сотню-другую франков, завалившихся между матрасом и решеткой кровати, и даже находил в этом нечто домашнее и уютное. А принесенная однажды пластинка «California Dreaming», по собственному признанию Захарии, его любимая, и вовсе заставляла Гарри почувствовать себя особенным и значимым. Но тем больнее было, когда Захария снова отлучался «по делам». Однако вся эта устаканившаяся неопределенность, к которой Гарри уже успел привыкнуть, оказалась перевернута с ног на голову одним утром, когда Захария ворвался в их комнату после очередного отлучения. Он громко хлопнул дверью, спровоцировав поток брани за стеной, но даже не обратил на это внимания. Захария выглядел предельно серьезным и напряженным, а еще донельзя нервным. Это напряжение передалось и Гарри, мгновенно испортив ему настроение. — Слушай, мне нужно кое-что тебе сказать… — Захария замялся и шагнул к Гарри, но затем, будто очнувшись, отступил назад. Гарри с силой сжал зубы, ожидая услышать худшее: что он надоел, что его бросают. Да, он знал, что это все ненадолго. Мысли опять ненароком вернулись к тому дню с подаренной машинкой. Однако Гарри совершенно не был готов к такому быстрому разрыву. Ведь ничего же не предвещало! Только позавчера они отлично проводили время вместе: ходили в «Пиджоло», где Гарри оттачивал свой французский, разговаривая с той парочкой француженок, шикарной Габриэль Делакур и ее партнершей Кэти, после, уже в отеле, занимались медленным чувственным сексом, а потом Захария рассказывал ему о том, какие развратные бани на Елисейских полях, и приглашал сходить туда в грядущие выходные. Неужели теперь этого всего не будет? Как показалось Гарри, виноватый вид выдавал намерения Захарии с головой. Видимо, он уже нашел себе другую компанию для похода в бани, подумал Гарри с иронией. Он смотрел на шевелящиеся губы, но совершенно не улавливал смысла слов, уже мысленно представляя Захарию с каким-нибудь смазливым французиком в густых клубах парилки и чувствуя себя при этом совершенно раздавленным. — Эй, ты меня слышишь? Короче, ты не против, если я к тебе перееду? — Что ты сказал? — переспросил Гарри, выныривая из своих депрессивных мыслей. — Можно я перееду к тебе? — произнес Захария, раздраженно отпечатывая каждое слово и хмурясь. — Ко мне?! — Ну так можно или нет? Мне нужен срочный ответ, — Захария переминался с ноги на ногу и выжидающе смотрел на Гарри. — Конечно, можно. Да ты же и так тут уже практически живешь, — Гарри пожал плечами, стараясь не выдать накрывшей его радости. — Поможешь мне тогда переехать? Мой сосед невыносим, я не хочу оставаться с ним наедине, — Захария дернул головой в подтверждение своих слов, выглядел он при этом совершенно вымотанным и несчастным. Только сейчас Гарри заметил, что под глазами у Захарии темные круги, а одет он в ту же одежду, что и вчера вечером, когда они виделись в последний раз. — Вот сюда, заходи, — минут через двадцать, попетляв по подворотням, они вышли на еще более узкую, чем Жи-ле-Кер, улицу, ширина которой составляла не более метра. Перед тем, как ступить вслед за Захарией в подъезд, Гарри успел прочитать адрес: улица Невер, 13. Они поднялись по ступеням до самого верхнего, пятого, этажа. Захария вздохнул и нехотя постучал в двери, виновато оглянувшись на Гарри: — Он может вести себя слишком… эмоционально. Не обращай внимания. Гарри лишь пожал плечами, не зная, что ответить на это. Интересно, какой этот итальяшка на вид? Смуглый брюнет с тонкими усиками, выстреливающий словами со скоростью света и еще быстрее жестикулирующий при этом? Дверь распахнулась так резко, что Гарри даже отшатнулся от неожиданности. Из полумрака прихожей прямо на него смотрели два злющих глаза, белки которых резко контрастировали с практически черной кожей. Вот так сюрприз, итальянец оказался совершенно не таким, как он себе представлял — крепко сложенным, высоким, истощающим резкий мускусный запах и… чернокожим. Улыбка не только обнажала неестественно белые зубы, но и выдавала не особо скрываемые намерения — итальянец за секунду оглядел его оценивающим взглядом, а затем похотливо улыбнулся. Гарри оказался совершенно не готов к такому повороту событий. А итальянец, усмехнувшись, повернулся к Захарии и сказал: — Il est beau, ton Anglais. Pourrais-je jouir avec lui? (1) Чтобы понять эту фразу, знаний французского Гарри хватило. Он тут же залился краской. Захария ответил итальянцу что-то грубое и прошел в квартиру, отпихнув того плечом. Гарри быстро прошмыгнул мимо него, втянув голову в плечи. Оказалось, недостаточно быстро. Итальянец все же успел облапать его за задницу. Гарри, не останавливаясь, пронесся до комнаты, в которую