White R

***

… Ты шантажируешь меня? Мальчишка! Ты спятил! Спятил. Спятил. Спятил… — Доброе утро, мистер Питерс.       Питерс — занятная фамилия. Самая обычная, словно и нет ее вовсе. Хайдигеру кажется, ему подходит. Он и сам теперь интересный персонаж.       Приходящая медсестра всегда старается отворачиваться, когда делает уколы. Еще бы: половина лица стесана, операции помогли, как могли. Про такое говорят: лучше, чем ничего. При виде его жалкой физиономии надо постараться не расхохотаться. — Доброе утро, мистер Хамонд, доброе утро.       Хайдигер улыбается целой половиной лица. Колеса инвалидной коляски шуршат по гравию парковой дорожки. И получается не «доброе утро», а шепелявое вшух-шух-хрясь. Как будто зубов у него тоже нет. — Вы рано. Вам помочь?       Иногда Хайдигеру интересно, как его видят окружающие. Привыкли ли к нему спустя год?       Миссис Пфайер, вдова местного шерифа, например, даже заходит пить чай. Приносит пирог и помогает надеть свитер, поддерживая край, пока Хайдигер старается справиться одной рукой. Вторая работает отвратительно. Но работает. Он весь теперь такой — пятьдесят на пятьдесят.       А с миссис Пфайер легко. Психолог говорит, Хайдигеру надо окружать себя только приятными людьми. Толстоватое простодушное лицо миссис Пфайер как раз из нужной оперы. А ее дочь Валери по-детски корчит рожицу и убегает, когда видит его, Йена. Наверное, думает, он — уродливый колдун из сказки, один из тех, кто проклинает добрых героев и в конце истории обязательно умрет, а все вздохнут с облегчением.       Он должен был умереть, чтобы у Алекса и Рори было будущее. Он облажался, когда хватил воздуха полной грудью за мгновение до взрыва. Доберман — хорошее «перо». И сделал все правильно. А он, Йен, зачем-то выжил под завалами, не задохнулся и не истек кровью. — Хочешь утащить всех нас на дно?       Три дня комы как три дня счастья, просто потому что Хайдигер их не помнит. А потом боль, боль, боль, адская, уничтожающая боль — в сломанных костях, в переломанных коленях, трубки в горле — хоть как-то дышать, будто очень хотелось…       Отец задаёт единственный важный вопрос: — Хотите сказать, мой сын теперь полу-урод, полу-овощ?       Хайдигер слышит. Сказать ничего не может, мог бы — наверное даже извинился бы… Наследник миллиардной корпорации — жалкий инвалид. А спустя неделю он переживает новый взрыв. На этот раз — взрыв ярости. — Ты завещал свои деньги этой кукле? Думаешь, я позволю?       Это палка о двух концах. И можно рассуждать сколько угодно, что отец прав и он, Йен, безрассудный мальчишка, ни во что не ставящий свою семью, позволивший себе интрижку с гладиатором, а теперь ещё отдавший этому самому гладиатору гору семейных денег, но с другого берега смотрит иная правда. Хайдигер тянется к блокноту и корябает криво, одной рукой: «Ты сказал всем, что я мертв?»       И это бум. И это взрыв.       Хайдигер думает об отце, арене, Рори, будто это было не с ним. Было не у него. Легко отказываться от того, чего не было. — Мистер Питерс?       Хайдигер смаргивает. Его психолог не сердится на такие погружения в себя. А остальным не нравится. Под вежливым голосом проступает остринка раздражения — как привкус черного перца. — Вам помочь? — Нет, спасибо. Я собирался в универмаг, вчера разбил чашку… Да, чашку, хотел купить новую. Надо хоть иногда выбираться из своей берлоги… Не волнуйтесь…       Собеседник кивает и отступает с чистой совестью.       Все рано или поздно отступают. Даже отец. Он получил то, чего хотел — мертвого сына-красавца. Мертвую гордость. Преимущество мертвых в том, что они молчат. — Если скажешь, что я жив или посмеешь попробовать отобрать у Алекса наследство, я расскажу правду. Признаюсь, что это я подстроил тот взрыв на арене. Что я трахался с гладиатором. Я возьму на себя любую грязь, все дерьмо. Я уничтожу твою репутацию, я уничтожу «Tates». Весь твой бизнес, дело всей твоей жизни. Я опозорю нас и нашу компанию в глазах всего мира так, что ты будешь молиться, чтобы я сдох. — Ты шантажируешь меня? Мальчишка! Ты спятил!       Солнце слепит глаза. Синее бездонное небо над головой без единого облачка. Опрятный пригород: одноэтажные дома, зеленые луга и веранды, оплетенные виноградом. Дружелюбные соседи. Отличное место для покойника. Главное — тихое. И в стороне от дороги. Подальше от прежней жизни.       