White R

Ибо никто из нас не живёт для себя, и никто не умирает для себя.

***

      Раз, два, три. Сигнал к началу. Винтовку в руку. Капюшон — нахер. Сальто со столба, приземлиться на ноги, импланты на сорок, рывок. Быстрей отработать первую точку, потом вторую. По инструкции. На третьей — Факел. Пересечься мы не должны. Но пересечёмся.       Пэм Рейгер после длинного дня приходит домой. На комме пропущенный от Йена. Кот трется с урчанием об ноги. Пэм Рейгер бросает ключи в корзинку со стеклянными фруктами в прихожей, неаккуратно сбрасывает лакированные туфли на каблуке и становится счастливым человеком.       На первой точке разведка. Тонкий свистящий сопливый нос трется по углам, готовится срисовать оборону. Выстрел наобум — спугнуть — всегда рабочая схема. Он пугается. Отступает. Главное — шумит. Опрокидывает одну из тупых пластиковых штук, которые для атмосферы. Сегодня играем в руины хер пойми чего. Пояснения — в буклетах-программках для выблядков на трибуне. Не для нас.       Дезентегратор плавит край дешевой бутафорной херни. Сопливый хер громко дышит с присвистом. Теперь я чётко знаю, за каким он углом. Ему бы уйти: разведчик — не для боя. Времени нет. В тесном коридоре стрелять неудобно. Синхронизацию на шестьдесят. Рывок: вдоль стенки и резко вперед — лоб в лоб. Пригнуться. Увернуться от выстрела, а на второй ему не хватит времени. Сбить с ног, выбить пушку, коленом — блок от удара. Правой рукой — за горло, левой — за нож. Всадить лезвие ниже кадыка и качнуть на себя — все равно что вскрыть консервы. Кровь. Хрипы. Тело дрыгается, словно танцует, лежа. Ненавижу кровь. Стоя на коленях над телом, всадить нож ещё раза четыре в голову. Распотрошить лицо, выколоть глаза, пробить с хрустом переносицу — до мозга. Разведчик больше не дёргается. Руки в крови, все в крови. Нужно на вторую точку.       Фишборн садится в кресло VIP-ложи и басовито неспешно смеется: — Уютно. У вас отличный вкус.       У Фишборна эйфория. Хайдигер тоже улыбается. Идет к бару. На стеклянном журнальном столике — бумаги и золотая перьевая ручка. На дисплее во всю ширину окна — бой. Сразу несколько окон и во всех — кто-то куда то бежит, крадется, стреляет. — Красное или белое? — Коньяк, мой мальчик, только коньяк, — удовлетворённо говорит Фишборн. — Двадцатилетней выдержки. — Читаете мои мысли. Знаете, я всегда говорил: хороший коньяк убивает любовь к вину. Согласны? — Полностью поддерживаю.       Хайдигер улыбается. Он готов согласиться с чем угодно.       На второй точке — тяж. Выходит из-за стены и начинает палить. Тяжа мне б только срисовать — хватило бы. Синхронизация — семьдесят. Дышать трудно. Три. Рывок. На «раз-два» времени не остается.       Майк готовится попросить у бармена бутылку пятизвездочного ликера, но смотрит на цены и меняет на три звездочки. Ликер хорош, а вот Хайдигер Майку последнее время решительно не нравится. Мамаша сказала бы «мается дурью». И так уж вышло, что он, Майк, привязан к Йену Хайдигеру толстой цепью. Утонет он — конец Майку. Прощайте карьера и хорошие деньги. Пора учиться экономить. Пора искать спасательный круг. Бары, стриптизерши, выпивка — уже не заглушают тревожных воплей беспокойства, издаваемых рассудком. Раньше бурные вечера помогали отвлечься.       Хайдигер ездит на арену. Ночует с гладиатором. Попадает под следствие, теряет расположение отца, доводит компанию до глубокого кризиса, и инвесторы истерят и носятся по фондовым биржам, сбрасывая акции, как обезглавленные курицы. Но Майк все еще надеется. А потом Хайдигер составляет завещание и отдает Майку со словами — «на всякий случай». И это уже финиш.       Полковник приходит в операторскую: бункер без окон, а вместо них — сотни мониторов. Сотни операторов следят за участниками и зрителями, координируют распорядителей и техслужбы. Вездесущие «глаза». Стена — полотнище из мельтешащих картинок. Трибуны, VIP-ложи, сектора с первого по тридцатый, квадраты арены: А, В, С, D…       Полковник перебегает по ним взглядом: ищет черное пятно. Находит. Доберман встает с земли, его шатает. Труп перед ним — с сожженным до кости лицом. И как только извернулся — в рукопашке пальнуть из дезинтегратора в упор? Хорош.       