White R

      

***

      Арена — технологичный Колизей. — Вы затеяли опасную игру, — говорит Фишборн.       Хайдигер приезжает к открытию. Готовый к финалу. Неготовый. Кого тут, к черту, обманывать, когда тебя с порога хватают за руку, оттаскивают в сторону, а потом ещё и глазами сверкают от ярости. — Держите меня за идиота, мистер Хайдигер?       Люди собираются, текут плотным ручьем через турникеты. Хайдигеру хочется оттолкнуться от Фишборна и уплыть по течению, чтобы его несло и несло, пока не выбросит на берег. Вместо этого он говорит: — Я рад, что вы пришли, — и даже не врёт. — Можем мы обсудить?.. — Мы можем подписать, — парирует Фишборн. — Хватит с меня болтовни.       Играет музыка. Начало совсем скоро. Народ возбужден. Афиши и предвкушение это прелестно, но все ждут главного — мяса. Хотя, мяса никто, по сути, и не увидит. Обвесы — красные, черные — скроют кровь, да и дроны совсем уж осатанелую стычку вблизи не покажут. От снайперов в броне остаётся только небольшая дырка, а от разбитых титанов — гора развороченного дымящегося железа. И обугленное тело на черном фоне потеряется.       Мясо легко спрятать, еще легче попросту не обращать внимания, если помнить, что смертность на арене не превышает десять процентов. Если в команде, где двадцать тел, умрут двое — это не так ужасно. — Мистер Хайдигер, вы меня слышите?       Позади Фишборна два охранника: здоровые лбы, то ли люди, то ли из списанных гладиаторов — сразу и не разберешь. А доблестная охрана Рона, может, и шныряет по близости, но впутываться не будет, ведь угрозы нет. Телохранители председателя КОКОНа — это не угроза. — Мистер Хайдигер?       Один из здоровяков шевелится. Не к добру. Как бы ещё не вздумал дотронуться.       Хайдигер поднимает голову — чуда не происходит, арена никуда не девается — говорит зло и холодно: — Не надо, я слышу. — Что вы задумали? Любым способом избавиться от Добермана? Дали ему вольную… Дали самый сложный маршрут. Думали, я не знаю. — Думал, не узнаете, — поправляет Хайдигер. — Что вы хотите? Мне не нужен скандал. Я не могу снять Добермана сейчас. Не за пять минут до выхода. Здесь смертность десять процентов. Черт с вами. Поднимайтесь. Насладитесь шоу, я скоро подойду, и мы подпишем бумаги. Если только вы заберёте его тихо… — А вы?       Фишборн спокоен. Вечернюю газету с рюмкой хорошего коньяка — и можно представить, что это разговор в загородном клубе. — Проверить команду. Поднимайтесь. Прошу. Располагайтесь. Скоро начало. Или будем подписывать здесь, на коленке? — Я предпочту пройтись с вами, мистер Хайдигер. — Что?       А правильный вопрос «зачем»? Но такое не спросишь. Хайдигер заставляет себя усмехнуться: — Вы давно не дышали вонью в Оружейной? Там смердит до рези в глазах потом, бензином и всякой дрянью. Уверены? — Уверен.       Фишборн делает шаг. Хайдигер инстинктивно отступает, а охрана подпирает Фишборна сзади, так что уже этот шаг и не отыграешь: — Я давно живу на свете, мистер Хайдигер. Почти вдвое дольше вас. Вы могли подписать акт передачи Добермана давным-давно. А сейчас вы хотите… Что? Устроить ему побег, если вольной не дождется? Из уважения к вашему отцу я спущусь с вами подышать вонью и не дам наделать глупостей. А потом мы вместе, мистер Хайдигер, сможем в вашей ложе ознакомиться с актом и подписать, если вам правда не нужен скандал. А дочь еще нужна. Подпишем, и я сразу покину вас. Не стану обременять своим обществом, так сказать…       Хайдигер не говорит «идёмте» — просто разворачивается и уходит. Кому надо — пусть тащатся сзади хвостом.       