зашел Захария, и захлопнул за собой дверь. Комната оказалась небольшой. В ней стояло две узких кровати, на одной из которых, похоже, никто не спал. Вторая явно принадлежала Захарии, судя по торчащей из-под подушки обложке порнографической книги, выпущенной издательством Дамблдора. Гарри огляделся, чтобы оценить масштаб переезда Захарии. Одежды было немного, но гора книг, примерно такого же содержания, как и та, что лежала в кровати, намекала на то, что переезд будет не слишком легким. — Не бойся Блейза, пока я здесь, он вполне безобиден, — проронил Захария, беспорядочно перемещаясь по комнате. Он торопливо собирал разбросанную одежду и грубо запихивал ее в чемодан. — Пока ты здесь? — Гарри удивленно вытаращил глаза, вспоминая липкий взгляд негра и этот грязный шлепок. Быть изнасилованным ему совершенно не улыбалось, да и этот Блейз был абсолютно точно не в его вкусе. — Шучу я. Блейз трахается только по обоюдному согласию. Хотя ему очень сложно отказать. Гарри вспомнил мускулистые руки и сглотнул. Сложно, тут не поспоришь. Он не удержался от следующего вопроса, хоть и зарекался спрашивать у Захарии подробности его личной жизни: — Вы трахались? Захария ответил с ледяным спокойствием, продолжая собирать свои пожитки: — Да, было несколько раз. — М-м, а кто сверху? — Он. Но не обольщайся, я только Блейзу позволял быть сверху. Гарри промолчал. Он, в общем-то, не испытывал неудобства от своего подчиненного положения, но это особое отношение Захарии к Блейзу увело его мысли в непривычное русло. Значит, Захария тоже бывал снизу, и даже, возможно, недавно. — Эй, помоги книги собрать. Вон коробка в углу, — Гарри послушно взял коробку и начал бережно складывать в нее книги, продолжая витать в своих мыслях. Интересно, каково это — быть сверху с мужчиной? Пока Гарри был неопытен, положение подчиняющегося казалось естественным. Но сейчас-то он мог претендовать на большее? Хотя Захария так не думал, а это значило, что в ближайшее время попробовать себя в активной роли Гарри не грозило.

* * *

— Monsieur Potter! Monsieur Potter! — одновременно со стуком в дверь в комнату ворвался громкий голос мадам Рашу. — О нет! Как же не вовремя! — Захария быстро и не без сожаления затушил джойнт, купленный накануне у близняшек Патил, и помахал руками, стараясь разогнать дым вокруг себя. Потом прыснул, видимо, поняв тщетность своих действий, и пихнул разомлевшего Гарри, который наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. — Вставай, мадам Рашу зовет! — Я… не могу, — в подтверждение своих слов Гарри приподнялся на кровати, а затем упал обратно. Все тело было словно ватное, голова кружилась, мысли покинули голову, сменившись тупым ленивым удовольствием. Гарри еще никогда так не вставляло от простого косячка. Хорош был джойнт у близняшек, гораздо мощнее, чем тот, что ему предлагали Уизли. — Ну ты скотина, — выпалил Захария и медленно перевалился через Гарри, а затем встал на ноги и нетвердой походкой направился к двери. Гарри прикрыл глаза. В голове все кружилось. Только тихо жужжащие голоса Захарии и мадам Рашу напоминали ему, что он все еще находился в комнате Бит отеля. Голоса стихли, а вслед за этим послышались шаркающие удаляющиеся шаги мадам Рашу. — Тебе письмо, — Гарри снова почувствовал тяжесть:. Захария перебирался через него обратно на свое место. — Слышишь меня? Письмо. Тебе. Гарри с большим трудом смог сосредоточиться на словах Захарии и с не меньшим усилием выдавил из себя пару слов, практически не чувствуя онемевший и непослушный язык. — Кто пишет? Гарри сам удивился, когда услышал, каким безобразным и гнусавым стал его голос. Послышался звук разрываемой бумаги, неприятно проехавшийся по ушам. — Из Америки письмо. От Сириуса Блэка. Любовник твой что ли? Или богатый дядюшка? Тут деньги в конверте. — Нет, крестный, — Гарри не помнил, когда в последний раз думал о крестном. Откровенно говоря, он уже и не мог ответить, когда в последний раз думал о чем-то, не связанном с уходом от реальности, и о том, где наскрести на это денег. Они с Захарией быстро погружались на самое дно. — Прочитать тебе письмо? — Нет, я потом сам прочитаю. Сколько денег? — Две сотни долларов. Очень даже неплохо для крестного, — Гарри практически слышал мысли, перекатывающиеся в голове у Захарии: он прикидывал, когда и на что можно будет потратить деньги. — Надо будет поменять их на франки. — Завтра. Сегодня я уже неспособен куда-то идти. — Я в этом не сомневался, — Захария все еще задумчиво вертел деньги в руках. — Скучно с тобой. Мы могли бы сейчас пойти в кафе на Сен-Жермен и послушать джаз. — И спустить все деньги разом. — Заработаем еще. Я же