Психолог говорит не делить мир на «до» и «после». А лучше жить настоящим, завести друзей или хотя бы животное. Собаку или кота, чтобы не сгинуть в одиночестве.       Хайдигеру даже жаль милую девушку с теплыми руками и мягким голосом — ей тяжело давать советы пациенту, который наотрез отказался говорить о той самой жизни «до».       У Алекса руки были всегда холодными. А голос резким и шершавым, как наждачка, под приятное лицо вообще не подходил. А Валери Мейфер — примерно того же возраста, что и Рори Хайдигер. Мисс психология смахивает своей аккуратной дотошностью на Пэм. Хозяин бензозаправки один в один Стив Райен — такой же крепкий и сухой старик. Добрые местные жители сами не знают, сколько среди них живет призраков.       Солнце припекает с самого утра. Лысая парковка перед универмагом — как адская сковородка. Стеклянные двери разъезжаются. — Добро пожаловать.       Хайдигер едет сквозь посудный отдел. Здесь все такое же хрупкое, как он сам. Только чашка вчера разлетелась вдребезги, а его самого зачем-то склеили. Может, стоит купить две чашки? Не для гостей. Помилуй Бог, какие гости, но если снова приключится тремор и внезапно подведут руки.       От универмага до дома — два квартала — Доберман пробежал бы это расстояние за двадцать секунд. Но Хайдигер чувствует себя вымотанным. Доберман ненавидит слабость. Ненавидит даже себя, когда ранен. Скалится, огрызается. Хайдигера он бы сейчас просто сожрал и не пожалел. Доберману нужна сильная рука. Такую только он уважает, такой восхищается, такую любит. Когда-то Дэниел говорил, с гладиаторами хозяину нельзя давать слабины.       Теперь Доберман на воле. Новый хищник в каменных джунглях города. А ему, Йену, болонку бы. Чтобы помнить, кто он в свои тридцать пять — развалина. Инвалид. Урод, со сломанными ногами и наполовину стесанным лицом. — Тридцать пять. — Да… — Тридцать пять энженов.       Кассир улыбается: ему по должности положено. Принимает кредитку, не дрогнув, и его улыбка ничуть не напоминает оскал. Передает пакет, который Хайдигер пристраивает на коленях. — Вам помочь, мистер Питерс? — Не надо, Сэм. Спасибо. Я прогуляюсь.       В таких пригородах все друг друга знают. Знают, что Джек Питерс разбился на мотобайке, что от него ушла жена, поэтому он живет один, навещаемый только соцработником. Знают и не сомневаются. Спустя год жизни отшельником Хайдигер иногда сам забывает, как его зовут. — Доброе утро, мистер Питерс. — Доброе утро, миссис Падвил. — Доброе утро, Джек. — Привет, Дерек. Как Салли? Ворчит? — Как всегда. Выпьем, может, сегодня? Я заеду.       Улица оживает. Стоило выбраться раньше, тогда можно было бы успеть до всех этих разговоров. — Доброе утро, Кит… — Утречка, Джек. Давай помогу.       Дорога около бара перегорожена припаркованным синим спортивным кабриолетом. Длинный лакированый капот торчит глубоко на тротуаре. Коляска Хайдигера в просвет между машиной и стеной не помещается.       Бармен, Кит Соммерс, прислоняет метлу к стене и фыркает, будто запах чужих денег щекочет ему ноздри. — Пижон какой-то городской. С утра прикатил. Наглый, встал… Давай-ка…       Хайдигер делает вид, что тоже старается. Общими усилиями они переваливают коляску через бордюр и спустя несколько футов Кит помогает затащить коляску на тротуар. — Давно тебя не видел, Джек. Заходи. Я хочу сказать…       Хайдигер улыбается. Он знает, что Кит хочет сказать. Это не вина Кита. Это его ошибка — стоило остаться дома. Попросить соцработника сходить в магазин. Внести дурацкую чашку в список покупок и не мешать никому. Не смущать окружающих своим видом. Он хуже пижона на кабриолете…       Дом встречает Хайдигера молчанием и прохладой. Небольшой дом на одного. Дом-заначка. Сад на заднем дворе. В сарае — ржавеет пикап, который шел в довесок. Ни садом, ни тем более машиной у Хайдигера нет сил заниматься. Они трое существуют и приходят в негодность исключительно сами по себе. И правда собаку, что ли, завести…       Хайдигер думает о живом существе рядом и по его рукам бежит дрожь. Надо на кухню, надо спасти чашки, не ехать же в магазин по-новой. Вот это будет шоу. — Тоб.       Если собака будет мелкой, ее можно назвать Тоб. У Тоба должны быть вислые уши и приплюснутая морда. Или… — Бадди.       Это скорее добродушный сенбернар. Такие вряд ли есть в местном питомнике. А ехать далеко — муторно и утомительно. — Скаут. — Кинг.       