Распорядители на нижнем ярусе его узнают — пропускают, даже не спросив пропуск. Арена привыкла к нему, приняла за своего. А может, лесом драматизм, попросту он примелькался. Таскался к Доберману. Другие хозяева приезжают на шоу и отдохнуть пару раз в месяц. А он, да… Примелькался… Смешное слово. Детское какое-то.       Лифт останавливается, открывается. Наверху — праздник. Внизу — вонь, бетонный пол, серые стены, свет ядовито-белый. Потные распорядители бегают, чуть не сталкиваясь лбами. Гладиаторы в обвесах наготове. Да, сегодня все должно быть идеально.       Доберман в черной броне, подкручивает прицел на дезинтеграторе. — Я на минуту.       Фишборн кивает. Говорить он не может: закрывает нос и рот платком. Плевать, пускай думает, Йен — безмозглый идиот, наивный сентиментальный дурак, просравший каждый из своих шансов, который вот теперь плетется прощаться, поджав хвост. Вселенной уже плевать, что подумает мистер Фишборн. Хайдигер оставляет его стоять на месте, а сам шагает в Коптильню, в самую толкучку.       Доберман вскидывается, будто чует, кто пришел. Оглядывается, ловит короткий кивок и сразу подходит, стягивая маску. Он еще не понимает. Только волнуется, хоть и не показывает. Но лицо он успевает переделать, а унять легкую дрожь в голосе — нет. — Хозяин? — Не говори, слушай.       Времени мало. Сколько Фишборн должен задыхаться, пока ему не надоест, и он не пошлет одного из своих воротил вернуть жертву назад, в свою паутину? — Фишборн подозревает. Он не пойдет один наверх. Он торопится. План прежний. Но я буду с ним наверху, в ложе. Ты увидишь, под синхронизацией — наверняка. Ты все равно должен сделать все, как мы говорили. Ты понял, Алекс? — Ложа мелкая, там увернуться негде.       Он не понял. А время тикает. Хайдигер взял бы за руку, но нельзя. Глаз вокруг многовато. — Да, негде. Алекс, если все получится, ты должен мне пообещать: ты позаботишься о Рори.       Доберман смотрит себе под ноги. — Ты погибнешь. — Да. Алекс, все пройдет, как несчастный случай. Следствие тебя не обвинит. Я дал тебе вольную. Через три дня ты уйдешь с арены. Майк свяжется с тобой. У Майка мое завещание. Я все оставляю тебе. Ты должен забрать Рори из дома моего отца. Попроси Пэм, она поможет, я уверен. Забери нашу дочь и позаботься о ней, на этот раз сам. Слышишь? — Йен.       Хайдигер вонзает ногти себе в ладони. Алекс — живой. Пусть бы так и осталось. — Не хочу жить, зная, что в эту самую минуту тебя или Рори где-то в лаборатории кромсают на куски. И я здесь хозяин. А ты — мое лучшее «перо». Я больше никому не могу доверить это. Поэтому обещай.       Доберман молчит. Внезапно Хайдигеру становится страшно, что тот испугается и откажется. Время на исходе. Плевать на окружающих. Кожа перчаток холодная, грубая. Доберман позволяет взять себя за руку безвольно, как кукла. — Ты сам сколько раз говорил: я тебя бешу. Что спать со мной жарко. И галстуки у меня дурацкие. И приезжаю только потрахаться. Теперь, — Хайдигер старается говорить беззаботно, с легким смехом, но голос подводит, — у тебя есть шанс. Неужели никогда не мечтал прибить зарвавшегося «пиджака»?       Уголки рта у Добермана дрожат, будто он не может решить: то ли заплакать, то ли заорать. А потом верхняя губа дергается и будто выплывает на лицо — улыбающийся оскал, который Рона пугал до чертиков. Безвольная ладонь оживает, стискивает руку Хайдигера в ответ, с такой силой, что пальцы моментально немеют. — Да. Мечтал с самой первой встречи, как только в том баре рожу твою увидел, — хрипит Доберман. — Ладно. Я понял. Ладно. — Ладно, — повторяет Хайдигер.       Пару секунд они продолжают стоять, держась за руки, а потом Хайдигер вырывает свою и уходит, кусая губы до крови, лишь бы не обернуться.