купил тебе машинку, не забыл? Сделай теперь что-нибудь для меня. Гарри вздохнул и отрицательно помотал головой, не отрывая головы от подушки. А затем снова закрыл глаза. Воздействие наркотика одновременно убаюкивало и укачивало его, он хотел только одного — чтобы его оставили наедине с собой и не трогали. — Я себя паршиво чувствую. — Давай зайдем к Патил и купим у них чего-нибудь бодрящего? — Гарри почувствовал легкое прикосновение к губам. Он ответил на поцелуй, совершенно млея от нежных движений языка. Захария умел уговаривать, это точно. — Ладно, пойдем, — Гарри сдался и позволил поднять себя с постели. Дальнейшие события вечера и ночи он уже осознавал весьма смутно. Разноцветные картинки сменяли друг друга с пугающей частотой. Вот доллары исчезли за пазухой уличного спекулянта, сменившись внушительной пачкой франков. Затем резкий рывок сознания, и перед глазами предстала вывеска кафе «Хилайя шива». Как он сюда попал так быстро? Гарри не успел об этом подумать, поскольку буквально в следующее мгновение уже стоял внутри кафе перед Парвати и Падмой, а Захария подносил к его лицу ладонь с незнакомой таблеткой. Следующий рывок сознания вынес его к дверям джазового кафе, которое до этого они с Захарией обходили стороной, позволяя себе лишь послушать музыку с улицы, поскольку у них не было денег на вход. Сегодня все было по-другому. Только ступив в кафе, Гарри сразу же перестал жалеть о том, что Захария его все же вытащил из номера. Черные музыканты играли так быстро, что Гарри не успевал следить за движениями их рук. Танцующие красивые женщины позволяли мужчинам придерживать их в самых откровенных местах, и никому не было дела до глазеющих зрителей. Смычки контрабасов двигались беспорядочно, то ускоряясь, то замедляясь. Темные толстые губы развратно обхватывали золотые трубы. Певцы соревновались в искусстве джазовой импровизации, играючи перебирая низкие и высокие ноты. А пианино и барабанная установка правили этой вечеринкой, периодически уступая друг другу первенство. Гарри вполне комфортно чувствовал себя в роли простого наблюдателя, пока не подействовала таблетка. Теперь ритм джаз-бэнда стал казаться ему слишком медленным, растянутым, потерявшим свою прелесть. Он повернулся к Захарии, собираясь спросить, действительно ли музыка изменилась или это все игры его разума. Захария все понял без слов, поскольку лишь кивнул и сказал: — Жди. Скоро ты привыкнешь. И правда, через несколько песен он почувствовал, что погружается в музыку, растворяется в ней. Это ощущение накатывало на него волнами, то приближаясь, то отступая, а потом вдруг накрыло мощным цунами. Ему казалось, будто он познал великую истину. Истину, заключенную в волшебных черных руках. Он разглядел истину в мельтешащих на танцполе телах, подчиненных единой эмоции. Он познал вдруг джаз так, как никогда раньше. Гарри никогда особо не интересовался музыкой, и только сейчас понял, как много упустил. Одухотворенное лицо Захарии выдавало в нем опытного адепта, который не первый раз погружался в это мистическое лоно джаза. Музыка не стихала ни на минуту, за одной закончившейся мелодией тут же следовала другая. Но длиться вечно это не могло, вот музыка затихла, музыканты зашептались, а потом пропустили вперёд маленького худенького саксофониста. Зал сдержанно зааплодировал. Музыкант смущенно улыбнулся и дал знак барабанщику. Барабанщик начал отстукивать такт, музыкант же взял в рот мундштук и принялся играть следующую мелодию, показавшуюся Гарри смутно знакомой. — «Тико Тико» Чарли Паркера, божественная музыка, не правда ли? — прошептал Захария. Гарри молча кивнул, наблюдая за играющим пареньком. Тот был полностью сосредоточен на своей игре, одухотворенно раздувая щеки и виртуозно перебирая пальцами кнопки. Гарри никогда не видел, чтобы кто-то так быстро играл на музыкальном инструменте. А еще ему нестерпимо хотелось двигаться, он буквально не мог усидеть на месте, чувствовал, что движения так и рвутся из него. Он подергивал ногой, стучал пальцами по столешнице, подергивал головой и плечами, абсолютно не переживая из-за того, как это могло выглядеть со стороны. Захария вдруг вскочил со стула и потянул Гарри на танцпол. Гарри немного опешил, хоть и не скрывал того, что его желания совпадали с желаниями Захарии. — Я не умею танцевать. — Я тоже. Пусть со стороны их танец выглядел нелепо, но Гарри он казался самым искренним и живым, он чувствовал, как из него лилась первобытная энергия, он больше не сдерживал себя. Под звуки музыки он умер, чтобы заново родиться. А потом проблевался прямо в туалете кафе, исторгая из себя всю ту дрянь, которой его напичкал Захария.

