White R

Время истекает, потому что это его свойство, живут долго и счастливо лишь в сказках. Мы любим обманывать себя, потому что правда слишком жестока.

***

      До начала сезона три дня. Две ночи. Не так уж много.       Лежать неподвижно с закрытыми глазами скучно, но я лежу. Поднимаю синхронизацию и слушаю. Гатлинг позже всех перестает ворочаться. Другие давно уже дышат размеренно и ровно.       Синхронизация растет. В бездействии после двадцати процентов импланты начинает корежить судорогой. Синхронизация не для шпионажа, она для дела. Но я лежу неподвижно.       Дьюк на нижней койке дышит подозрительно тихо. Хер пойми: спит или что. Было б проще, имей он привычку храпеть.        В сезон арена никогда не спит. Ночью самое интересное. Шум, свет, постоянно кто-то приходит с рейтинговых боев, кто-то уходит и больше не возвращается.       Три дня. Веселье на подходе.       Дьюк не шевелится и почти не дышит, как умер. Плевать.       За окном глубокая ночь. На часах два. В тихое время между сезонами, после полуночи пятнашам лень патрулировать парк. Запираются в администрации и в дежурке, пьют, играют в карты.       А у меня первым пунктом — ангары «титанов». И пора бы действовать.       Матрас скрипучий, зараза. Меньше движений — меньше шума. Одним рывком соскочить с койки на пол, приземлиться мягко на носки. Не споткнуться об чужую обувь, свою — в руку. Тренировочную куртку на плечо. Холодно. Шуршать одеждой — не вариант. Босиком до выхода. Не задеть ничьих шмоток, не опрокинуть стул с журналами у койки Мемфиса, не поскользнуться на газете, улетевшей со стола.              Переборка между боксом и этажным коридором лязгает как предательская сучка. С этим звуком появляются пятнаши. С ним же мы уходим на арену. Этот звук поднимет здесь даже мертвого. Обычный выход — не вариант. Значит, через душевые — мимо всех кабинок к пожарному выходу. Обуться уже у самой двери. Замок заблокирован, но теперь у меня есть пропуск.       Длинный писк сканера — самый громкий звук, без которого не обойтись. Замок щелкает тише. Дверь в душевые я закрыл, спальные боксы далеко: нас разделяют тридцать кабинок и общая комната досуга. Сканер никого не должен разбудить.       По лестнице спуститься тихо, не щёлкая подошвой. Ещё разок провернуть фокус с пропуском, и я в парке.       На земле талый снег. Моментально замерзают руки, лицо, ночной зимний ветер продувает лёгкую куртку насквозь. Я будто голый.       Синхронизацию на пятьдесят процентов. Импланты сокращаются, кровоток ускоряется. Я согреваюсь.       Вот что сейчас делал бы тот придурок, если захерачился бы мне в мозг, забрал тело, но даже не знал, как пользоваться синхронизацией? Сдох бы нахер. И меня б утащил. Бой в связке всегда, был и есть, дерьмо полное.       Жёлтые круги прожекторов ползают по парку. С ними управиться просто — достаточно иметь глаза. Где бегом, где кустами, где на корточках я бегу-иду-ползу мимо центральной проходной, мимо КПП, по темным аллеям к длинным кирпичным коробкам, похожим на склады.       Ботинки в грязи. Хорошо бы успеть отмыть их потом. Незачем оставлять лишние улики. Пар валит изо рта, как из вскипевшего чайника. Продираться через заледеневшие ветки кустов — не понравилось бы никому. Но худшее ждёт уже после, рядом с ангарами.       Там на каждом углу из земли торчат черные столбы с голубыми огоньками. В темноте легко заметить. Только вот их и не прятали. Синие точки, бегающие по дисплею — сканеры синхронизации. А штуки — «удавки». Для гладиаторов это конец. Малейший активный процент синхронизации в мозговом чипе, и тебя засекут. Пятнаши прискачут, не успеешь чихнуть.       