Полковник стучит костяшками по ближайшему столу. «Связист» вскидывает голову, видит старшего и стаскивает наушник. — Двадцать третьего в эфир не давать. — Двадцать третий… — Связист шарит глазами по списку. — Доберман, сэр. — Завтра нас смешают с дерьмом за мясо на открытии крупным планом. Давай других, которые работают чище. А за Доберманом «хвосты» убери. — Да, сэр.       Картинка ползет вниз. Фигура Добермана уменьшается и уплывает из кадра. Следящий дрон улетает. На другом конце арены титан прорывается к контрольной точке — тоже впечатляющее зрелище. Доберман больше не «в эфире». Полковник «закрывает глаза».       На автоответчике три сообщения. Пэм слушает, как мать глубоким грудным голосом старой оперной дивы рассказывает о планах уехать к лету на побережье и веселую трескотню Джессики, зовущей встретиться на выходных, оценить ее нового бойфренда.       Кот приходит к Пэм на колени, мурчит, трется лбом об локоть, лезет в чашку с кофе, пытается вылизать остатки молочной пенки, прилипшей ко дну. Пэм одной рукой забирает у кота чашку, второй переключает автоответчик. — Прости меня, — просит голос Йена, — за все. Хочу попросить об услуге. Больше некого. — Без привета и без вступления. И это уже не веселая трескотня.       Рон проверяет отчет наружки и не видит ничего подозрительного. Сегодня Йен на арене. Последнее время он вообще нигде не бывает кроме дома, офиса и арены. Не совершает глупостей, даже не пьет по барам вечерами.       На сердце у Рона необъяснимо тревожно, будто он забыл какую-то важную вещь. Может, помириться? Да, он определено забыл помириться. Надо приехать без повода, сразу взять быка за рога и сказать: забудем. Завтра. Сегодня открытие сезона, будь он неладен. Завтра. Помириться. Точно. Сердце говорит: «Не то».       В плече колотая рана от ножа: прилетело в стык между бронепластинами обвеса. Жаловаться некому — тяж уже не услышит. Пережать кровоток. Рука немеет — плохо слушается. Ерунда. Дрон за спиной срывается с места и уходит вверх и влево. Никому не нужны сблевывающие уроды на трибунах. Значит, я старался не зря.       Земля твердая. Промерзшая. Сесть. Холодно. Передать сигнал. Комм выскальзывает — руки в крови. В голове гудит, как от перепада высоты. Связь трещит в ухе. — Доберман?       Титан вываливается на поляну. Я — Доберман. Картинка плывет. Титан «садится». Стекло кабины пилота выходит из пазов. Факел соскакивает на землю. Ему нельзя. Но это же Факел… Как был идиотом так и… — Живой? Чем задело? Сьюпи перекинул твой сигнал. Я рядом был.       Рядом. Третья точка. Мы не должны были пересечься. Но короткий призыв о помощи — и Факел приперся. Думает, он мне должен. Ненавидит меня. Но помочь приперся бы обязательно. — Ножом. Большая кровопотеря. Помоги перетянуть и досижу тут до окончания…       Факел кивает. Подходит. Нагибается расстегнуть плечевые ремни. А у меня в сумке вместо обоймы дезентегратора — «зажигалка» Дьюка.       Достать, пока Факел возится с ремнями обвеса. Ползунок переключателя на максимум и искрящимися рогами Факелу под дых. Двадцать тыщ вольт трещат. Факел дёргается, обмякает и наваливается сверху.       Остается стащить с него шлем пилота и выдернуть из-под воротника датчик слежения, нацепить на себя, а свой — Факелу. Рука… Рука, сука, как ватная. Синхронизацию на восемьдесят. Рука не слушается, но это похер. По кардиокартинке у пятнашей выходит, я — полудохлый в отключке. А Факел для них — вполне себе живой.       