* * *

— Все, теперь мы точно на мели. Слова, прозвучавшие в комнате Бит отеля ровно через неделю после похода в джазовое кафе, совершенно не удивили Гарри. Вся неделя стала сплошным сумасшествием. Как можно было просадить две сотни долларов за такое короткое время, когда на них можно было жить целый месяц? С нескончаемыми запасами соблазнов, которыми Париж был набит под завязку, да с аппетитами Захарии и, если не кривить душой, самого Гарри, это было совершенно неудивительно. До письма Сириуса, к своему стыду, Гарри добрался только дней через шесть после получения. У крестного все было отлично, он осел на какое-то время у приятелей в Гринвич-Виллидж, но к весне собирался перебраться куда-нибудь на западное побережье. Гарри черкнул пару строк в ответ, поблагодарив за деньги и уверив Сириуса в том, что в Париже у него замечательно. Он также кратко упомянул о своем «новом друге» Захарии и походе по издательствам. О своем пагубном образе жизни Гарри благоразумно умолчал. На последние деньги Гарри и Захария выкупили в ломбарде заложенный кем-то патефон и в комплект к нему приобрели несколько пластинок, среди которых была и пластинка Чарли Паркера. Так у них появилось новое занятие: они целыми днями слушали на повторе джаз, печатая под звуки музыки свои новые произведения. А потом разрезали их и склеивали в произвольном порядке, пытаясь лучше передать свои впечатления от прослушанного. Затем читали их другу другу. Чем абсурднее выходили стихи, тем лучше. Вот только их не купил бы ни один издатель. Разве что Дамблдор. — Что делать будем? — спросил Гарри, которого в тот момент больше интересовал процесс наклеивания строчек на белый лист бумаги, чем ответ Захарии. — Можем поработать грузчиками. — Грузчиками, ты серьезно? — услышав ответ, Гарри даже отвлекся, из-за чего две строчки оказались приклеены не на свои места. — Черт! — Хотя, так оказалось даже лучше. Гарри с чувством удовлетворения оглядел свою работу. — На Лионском вокзале всегда требуются грузчики. Платят сдельно, за объем работ. Я там как-то подрабатывал, когда совсем плохо с деньгами было. — И когда начнем? — Хоть завтра. Так они и начали перебиваться случайными заработками. Работа грузчиками была необязательной и не ежедневной, но очень выматывала физически и, как ни странно, благотворно влияла на разум. Гарри даже начал носить с собой блокнотик и периодически зависал с ним, облокотившись спиной на вагон очередного товарняка, из-за чего получал замечания от начальника месье Розье. Зависимость от кодеина тоже немного отступила — ведь под воздействием таблеток неопытному экспериментатору не то что тягать тяжелые мешки, даже шевелиться было сложно. Так что Гарри пришлось от них отказаться, иначе он просто вылетел бы на улицу. Хотя поначалу без них было очень тяжело. К счастью, хотя бы на сигареты ему еще хватало денег.

* * *

Дни тянулись мучительно медленно. Париж затянули тучи, и дождь лил круглыми сутками — синоптики винили циклон Chloe, пришедший с западных берегов Африки и через две недели достигший Бордо. Нельзя было сказать, что циклон принес с собой такие уж сильные разрушения — не считая потерянного Испанией корабля и пятнадцати членов его команды, — тем не менее французы отсиживались дома, вместо того, чтобы месить ботинками уличную грязь. Гарри и Захария тоже предпочитали жить на скудные средства, которыми они располагали, и не особенно спешили на работу: разгружать вагоны под проливным дождем было занятием не из приятных. Из-за ливней Захария не торопился покидать теперь уже их общую комнату, они с Гарри наслаждались ленивым сексом под влажное хлюпанье, раздающееся из-за хлипкой двери, ведущей в коридор — небольшое окошко, закрывающееся неплотно, позволяло самым «везучим» жителям Бит Отеля слышать практически все, происходящее снаружи, — и развлекали себя творчеством в крохотной, окутанной сигаретным дымом комнате. Иногда секс и сложение стихов смешивались, перетекая друг в друга так плавно, что Гарри не знал, где заканчивается их чувственная связь и начинается поэзия. Бывало, Гарри писал, а Захария трогал его, или сосал его член, или трахал его со спины, заставляя Гарри смазывать строки, выходящие из-под пальцев… Такие моменты дарили самые лучшие оргазмы и самые лучшие стихотворения, но, вместе с тем, заставляли что-то неприятное ворочаться внутри, царапая ребра изнутри. Они разговаривали все меньше. Возможно, виной тому было то, что ливень закрыл их в крохотной комнатке отеля, словно в тюрьме, и они успели обсудить все мало-мальски важные темы. Гарри все чаще замечал, что ему необходимо время для отдыха: иногда он находил его в компании неловкого, но милого Невилла Лонгботтома, иногда — в обществе братьев-близнецов Уизли, испытывающих какое-то экспериментальное расширяющее сознание средство, или даже внизу, болтая с мадам Рашу. Гарри нравилось спускаться вниз и подолгу сидеть на одном из ободранных стульев бистро, расположившегося в холле. Он с интересом наблюдал за повседневной жизнью обитателей Бит Отеля и за прохожими, которые проплывали мимо по бездонным лужам, вместе со стекающей по брусчатке водой. Это стало еще одним из немногих его занятий, когда вода заполнила город до краев, словно чашу. Разумеется, время от времени то Гарри, то Захария выбегали на улицу и, сломя