Алый плод

      Он не любил толпы и шум. Он не понимал, как можно радоваться каким-либо глупым мелочам так громко и долго. И, тем более, зачем делиться этим с другими? Никто ведь не будет искренне радоваться твоим успехам. Не лучше ли провести лишний час в тишине и покое?       Так думал Хибари Кёя, наблюдая, как за окном беснуется толпа, явно шедшая с какого-то увеселительного мероприятия. Особенно громкими были дети. Их лица, разукрашенные яркими красками, больше походили на гримасы демонов, а радостные крики больше походили на предсмертный визг свиней, которых заживо кололи ножом.       Хибари поморщился и потёр виски, голова едва не раскалывалась от боли. Казалось, что кто-то нарочно звонил в колокол у него над ухом, чтобы звон отдавался в череп, с каждым разом всё больнее и чувствительнее. Шум с улицы лишь усиливали этот эффект.       В комнату зашла женщина лет сорока. У неё были чёрные прямые волосы, заплетённые в низкий хвост, серые глаза смотрели на всё с раздражением и неким безразличием. Одета женщина была в тёмно-синее кимоно, которое казалось чёрным на фоне её бледного лица. Это была мать юноши.       – Кёя, – голос был холоднее декабрьского льда, – мне звонил твой классный руководитель и сказал, что ты уже третий день не посещал школу. Как это понимать?       – Я неважно себя чувствую, – ответил Хибари, стараясь не смотреть на мать.       – Это не оправдание, – возмутилась она. – Ты не при смерти, так что пару уроков мог бы и посетить. Чтобы завтра был в школе, не хочу больше за тебя краснеть, ты понял, Кёя?       – Да, мама, – покорно кивнул сын и, дождавшись, пока шаги матери стихнут на лестнице, ведущей на второй этаж, тихо застонав от боли, закрыл глаза и провалился в дрёму.       Госпожа Хибари Наоко была женщиной строгой даже по отношению к собственному сыну. Единственной её слабостью был Хибари Кёя, но он погиб в авиакатастрофе, когда его сын был в утробе матери. Тогда она не находила себе места, металась по комнатам, словно зверь в клетке, и едва не прыгнула в могилу, когда гроб, с её мужем закапывали. Хибари Кёя был её зависимостью.       Новорождённого сына, госпожа Хибари, ни секунду не думая, назвала в честь своего наркотика. Кёя. Госпожа Наоко ни на секунду не покидала сына. Возложа плачущего младенца на алтарь с фотографией мужа, она молила всех известных её богов, чтобы они вселили душу его любимого в тело малыша Хибари.       Чем старше становился Кёя, тем сильнее раздражал он мать, унаследовав её черты. В нём не было ничего от отца, кроме имени. Ни изумрудно-зелёных глаз, ни тёмно-каштановых прядей. Хибари Наоко теперь и вовсе перестала покидать комнату с алтарём, за редким исключением, когда нужно было сорвать накопившееся раздражение на сыне.       Когда Хибари открыл глаза, за окном уже светало. Солнечные лучи противно били по привыкшим к темноте глазам, словно пытались их выжечь. Голова по-прежнему гудела, отдавая тупой болью по черепной коробке. Еле дойдя до кухни на ватных ногах, Хибари привычным жестом открыл крайний ящик и достал упаковку горьких и таких же привычных таблеток. Головную боль они уже давно не снимали: или срок годности подходил к концу, или же Кёя слишком привык пить их по нескольку раз на дню.       Так или иначе, лекарство было проглочено и запито стаканом холодной воды из-под крана. Электрочайника у них в доме никогда не было – госпожа Наоко не принимала их, обзывая выкидышем человеческой лени, – а кипятить воду на плите в старом, как Кёя его величал – ведре, времени просто не хватало. Хибари решил пойти сегодня в школу, чтобы не злить мать.       Горячую воду им отключили за неуплату, когда малыш Кёя ещё едва-едва мог стоять на своих ножках, опираясь на что-нибудь. Хибари Наоко не доверяла пластмассовым душевым кабинам, и каждые выходные вместе с сыном посещала горячие источники.       Хибари Кёя-младший никогда не брезговал холодным душем. Он освежал и приводил в чувство почти так же хорошо, как мамины пощёчины. Но Кёя не хотел разболеться ещё сильнее, лишь умылся и почистил зубы, пошёл переодеваться в школьную форму. Чтобы не случилось, она всегда начисто выстирана и выглажена. Естественно, всё это Хибари делал сам.       Придя домой из школы, семилетний Кёя, оставив рюкзачок с учебными принадлежностями в коридоре, побежал на второй этаж в комнату матери. Постучав и дождавшись «входи», мальчик толкнул дверь, на цыпочках зашёл внутрь и тихо закрыл её за собой.       Комната была погружена в полумрак благодаря плотно зашторенному окну. Пахло благовониями и застоявшейся пылью. Вчера госпоже Наоко нездоровилось, и Кёе было велено прибраться в её комнате позже.       Женщина стояла на коленях подле алтаря, чуть прикрыв глаза, она шептала молитвы.       – Что тебе нужно? – сухо спросила женщина, даже не смотря на сына.       – На уроке рисования я случайно уронил на колени кисточку, – теребя в ладошках край рубашке, ответил Кёя. – Можешь отнести брюки в прачечную, пожалуйста? – и немного подумав, добавил: – Мама...       – Не будь эгоистом, Кёя, – Наоко встала с пола и, подойдя к сыну, отвесила ему звонкую пощёчину. – Из-за какого-то пятнышка краски, которое ты поставил исключительно по своей неуклюжести, я не намерена тратить деньги на химию, которая потом впитается в одежду и отравит твою нежную кожу. Или ты хочешь умереть в страшных муках, корчась от неизвестной болезни?       – Не хочу, – тихо ответил мальчик, держась за раскрасневшуюся щёку.       – Тогда постирай сам, – с этими словами женщина больно схватила сына за руку и выставила из комнаты.       Кёе ничего не оставалось, как пойти в ванну. Встав на носочки, он повернул вентиль, и ему на руки полилась ледяная, словно только что растаявший лёд, вода. Мальчик почувствовал, как коченеют пальцы. Он упорно не убирал ладони из-под струи. Смотря на прозрачную воду, он видел другое: он видел, как сходит с ума его мать, видел, с каким недоверием смотрят на него одноклассники. От не по-детски серьёзного взгляда не укрылось и то, с какой жалостью его разглядывают сплетницы-соседки.       Детское сердце замерзало, покрывались коркой льда такие чувства, как счастье и доверие, даже серо-голубые глаза были похожи на льдинки, которые видели перед собой лишь всё разочарование и боль.       В тот день, отстирывая в ледяной воде пятно краски, Кёя стирал свою светлую часть из этого грязного мира.       Взяв ключи с тумбочки в прихожей, Хибари покинул дом, заперев дверь на три оборота. Несмотря на солнечные лучи, что проникали, казалось, всюду, дул холодный ноябрьский ветер, предвещавший скорую зиму. Зябко поведя плечами, Кёя поправил ремешок сумки и пошёл в школу. Ему предстояло пережить семь уроков и, возможно, дежурство по классу. Мама ему бенто не готовила никогда...       Школа встретила его порцией сухих листьев в лицо, которые только что ветер сорвал с сакуры в пришкольном участке. Старые ворота протяжно поскрипывали проржавевшими петлями, добавляя траура настроению парня. Высохшие клумбы, будто специально умерли, чтобы не видеть страдания людей. Шаги гулко раздавались в тишине пустого двора. Похоже, он опоздал.       Учитель долго кричал, брызжа слюной и нелестными фразами. Бил ладонью по столу и говорил что-то о том, как ненавидит своих учеников и жизнь в целом. Только, почему-то, в этом был виноват один лишь Кёя. Он молча стоял, выслушивая гневную тираду, но не слыша её. Мать, сама того не подозревая, научила во время брани уходить в себя на столько, что если бы кто-то огрел его по голове стулом, Хибари бы не заметил. Кёя был сух на эмоции, как ноябрьские листья.