Такие «Удавки» стоят в городе на входе в любое приличное заведение, куда не пускают гладиаторов. Такие же караулят турникеты на каждом секторе арены, чтобы никто из нас не ушел, смешавшись с толпой зрителей.       Время идет. Снег идет. Плечи куртки мокрые насквозь. И думать особо не о чем. Наверное, я больше собираюсь с духом, чем перебираю варианты. Нужный вход через каких-то двести футов левее. Это немного. Но синхронизацию придется отключать. Сводить к нулю. По одному проценту постепенно — вниз.       Тело тяжелеет. Потом голова начинает кружиться. Зрение сразу минус. Темнота становится непроглядной, и холод грызет тело все сильнее.       Нельзя дать «удавке» затянуться сегодня у меня на шее. Надо потерпеть. И плевать на карцер. К открытию выпустят — запасных тут особо нет. Важнее, что после отсидки в карцере у меня уже может не остаться времени на задуманное.       Надо идти. Вдоль стены, где тень гуще, не попасться на глаза, не остаться на видеонаблюдении. Синий огонек приближается, медленно плывет навстречу — шаг, другой, — и он остается за спиной. Один, второй, третий. И те двадцать с лишним, что я не вижу, почти ослепший без синхронизации.       Не поскользнуться на замерзшей луже под водостоком, не споткнуться на перепаханной клумбе, занесенной снегом, не сломать шею, напоровшись на патруль. По щиколотку в снегу, я крадусь вдоль ангара через заросли кустов к задней двери.       Руки от холода не слушаются. Пропуск падает, когда я пытаюсь вытащить его из кармана — проваливается между окоченевших пальцев. Я ловлю его у самой земли, крепко сжимаю двумя ладонями: одной — уже не вариант. Едва не промахиваюсь мимо сканера электронного замка, так трясется все тело.       Секунду-другую ничего не происходит. Секунду, за которую я успеваю поймать где-то в ногах теперь уже свое рухнувшее сердце. А потом замок пищит. Ключ на дисплее вспыхивает зеленым. Дверь старая, ржавая. Наверняка никто никогда не открывал. Я раскачиваю ее, дергаю снова и снова, пока наконец-то петли не поддаются, скрипят, поворачиваясь, на голову мне летит пыль и рыжая ржавчина.       В ангаре темно и тихо. Пахнет железом, бензином, свежей краской и влажной древесиной. Я крадусь вниз мимо ящиков, погрузчиков, «буксиров» к «стойлам». Туда, где чернеют очертания «титанов». Накидываю три процента синхронизации — лишь бы различить цвет. Факел — любит покрасоваться. И «титан» у него алый. Огненный. Ну или цвета задницы бабуина, тут как посмотреть. Техническая панель на металлическом «рукаве» открывается без труда, без долбежки отверткой по крепежным болтам.       Техники бдят, и Факел своего «малыша» любит. Сова б гордился учеником — труба аннигилятора сказочная: ни следа нагара, все отдраено, масло не течет, заусеницы зашлифованы. Клапаны чистые: без грязи, без металлической крошки. Сочленения смазаны, и предохранитель… На месте. Я его вижу, стоит отвинтить верхний клапан и снять заслонку. Как и полагается, пока махина в «стойле». Толстый — в два пальца — металлический штырь, прижатый гидравликой, плотно сидит в своем гнезде.       В первый мой год на арене трепались, мол, бред это. Но КОКОН настоял: ради правильной балансировки сил в командах. Один пилот для одного «титана».                   Разблокировка управления бабуиновой задницей среагирует только на морду Факела и техников. Если Факел выбыл, никто на арене во время боя его «титаном» рулить не сможет: целый, не сломанный, не треснувший стабилизатор предохранителя заклинит ракетницы и аннигилятор «титана» до поры, пока не вернётся хозяин.       Я подлезаю под железную руку махины, чтобы было удобнее, и достаю ножовку. Целый, не сломанный, не треснувший... У меня вся ночь, чтобы это исправить.