голову, неслись по лужам на небольшой рынок в паре кварталов от гостиницы: за едой, пачкой сигарет или чем покрепче, но в основном ими овладела апатия, заставляющая лениво ворочаться в постели, дрожа от холода, или остекленевшими взглядами наблюдать за людьми через крошечное окошко в холле на первом этаже. Самым ярким просветом в их существовании стали братья Уизли — вокруг них и близняшек Патил сосредоточилась вся жизнь отеля в эту дождливую неделю. Проныры от природы и химики-экспериментаторы по призванию, Уизли могли создать галлюциногенное вещество буквально из воздуха, а когда «воздуха» поблизости не оказывалось, они придумывали и проводили множество экспериментов, заставляющих обмануть сознание и ввести человека в некое подобие транса. Когда стало очевидно, что затяжные дожди не прекратятся в ближайшее время, Гарри и Захария начали частенько захаживать к ним. Впрочем, к близнецам таскалась половина Бит Отеля, и каждый раз они придумывали что-то новое, помогающее скрасить досуг в отрыве от цивилизации. Уизли проводили групповые медитации, пытались вызвать коллективные сновидения, расставляли свечи и зеркала, чтобы погружаться в себя, как Берроуз и Гайсин всего десятилетие назад, в этих самых комнатах. Фред провел у одного такого зеркала около двенадцати часов — что совершенно не соответствовало его деятельному характеру, — после чего потерял сознание то ли от истощения, то ли от скуки. Позже он признавался, что это был один из лучших опытов в его жизни, несмотря на то, что перед зеркалом нужно сидеть очень долго, прежде чем что-то начнет происходить. В некоторых задумках Уизли Гарри даже принял участие: к примеру, в эмпирической проверке эффекта ганцфелд (2) — тогда собралась целая очередь из желающих испытать на себе его действие. Штука заключалась в том, что подопытный садился, надевал наушники от радио, настроенного на волну с белым шумом, на глаза прикреплялся разрезанный надвое мячик для пинг-понга, а прямо в лицо начинали светить красной лампой. Желающие то и дело курсировали между собственными комнатами и комнатой близнецов, топая, шаркая и заставляя апатичных жителей Бит Отеля вынырнуть из своей спячки, — никому не хотелось стоять в очереди подолгу, наблюдая за неподвижным испытуемым, которому для ощущения эффекта требовалось более получаса. Близняшки Патил, в свою очередь — Гарри посмеивался над тем, что обе пары близнецов в Бит Отеле обладали разнообразными талантами разной степени криминальности — тоже предлагали постояльцам свой товар, но запертые в Отеле обитатели успели просадить большую часть своих скромных финансов, и на оплату сколько-нибудь серьезных веществ денег не было ни у кого. Поэтому близнецы Уизли пользовались особой популярностью, учитывая, что большинство развлечений проводилось ими безвозмездно, просто для повышения социального статуса. Особенно забавным было, что даже в тесной маргинальной группе, которую, в большинстве своем, и представляли собой бесчисленные жители Бит Отеля, сложилась своя иерархия. Это был отдельный крохотный мирок, микроскопическая Вселенная, белые и черные клетки шахматного поля с расположившимися на нем друзьями и врагами. Странная Беллатриса Лестрейндж, редко заговаривающая с постояльцами и всячески окружающая себя флером таинственности… Экзальтированная Рита Скитер, собирающая сплетни по углам и публикующая их даже без изменения имен... Малыш Невилл Лонгботтом, к которому большинство постояльцев относилось снисходительно, — он всегда забавно пригибался, стараясь слиться со стеной, когда случайно встречался с кем-то в холле, коридоре или у туалета... Да, Париж был снаружи, за окнами, его заливало дождем, принесенным из Aquitaine, то есть из региона Аквитании. Париж мок под ливнем — то беззащитный, то защищенный хлопающими, сверкающими от воды спинками больших круглых зонтов. Но Париж был и внутри, в кладке старенького полуразрушенного отеля «тринадцатого класса». Он бил буквально из каждой щели, прятался в линиях жизни на сморщенных ладонях мадам Рашу, сверкал в щербинке между зубов Джорджа Уизли и таился в крадущейся походке Невилла Лонгботтома, по стеночке возвращающегося из ванной к своим экзотическим питомцам. Париж был внутри Гарри Поттера: яркий, новый, сумасшедший; Париж был его наследием, исполненной мечтой его матери, ниточкой, что протянулась от него к его предкам. Париж был чем-то скрытым, неизведанным, полутоном, шепотком, нечеткой догадкой, суть которой Гарри разгадал, ступив на узкие улочки французской столицы. И пусть его лексический запас был слишком мал, чтобы облечь разгаданный смысл в слова, Гарри хватало этого абстрактного ощущения самости, общности со всем миром, которое он впервые испытал именно здесь. Деятельный Захария настолько ошалел от пребывания в четырех стенах (двух капитальных и двух картонных), что, как только тучи начали расползаться, уступая не по-осеннему голубому небу, в Бит Отеле и след его простыл. Гарри остался в одиночестве, по которому даже начал немного скучать. Гул, стоящий в отеле последнюю неделю, сходил на нет. Поначалу недоверчиво «местные жители» высовывали нос на улицу да так и не возвращались обратно — немудрено, после того, как провели в сомнительного удовольствия компании друг друга около недели. Да и бюджет большинства значительно прохудился