Встать, пока дроны не вернулись. Титан ждет. В кабине пахнет потом и кровью. Или это от меня? Детекторы системы управления не распознают меня, выдают ошибку. А пушка слушается. Ракетницы полные: Факел еще не успел развернуться на полную. Бой в самом начале. Загрузить кумулятивные. Перекачать все напряжение на одну сторону. Мощность пуска на максимум.       Интересно, пятнаши засекли или им похер? У них вся арена сейчас истекает кровью. Они заметили, что один из титанов готовится дать выстрел? Они бегут меня остановить?       VIP — ложи в двух ярдах, их видно сквозь деревья. На мониторе помечены красным. Я знаю нужную точку. Система наведения корректирует ракетницу за спиной «титана».       Никто меня не остановит. Никто не придет, не вытряхнет из кабины, не скажет, что я рехнулся. Последняя преграда и единственный, кто может все остановить — я сам.       Но я обещал — Йену и второму себе. Я купил их доверие за обещание справиться. — Стопроцентная синхронизация.       Как будто лопается струна. Зрение проясняется, боль уходит. Волнение, паника испаряются. Куклы. Мы — просто куклы, со сложной настройкой. Сто процентов синхронизации. Места для человеческого не остается. — Доберман!       Связь кашляет, хрипит в ухе, Факел захлебывается слюнями, ползет по земле на четвереньках. — Что ты… Сука, Доберман, стой…       Рука не слушается. Без разницы. Знал бы, что смогут пришить новую, отрезал бы — чтоб не мешала. Переключить режим стрельбы, зафиксировать цель. — Доберман! «Ты — мое лучшее «перо».       Пуск.       Майк тянется к стакану, по пьяни промахивается, смахивает его на пол. Осколки брызгами разлетаются по полу. — На счастье, — добродушно говорит бармен. — … Помоги ему, — просит Йен. Автоответчик выключается. Пэм дрожит, потом отшвыривает в сторону комм и срывается с места. — Идешь? — спрашивает напарник. — Погнали домой. Хочешь — подкину? Работа не убежит. Время видел?       Рон кивает, поднимается из-за стола, но ноги, будто налитые свинцом, не двигаются. За окном во дворе нудно воет сирена партульной машины. Рон плюхается обратно на стул. — Иди, я еще немного задержусь.       Полковник уходит из командного пункта к себе. Кто-то из распорядителей пытается остановить его по дороге каким-то вопросом. Полковник проходит мимо, не повернув головы. Заходит в темный кабинет, отключает комм и запирает дверь. — Не испытывайте мое терпение, — угрожающе говорит Фишборн, алкоголь развязывает ему язык. — Пора подписать договор.       Хайдигер думает согласиться, но останавливается на пол пути к столу. Ему не нравится мысль, что потом спасатели могут найти подписанную уцелевшую бумажку. — Для храбрости. Еще по одной.       Ракета пролетает два ярда за доли секунды, пробивает барьер ослепительной вспышкой, под истошные крики толпы, врезается под VIP-ложи, в несущие опоры. Бетонная «нога» трескается, крошится, оседает, «подбородок» ложи кренится вперед, стеклянное панорамное окно вылетает дождем осколков, соседняя опора тоже трескается, сползает с бетонной подушки на земле, как сломанная кость, а за ней по цепочке, не выдерживая смещенного центра тяжести, начинают рушиться остальные. Вылетают остатки стекол в подвесной галерее. Ложа складывается как карточный домик: в облаке белой пыли, с диким грохотом падает на землю, похоронив под собой арку и КПП. Под панические вопли и вой сирены превращается в сваленную груду уродливых обломков бетонных плит и торчащей арматуры. — …интересно, может ли хозяин подружиться с гладиатором? И если да — чем это закончится? — Тем же, чем и любая дружба на арене. Один из нас пристрелит другого…       …В баре, где слышен стук бильярдных шаров и играет тихий джазовый саксофон, худой парень в грязном свитере, с растрепанным ежиком серых волос пьет шоты с байкерами. Замечает Хайдигера, замершего у входа, и машет рукой: — Эй, иди сюда. Сколько ждать можно. Подсаживайся, угощу.       Голос у парня хриплый и на руках шрамы. Хайдигер машет в ответ, улыбается, облегченно выдыхает и идет мимо гогочущих пьющих работяг к барной стойке, где его ждут.       И свет меркнет…