***

      Противоположностью матери Кёи была Савада Нана – мама Савады Цунаёши. Она никогда не поднимала руку на сына, не повышала на него голос и прощала плохие отметки в школе. Кто-то скажет, что Цуна при таком обращении должен был вырасти эгоистичным и жестоким ублюдком, но, вопреки всеобщему мнению, Цуна был скромным и тихим мальчиком. Всегда держался в стороне от одноклассников, не отказывал в помощи, никому не грубил и не мог постоять за себя. Будучи серой мышью, он проживал свои дни однообразно, и его это вполне устраивало.       Вот и сейчас Цунаёши, как обычно, опоздав на первый урок, решил дождаться звонка на перемену и пойти на следующий. На цыпочках, держа сменную обувь в руках, он крался по коридорам, не дыша и прислушиваясь к каждому шороху. Он был похож на вора в ночи, замысливший ограбление века и медленно, но верно исполняющий свою мечту.

БАХ!

      Цунаёши подскакивает на месте, оборачивается. Сердце его, подпрыгнув в груди, начинает бешено колотиться, но успокаивается так же быстро, когда приходит осознание того, что это просто громко хлопнула дверь кабинета.       Хибари стоял, опустив голову. За своей спиной он слышал смешки одноклассников и непрекращающиеся ворчание учителя. Двери в школе были слишком тонкие. Вот учитель вновь повысил голос, призывая к спокойствию, вот ещё одна нелестная фраза в спину брюнета. Кёя сжал синюю жилетку в области сердца. Голова шла кругом от странного ощущения: Хибари начхать на всю грязь, что лилась из поганых ртов людишек, было плевать, что они окунали его в эту грязь с головой, но было бы так неплохо, если бы они умерли. Все. Сейчас. Мучительно.       Цуна вздохнул и поспешил к Хибари. Подойдя, он сначала с легким беспокойством заглянул под чёлку. Благо, низкий рост позволял сделать это, лишь немного наклонив голову вбок. Зрачок был сужен настолько, что серо-голубая радужка едва не сливалась с белком. Нижнее веко левого глаза дёргалось, как и сжатые кулаки, с головой выдавая состояние хозяина.       – Хибари?.. – Савада осторожно потянул двумя пальцами за рукав рубашки брюнета. – Хибари, не сердись так, это вредно. Нервные клетки не восстанавливаются.       Тихий, с нотками испуга тон сводил раздражение на нет, успокаивал забурлившую от гнева кровь. Лицо Кёи вновь стало верхом безразличия. Он перевёл скучающий взгляд на лохматую макушку и потрепал Цунаёши по голове, ещё больше взъерошив непослушные пряди.       – Всё в порядке, Зверёк, не делай из мухи слона, – сказал Хибари.       – Ты выглядел... – Цуна склонил голову на бок, надув губы, стараясь вспомнить что-нибудь из своего словарного запаса, способное описать недавнее состояние брюнета, – необычно... Вот.       – Учту, – губы Хибари тронула еле заметная улыбка, но для Цунаёши и этого было вполне достаточно.       На его памяти Кёя улыбнулся второй раз. И вновь, как бы это не звучало, мышка-шатен был тому причиной.