Микки наворачивал круги по маленькой гостиной, крепко сжимая в руках смятый белый конверт.
Он находился в своей новой квартире. Он должен был быть счастлив, но не был. Напротив, он был ебаным месивом, пальцы его дрожали, а сердце колотило в груди как сумасшедшее с того самого момента, как он нашел коробку и Макс толкнула ему свою пронзительную речь. Макс отпустила его час назад, после того как они распаковали оборудование в новом салоне.
- Подумай о моих словах, - прошипела она, когда он вытаскивал последнюю коробку со своими вещами из пустого теперь грузовика. Она вскарабкалась на водительское сиденье и громко окликнула его из окна, уезжая, - Завтра будь в салоне в девять, мальчишка! У нас полно ебаной работы!
Он вошел в помещение, волоча коробки за собой, и хотел уже было обмыть новую квартиру шестью банками пива, что прихватил в супермаркете по дороге сюда. Но сейчас он был в просторном кондоминиуме, ощущая при этом давящую замкнутость пространства и оглушительность тишины.
Заметки Йена и слова Макс кружили хороводы в его мозге в подавляющей какофонии вновь пробужденной боли, шока, путаницы и блядской
надежды – последняя была наиболее мучительной. «Не надо останавливаться на ебаном нормально». Так она сказала. Не надо. Снова это не надо.
«Легко ей говорить, - с горечью подумал Микки, -
Сучка и понятия обо всем этом не имеет». И все же рука его продолжала с силой сжимать конверт, усиливая хватку, и скручивая туда-сюда края плотной бумаги кончиками пальцев.
После ее ухода тогда он метался по своей комнате подобно торнадо, подбирая каждый клочок бумаги, который смог найти, и агрессивно засовывая в мусорный мешок. Когда он собрал все до последнего, мешок был настолько переполнен, что не закрылся бы, но он швырнул туда еще и коробку, придавливая содержимое.
Именно тогда он увидел конверт, аккуратно уложенный на дно пустой коробки. Он превосходил по длине свою упаковку и из-за этого крепко застрял в стенках старой обувной коробки и остался на месте даже тогда, когда все остальное ее содержимое вывалилось на пол. Передняя часть конверта была пустой, за исключением небольшой надписи в левом углу, гласящей: «
Микки» - и написанной знакомым почерком Йена, более аккуратным и размеренным нежели остальные каракули.
Сердце его неистово стучало, когда он протянул трясущиеся пальцы и вытащил его.
«Не могу сделать это сейчас», - отчаянно подумал он, покрутив конверт в руках. Это было слишком. Но он не мог заставить себя выбросить его вместе с остальными бумажками, поэтому он решительно запихнул его в задний карман, вытесняя из своих мыслей до конца сборов.
Но
сейчас, сейчас движение, переезд и бездумная активность сошли на нет, и он оказался один в тишине своей квартиры, отвлекаться больше было не на что. Оправданий больше не было.
Он вошел в свою пустую гостиную и пнул коробку подальше от стены, усаживаясь на это самодельное сидение и медленно разрывая конверт. Он глубоко вдохнул и развернул единственный лист бумаги, лежащий внутри, трясущимися пальцами.
«Микки,»
Началось.
«Не знаю, когда ты прочитаешь это и прочитаешь ли ты это вообще, блять,
но Мэнди сказала мне, что ты сегодня уезжаешь в Мэн, и у меня миллион мыслей,
которые – я знаю – я никогда не смогу сказать тебе в лицо».
- Черт, - дрожащей рукой Микки потянулся к заднему карману и достал сигареты, неуклюже подкуривая одну и продолжая чтение. Он буквально мог слышать голос Йена, произносящего все эти слова, в разрушительной тишине своей пустующей квартиры.
«Мы никогда не отличались охуенным умением разговаривать, не так ли, Мик?
Драться, трахаться, выбивать друг из друга все дерьмо – в этом мы профессионалы,
Но разговаривать? Неа.
Сегодня я приду к тебе и отдам эту коробку, потому что не могу оставить ее у себя
и выбросить тоже не могу, вот такой я тряпка.
Даже сейчас, когда ты ясно как день, блять, дал понять, что не хочешь меня,
я не могу заставить себя выбросить это дерьмо в мусорку и уйти от тебя.
Потому что дело вот в чем, Микки, прям как ты сказал мне тогда в лесу:
«Дело всегда было только в тебе».
Микки зло вытер свои влажные глаза, покачав головой, и поднес бумагу ближе к лицу, когда с них спала пелена и зрение его смогло сфокусироваться на буквах.
«Мы через многое прошли вместе, ты и я. Твой ублюдок-отец, Светлана,
Ев, моя семья, твой каминг-аут, мой диагноз.
Пиздецки странно будет звучать, если я скажу, что эти годы с тобой
были лучшими и худшими в моей жизни одновременно?
Вероятно, звучит дерьмово. Это не имеет смысла, даже я это понимаю.
Но ты всегда имел смысл для меня, Мик. Когда все остальное катилось по пизде,
ты был, блять, тем самым, что я всегда понимал.
Я и ты, понимаешь? Это было правильно,
даже когда мы выбивали друг из друга все дерьмо или расставались.
Я понимаю, что у тебя теперь новая жизнь в Мэне, и я рад.
Осознание того, что ты не будешь со мной, подобно удару в самое сердце,
но я понимаю. В Саутсайде произошло слишком много того,
что не даст тебе стать тем, кем нужно, а я остаюсь здесь.
Это правильно для меня, на данный момент.
Но услышь это, Микки ебаный Милкович, ибо я не собираюсь повторять дважды:
Ты тот самый для меня. И всегда будешь тем самым.
Так что когда бы ты ни прочел это письмо, если такое вообще случится,
знай, что я буду ждать, когда ты, тупая задница, соберешься с духом и
наберешь мой блядский номер, или сядешь на автобус,
или отправишь ебаного почтового голубя и наконец сообщишь мне,
что тоже все понял.
Потому что когда ты поймешь, для нас больше не останется никаких «нет», ясно?
Хватит.
Йен».
Бумага выскользнула из пальцев Микки, когда он уронил голову в ладони.