Нет. Кинг… Нет. Кинг остался на арене. С разорванной выстрелом шеей…       Девочка. Пусть будет девочка… Однажды Доберман сказал: «Это девочка». Тогда было ничего не понятно. Хайдигер сглатывает комок и гонит прочь больные мысли. Они приходят чаще всего под вечер и очень опасны. Спаниель — приятный компаньон и умный. — Лаки.       Или… — Дорис.       Или… — Сюрп… — Йен?       Хриплый резкий голос. Из снов. Из мыслей. Нож в спину. Чашка летит на пол. Проклятие это, что ли?       Хайдигер оборачивается в своем кресле. Бледно-голубые глаза, растрёпанные серые волосы. Старая куртка. Какой там пижон — будто и нет этих двадцати миллионов. А лицо мертвое, как под стопроцентной синхронизацией. — Ты бросил дверь открытой, — говорит Доберман. — Я тебя нашел. Буднично, словно заглянул случайно в первый попавшийся открытый дом и теперь вот так неловко получается. — Не удобно закрывать — коляска мешается. А я без ног.       Так лучше? Сразу всю дрянь вывалить под нос. Доберман может успеть: пока открыта дверь. Пока Кит не вызвал аварийку и кабриолет не отогнали на штрафстоянку. Сделать вид, что обознался. Ошибся. Все ошибаются, Йену ли не знать…       Доберман кивает. Кожаные ботинки скрипят, когда он идет от двери, на ходу стаскивая старую гладиаторскую тренировочную куртку. Кидает ее на стул, не глядя, и уже в одной рубашке садится прямо на пол, рядом с коляской, посреди разлетевшихся осколков злосчастной чашки. Глубоко вздыхает, как наконец финишировавший марафонец, и кладет голову Хайдигеру на переломанные колени. — Я на здешних дорогах подвеску убил, пока доехал… — Ага.       Колесо коляски давит Доберману на ключицу. Но он не шевелится. — Ну и как?.. — Год. Год я жил и твердил себе, что не спятил, Йен. Мне из каждого утюга твердили, ты умер. А я не мог поверить, что Йена Хайдигера родственнички сожгли как мусор. Мы с твоим Ронни перерыли все морги, все клиники, все социальные секритариаты. Все на хер… И твой Ронни на днях сказал: «Давай заканчивать. Мы гоняемся за призраком». А я подумал, какой к черту конец? Я даже курить-то бросить не могу. — И? — И я решил, на хер, надо жить по правилам. Играть по правилам. И сделал все по правилам, — Доберман усмехается, — я тебя купил. Поехал и сказал твоему папаше, что отдам все деньги и откажусь от наследства, если он скажет мне правду. Он мог солгать, знаешь, забрать все и дать мне мешок с мусором и сказать, там твой прах. Но знаешь, что самое главное, когда идешь на «титана»? — Не думать, — шепчет Хайдигер. — Ага. Чуйка сказала — «можно». Значит, можно. Значит: раз, два и рывок…       В чем-то с Добермана можно брать пример. Хайдигер прекращает думать. Запускает руку в серые волосы. — Алекс… Я… — Ага.       Доберман обмякает под поглаживающей голову рукой, подтягивает ноги, устраиваясь рядом, поудобнее. Как пригретый пес, уверенный, что теперь не прогонят. — Ты получился самым дорогим гладиатором в истории. За машину не волнуйся. Я Дьюку отдам. Он починит. Он в автомастерской у Бенни сейчас пашет. Я выкупил его. Ну, Дьюка, знаешь. Он лажать начал. В последнем сезоне три штрафных страйка схватил. Я заплатил за него. Много денег спустил напоследок, но Дьюк тебе отработает. Когда-нибудь. Не злись, лады? — Лады.       Чужое слово царапает горло. Доберман реален. И треп его — не фантазии или воспоминания внутри головы. А обычный пустой треп здесь и сейчас. Без разочарования. Без жалости или сочувствия, без сентиментальной надрывной дрожи, которую Хайдигер чувствует в чужих голосах сразу, как лишнюю горсть соли в супе. Может, для Добермана, видевшего, как мертвые тела вытаскивали с арены за ноги и укладывали на носилки, знавшего Порезанного, привыкшего к «тяжам» с протезами, оказаться в коляске — тоже победа. Вполне себе счастливый исход с арены для гладиатора. Главное — живой. — Алекс... Ты вообще меня узнаешь?       Доберман изворачивается в руках, как кошка. Окидывает лицо Хайдигера придирчивым взглядом и ложится назад под руку. — Да ты и раньше-то красавцем не был, Йен. Не загоняйся. Член, главное, сохранил? Или в койке местами махнемся? — Алекс! Твою ж мать!.. Алекс… — Ага. Йен.       Алекс довольно скалится. Можно убрать гладиатора с арены, но нельзя арену из... Хайдигер тоже улыбается и ничего не может с этим поделать. Шесть лет назад из всех гладиаторов у него появился Доберман.