за этот срок, так что утомленные странной неделей взаперти постояльцы повалили разминать ноги и искать себе подработку. Гарри тоже собирался заглянуть в пару мест и присмотреть что-нибудь подходящее на один раз, но столкнулся в коридоре с Ромильдой Вейн. С Роми он познакомился у близнецов Уизли в один из дней этой промозглой недели. Ему не удалось скрыть смущения, припоминая детали их «первой встречи» — плавные ритмичные движения в свете ночника, светлая и бронзовая кожа трутся, стекаются, складываются, словно оригами, в одно странное многорукое и многоногое существо — но Ромильда, судя по всему, даже не заметила его неловкости. Она по-деловому взяла его под руку, отвела в незанятый уголок комнаты и уселась в кресло. Возложив ногу на ногу, она требовательно помахала зажатой между пальцами сигаретой, очевидно, подсказывая Гарри, что пора бы уже предложить мадемуазель огоньку. Сама Ромильда оказалась довольно приятной собеседницей. Она приехала во Францию из Италии, о чем говорила с гордостью и толикой тоски. Имя было дано Ромильде матерью-итальянкой, а фамилию она получила от отца, который, впрочем, в их с мамой жизни не задержался. В Париж они переехали вдвоем, когда старшая Вейн (в девичестве Ригетти) влюбилась в путешествующего по залитым солнцем просторам Тосканы француза Стефана Маруани. Впрочем, жить с матерью и ее любовником Ромильда отказалась, переехала в Бит Отель, где не занималась ничем особенным, и жила на деньги, которыми ее обеспечивали вдосталь. Гарри удивился тому, что она выбрала для проживания Бит Отель, раз уж имела достаточно средств, чтобы снять нормальную комнатушку в другом месте. Но Ромильда лишь улыбнулась, обнажив зубы, и сказала, что Бит Отель чем-то неуловимо напоминает ей о родине. — Здесь живут люди импульсивные и непонятные, — говорила она. — Конечно, это не единственное место в Париже, где обитают сумасшедшие, выброшенные на обочину жизни, но здесь их количество настолько концентрированно, что я практически чувствую себя дома. Ромильда вообще с удовольствием рассказывала о родине, которую покинула около четырех лет назад. Судя по всему, ей нравился Париж, но в ее речи то и дело проскальзывала ностальгия по Тирренскому морю, горячему солнцу и сладким молодым винам. На фоне с приятным потрескиванием лилась из патефона «Ne me quitte pas» в исполнении Жака Бреля. Несколько пар танцевало, обнявшись и уткнув лбы в плечи друг друга. «Je ferai un domaine où l'amour sera roi, où l'amour sera loi, où tu seras reine… Ne me quitte pas, ne me quitte pas, ne me quitte pas», (3) — пел патефон, за окном лил дождь, и Гарри ощутил внезапное единение со всем миром, со всеми собравшимися в комнате близнецов Уизли, с теми, кто был здесь когда-то, и с теми, кто когда-то еще будет здесь жить, мечтать, танцевать, подпевать на полувздохе словам Жака Бреля, которых он не понимал, но чувствовал всем своим существом… Мелодичный голос Ромильды внезапно показался ему ангельским, жестикуляция рук (в пальцах правой — зажженная сигарета, которую она время от времени подносила ко рту, чтобы затянуться), полуулыбка ее пухлых губ — все это причудливо вплеталось в дождливый вечер, создавая идиллическую картинку совсем иного Парижа: вечернего, притихшего, шепотом читающего стихи на ушко слушателю в интимной, доверительной манере… Несмотря на ответы невпопад и на то, что весь вечер он провел, зачарованно наблюдая за людьми и прислушиваясь к мелодиям, доносящимся из шипящего патефона, Гарри, кажется, пришелся Ромильде по душе, потому что с того вечера, только завидев его в коридоре, она широко улыбалась и махала рукой. Вот и сейчас она, остановив его в коридоре, коротко расцеловала в обе щеки. — Как твои дела? — спросила Ромильда. Ее английский был удивительно хорош для итальянки — вероятно, это объяснялось ее происхождением, хоть отец Роми и не прожил с ней долго. — Хочется наконец выйти на улицу, — признался Гарри. — Если уж мне было трудно перенести эту неделю ливней, то не представляю насколько устала ты. Расти под солнечными лучами, на берегу моря, а потом попасть в парижскую серость и ливни… Ромильда только пожала плечами, сердечно улыбаясь — ей, должно быть, понравилось внимание, с которым Гарри отнесся к ее рассказу на вечеринке у близнецов. — Ты куда-то собираешься? — спросила она, взяв его под руку, и они начали спускаться по крутой скрипучей лестнице вниз. — Хочу найти какую-нибудь работу, циклон лишил меня последних средств к существованию, — улыбнулся Гарри. Они достигли холла и почти одновременно кивнули мадам Рашу. Ее завивка казалась странной из-за постоянной влажной погоды. — Тогда пойдём. Я знаю место, где сегодня могут неплохо заплатить, — Ромильда потянула Гарри через холл, кажется, не намереваясь выслушивать его возражения. — Тебе же не нужны деньги? — уточняюще переспросил Гарри. — Нет, не нужны. Я там кое с кем встречаюсь, — загадочно ответила Ромильда. Они вышли из холла, где кто-то завтракал, и направились в обратную от набережной Сены сторону, по прямой к улице Сен‑Андре. Свернув налево, они дошли до площади Сен-Мишель, пересекли её и направились вдоль улицы Сен-Северен. Гарри в очередной раз порадовался тому, как всё близко в Латинском квартале. У дома под номером сорок, оказавшегося небольшим книжным магазинчиком под вывеской «La joie de lire», Ромильда остановилась. Внутри Гарри увидел множество людей, столпившихся вокруг столов и книжных полок — все они были одеты в чёрное. Только сейчас он осознал, что и Ромильда была во всем черном: её ноги облегали брюки прямого кроя, а несколько обычно расстегнутых верхних пуговиц на темной рубашке сегодня были застегнуты, предлагая взгляду удовольствоваться этим скромным зрелищем. — Здесь ужасно много людей в последний месяц, — пояснила Ромильда. — Они не встречались уже больше недели из-за этого ливня, не всем просто добраться до магазинчика Масперо через весь Париж, когда лужи больше похожи на Средиземное море… — Почему все одеты в черное? — недоумевая, спросил Гарри. — Траур по Че Геваре, — только и сказала Ромильда, открывая дверь и проходя внутрь, смешиваясь с мрачной толпой. Дезориентированный Гарри вошёл следом. Всюду, практически на каждой поверхности можно было увидеть лицо культового революционера, то строго, то улыбчиво взирающего на толпу. Углы многих фотографий и постеров были украшены черной ленточкой. Несмотря на то, что людей в сравнительно небольшое помещение набилось много, разговоры велись приглушенным тоном, отчего в магазинчике стоял не гвалт, как обычно бывает, а ровный гул, словно в пчелином улье. Гарри отыскал в разномастной толпе Ромильду — она нависла над плечом миловидной девушки, сидевшей за большим столом. Рука Роми, лежащая на плече собеседницы, нежно поглаживала его через ткань черного кардигана. Девушка лишь серьезно и сдержанно кивала в ответ на слова Ромильды. Осмотревшись, Гарри направился к столу. — Ты что-то говорила о подработке? — обратился он к Ромильде, стараясь говорить тихо. Но тщетно — окружающие быстро обратили на него внимание из-за его выделяющейся одежды. — Да-да, — кивнула Ромильда. — Познакомься с Гермионой Грейнджер. На время отсутствия месье Масперо, владельца этого магазина, она вместе с парой человек помогает ему с бизнесом. — Мы занимаемся литературой, — поправила Ромильду та, которую, судя по всему, звали Гермионой Грейнджер. Она встала из-за стола и уверенно протянула Гарри руку. Рукопожатие мадемуазель Грейнджер оказалось деловым и довольно крепким. — Ромильда сказала, вы ищете временную работу, — сказала она будничным тоном. — Как видите, наше маленькое общество переживает трагедию. Никто не в состоянии позаботиться о том, чтобы книги оставались в целости. Вы поможете с разгрузкой и сортировкой книг, после чего останетесь здесь до вечера и постараетесь удержать в узде всеобщий траур. Наша скромная компания склонна к… драматичному проявлению эмоций, и мне бы очень хотелось максимально это предотвратить. Грейнджер окинула непроницаемым взглядом одежду Гарри, совершенно не соответствующую траурным настроениям магазинчика, и, вероятно, убедившись, что он сможет сохранить трезвый рассудок для работы и не станет проявлять излишнюю эмоциональность касательно «трагедии этого маленького общества», удовлетворённо кивнула. Гарри оставалось только удивляться, что Ромильда вообще водит дружбу с этой Гермионой — горячая итальянская кровь, текущая в жилах Вейн, должна была создавать неприятную дисгармонию с грубоватой прямотой британки (исходя из её акцента) Грейнджер. Мысленно он вернулся к сцене, увиденной им в Бит Отеле, и решил, что раз уж у Ромильды Вейн нашлось что-то общее с Лунатичкой Лавгуд (а ведь они спали вместе!), то ничего странного в её общении с Гермионой нет. В курс дела его ввели практически моментально. Гермиона Грейнджер не любила терять время попусту, а поэтому, быстро разъяснив его обязанности на ближайший час, вернулась к столу, где завязалась оживленная дискуссия. Гарри поглядывал в их сторону, пытаясь уловить суть беседы, но ничего не мог расслышать через гул разговоров. После того, как он помог разгрузить грузовик с новыми книжными поступлениями и разложил книги по полкам, Гарри опустился на пол, подперев спиной один из стеллажей с книгами. Не успел он и на минутку прикрыть глаза, как над его головой послышался знакомый голос: — Мсье Поттер, не сварите нам кофе? Он приоткрыл один глаз для того, чтобы подтвердить свою догадку — над ним возвышалась Гермиона Грейнджер, по самое горло упакованная в черную водолазку. — Я помогу. Не дождавшись ответа, она развернулась на толстых устойчивых каблуках и зашагала прочь, маневрируя между людьми, сбившимися в небольшие группки. Гарри нехотя поднялся. Разгружать грузовик с книгами было значительно проще, чем разгружать вагоны с крупой или чем потяжелее, но неделя бездействия давала о себе знать — за ленивым перелистыванием страниц в постели он успел отвыкнуть от необходимости зарабатывать деньги. Гермиона Грейнджер отыскалась в подсобном помещении. Она сидела на стуле, растирая руками ступни; туфли были неаккуратно брошены под столом. Весь её вид говорил о чрезвычайной усталости, но навязываться с расспросами Гарри не стал — лишь налил в кастрюлю воды и сунул в неё кипятильник. Усевшись рядом с самодельным нагревательным аппаратом, он подпер подбородок руками, ожидая, когда закипит вода. — Сделай порцию и на себя, ладно? — внезапно фамильярно обратилась к нему Грейнджер, отбрасывая обращение. — Ромильда сказала, что ты писатель. Если хочешь, можешь присоединиться к нам за столом — мы обсуждаем «Записки мотоциклиста» и юные годы Эрнесто. — Я ничего не знаю о Че Геваре, — пожал плечами Гарри. — Нет, не то чтобы ничего… Грейнджер смерила его отсутствующим взглядом. Она перестала массировать ноги и опустила босые ступни на пол. — Битник, ничего не знающий о Че Геваре? — Несмотря на то, что США и Великобритания постоянно испытывают нервы друг друга на прочность, их мнение насчет «красной угрозы» одинаково. В глазах Грейнджер отразилось понимание — Гарри показалось, что внутри неё заработал какой-то невидимый механизм. Она кивнула и скороговоркой перечислила: — Книги Оруэлла. И не только его. Смелые высказывания Черчилля о Советском Союзе. Общие антикоммунистические настроения. Совместный меморандум Соединенных штатов и Британии «Безопасность Британской империи», в котором СССР объявлен главной угрозой. Это лишь малая часть того, что я могу назвать. И, конечно же, это только то, что дошло до ушей общественности. Гарри восхищенно присвистнул. После тётушки Петунии, которая открещивалась от политических тем, как могла, и дяди Вернона, который любого мелькнувшего в газете политика обвинял во всех смертных грехах, находиться в кругу сведущих людей, таких, как Захария или эта Грейнджер, было приятно. — Так ты социал-демократ? Этот… — она пощелкала пальцами, словно стараясь припомнить термин, — на языке крутится, как его… лейборист? Как Вильсон? Странно, что даже при лейбористе у власти у вас всё ещё так плохо относятся к коммунизму. Социализм, всё-таки, невероятно к нему близок. Первая ступень, как-никак. Гарри пожал плечами. — Пока что я определился только в том, что никому не верю. Всё, что я знал о коммунизме, не слишком соответствовало правде. Но знаешь… со времен Вильсона ничего особенно не поменялось. До него был консерватор МакМиллан (отрывок между лейборами и консервами, кстати, был совсем невелик), и кое-кто питал особую надежду, думая о переменах, которую за собой повлечет приход ко власти лейбористской партии. Но внешнюю задолженность так и не погасили, Франция снова отказала Великобритании во… — Гарри попытался припомнить всё, что умудрился выцепить в застольных беседах семейства Дурслей. — Во вступлении в Европейское экономическое сообщество, я знаю, — перебила его Грейнджер. — Да. Вильсону не удавалось сдерживать рост цен, а при замораживании уровня зарплат, которое он пытался провести, напряжение среди местного населения возрастало. Вильсон де… деваль… — Девальвировал. — Ага, девальвировал валюту, что вызвало недовольство профсоюзов. К тому же, в семье, где я вырос, практически всегда голосовали за консерваторов. — Я понимаю, — кивнула Грейнджер. — Ты коммунистка? — Геваристка. — Такое существует? — Какого только не существует, — вздохнула Грейнджер. — Иногда мне кажется, что течений недостаточно: как такое большое количество людей вмещает себя в какой-то десяток букв? А иногда кажется, что их слишком много — ведь не может быть так, чтобы у каждого была своя политическая агенда?.. — Да, не может, — подтвердил Гарри, любуясь печальными карими глазами своей собеседницы. Вода в кастрюльке начала бурлить. Грейнджер встала, забыв об обуви, и стала засыпать растворимый Nescafe в кружки. — С пятнадцатого октября нормально не спала, — призналась она. — Почему? — спросил Гарри, помогая рассыпать кофе по чашкам. — Фидель Кастро сообщил о смерти Эрнесто. — Его смерть настолько вас поразила? Грейнджер смерила Гарри странным взглядом. Это непонятное выражение тогда не сказало Гарри ровным счетом ничего, но отпечаталось чуть ли не на обратной стороне его век — таким тягостным, скорбящим оно было. Промолчав в ответ на заданный Гарри вопрос, Грейнджер опустила глаза и продолжила заниматься делом. Разлив закипевшую воду по чашкам, они взяли по подносу и вынесли напиток в общий зал. Когда кофе был роздан, Грейнджер снова предложила Гарри присоединиться к сидящим, но он отказался. Вместо этого, в ожидании новых указаний он вернулся к полке «Г» и взял одну из книг. Это были «Дневники мотоциклиста». «Дневники» в «La Joie de Lire» с благоговейным трепетом держало множество рук. Кое-кто переговаривался, указывая на страницы книги; кое-кто читал, погрузившись в молчаливую задумчивость. Гарри скептически полистал книгу, не надеясь найти в ней ничего, достойного интереса. «Усевшись на гребне дюны, мы смотрим на это непрестанное колыхание, и мысли у нас разные: для меня море всегда было существом, которому можно довериться, другом, который с готовностью выслушивает любой рассказ, никогда не выдавая доверенных ему тайн, товарищем, который дает лучший из советов: шум и плеск волн каждый толкует как может». Гарри замер, недоверчиво смотря на книгу, зажатую в руках. Порыв морского ветра обласкал его лицо, сорвавшись с доверчиво раскрытых страниц, солёные брызги коснулись губ, мгновенно высыхая под палящими лучами солнца Латинской Америки. Взволнованный находкой, Гарри с жадностью вгрызся в текст, ощущая, как тает льдистая корочка, которой обросло его сердце за странную неделю, проведенную в Бит Отеле, практически взаперти. Время от времени он чувствовал на себе чей-то испытывающий взгляд, от которого его тело покрывалось липкой испариной, но не позволял себе оторвать глаз от книги, полагаясь на интуицию. А интуиция подсказывала, что таким взглядом здесь может смотреть только Гермиона Грейнджер.