Среди печальных молодых людей

«Все люди, посланные нам — это наше отражение. И посланы они для того, чтобы мы, смотря на этих людей, исправляли свои ошибки, и когда мы их исправляем, эти люди либо тоже меняются, либо уходят из нашей жизни…» (Борис Пастернак) «Нет ничего на свете более нелепого, чем второй эпиграф под первым». (Николай Подвдзошный)

Нечто совершенно обыденное

Когда-то очень давно, в детстве, я спросил: «Мама, а где сейчас папа?». Она ответила не сразу, покачала головой, вздохнула как-то слишком тяжело, а потом проронила: «На небесах». А через пару десятилетий на телеэкранах по чьему-то злодейскому указу возникла реклама с точно таким же сюжетом. Через пару десятилетий вообще все кардинально изменилось, и я отчаянно старался принять новый мир. В старом мире было беззаботное детство и внимание со всех сторон. В старом мире мы с мамой ходили в зоопарк по выходным. В старом мире не нужно было ничего решать, все решалось за меня как будто бы само собой. Старый мир и звался эпохой «Пепси» и «Денди», но никак не «Эпохой интернета», когда даже малые дети целыми днями залипают в свои планшеты. Впрочем, как и их родители… Увы, я каждый раз ловлю себя на том, что не могу принять этот мир. Да и надо ли его вообще принимать? В последнее время меня терзали подозрения, что там, вдали, за туманом — сон, а здесь, на песчаном пляже у моря — реальность. Мой друг приводил меня сюда с самого детства. Вернее, с того момента, когда папы не стало. Он часто просто молча сидел и смотрел на барашки волн, мочил ноги и насвистывал себе что-то под нос. Я наблюдал, как из молочной пелены выплывает багровое солнце, окрашивая воду в рыжий цвет. Я вновь хотел заговорить с другом, хоть к моим двадцати двум годам он стал крайне посредственным собеседником. У него все разговоры только о море, больше он ничего не видел в этой жизни. В отличие от меня. — Не подскажешь, который час? — нейтрально спросил он, отряхиваясь. — Откуда мне знать? — развел руками я, наблюдая, как над головой наворачивает который круг крикливая чайка. Мой друг взял длинную палку и принялся чертить на песке круг. Зачем он делал это? Я не знал. Я уже много чего не знал: ни о том, ни об этом мире. Все просто шло своим чередом. Мне становилось скучно. — Тоска… — проронил я, наблюдая за бесхитростным действием. Он воткнул палку в центр круга, и когда солнечные лучи побороли густой туман, тень указала куда-то вниз. Я же закрыл глаза, наслаждаясь утренним бризом, не желая понимать, что он задумал. — Восемь утра, хотя там, — указал он на горизонт, — восемь вечера. — Какая разница? Мы оба знаем, чем все кончится. Тоска-а, — протяжно повторил я. Мой друг, все не желая смотреть в мою сторону, начал чертить цифры. — Ну, знаешь, раньше ты так не считал. Не ты ли плакался мне, что тебя не понимают, что я твой единственный друг, что мама… — Не нуди! Сейчас все по-другому. Да и с мамой мы созваниваемся. — Да неужели? Когда денег перестает хватать? — Ну тебя в пень! — рассмеялся я, лениво вытягиваясь на песке. Он, кажется, дочертил цифры и теперь навис надо мной. Солнце било в глаза, а потому мне он виделся черным пятном. Но я точно мог сказать, что смотрит он с осуждением. — Ты когда-нибудь думал о счастье? — совершенно несерьезно спросил я, уже скорее дурачась и подтрунивая над ним. — Вот сидишь здесь, меня стережешь, потом отпускаешь. А тебе что? Не надоело? Нашел бы какую-нибудь принцессу в замке… — Так я и не держу, — ответил он совершенно равнодушно. Тогда я с досадой предложил: — Ну, так ты тоже приходи как-нибудь к нам, развейся! Хотя… Кого я обманываю, ты же просто моя фантазия. Да и что тебе знать о счастье? — Счастье… Ты говорил, что сейчас оно — смысл жизни. М-м, забавно. Ты ведь неисправимый эгоист, Швецов. С тех самых пор, когда воровал кубики в садике и стравливал одноклассников. А ты когда-нибудь думал о чьем-то счастье, кроме своего? — Думал-думал, — отмахнулся я от него, как от назойливой мухи. — Иногда, заглядывая в лица прохожих. Иногда, общаясь со знакомыми… — Но ты никогда ничего не делал. Только смотрел, и смотрел, и смотрел… — Печальное зрелище, знаешь, — пришлось перебить его, чтобы не слышать бесконечные повторы. — Смотришь на толпы в метро и думаешь, чем мы лучше муравьев? — Ты никогда ничего не делал! — уже надавил мой друг. — Да знаю. А что я могу? Варианты? Мой друг притих, отвернулся к морю и вытянул ноги. Должно быть, задумался. Или просто сам не знал что ответить, вот и сдался, не желая продолжать спор. Эх, только я начал входить во вкус… Только случилось что-то стоящее… — Постой! — оживился он. — А если я скажу тебе, что это не твой сон, а я не плод твоей больной фантазии? — Я посчитаю тебя ненормальным. — А представь, что ты сможешь сделать счастливыми ну… Скажем, пятерых своих знакомых. Начать можно с пятерых, этого вполне хватит. Считай это первым испытанием. — Поздравляю, ты точно ненормальный. Он покачал головой и прикрыл лицо рукой. То ли он не оценил мой сарказм, то ли это солнце уже светило так ярко, что слепило его. Я ждал следующей реплики, держа в уме десятки ответов. Я загорелся целью поставить его в неловкое положение, да так, чтобы на сей раз он не выкрутился. Мне не хватало этого в той жизни за горизонтом. Там были люди, которые за любую дерзость могли раздавить меня по щелчку пальцев как клопа. — А что, не сможешь? — наконец ехидно спросил он. — Ты меня утомил, хочу проснуться. Мне, вообще-то, еще на завтра…. — Чуть что, ты у нас первый кричишь, какой взрослый и самостоятельный. Именно что кричишь. А когда ты действительно повзрослеешь? Когда перестанешь врать себе и остальным, Швецов? На словах ты Лев Толстой… — Ой, помолчи. Твое испытание — бред собачий. Как я должен осчастливить их? Сплясать, разбрасывая в разные стороны пятитысячные купюры? Если так, то давай попробуем. Давай, я согласен, — свои слова я подкрепил тем, что демонстративно сложил руки на груди и взглядом бросил вызов. — Швецов, Швецов… Не в деньгах счастье. — А в их количестве. Это был наш первый разлад. Я не мог признать — сейчас самое время. К тому же, его испытание звучало заманчиво. Может, после него он хоть отвяжется… В конце концов, в нашем общении давно не было нужды. Он был прав, сказав, что я уже не ребенок. Меня не нужно оберегать. Я в праве сам принимать решения и нести ответственность. Туман рассеялся, и свет стал настолько ярким, что я уже щурился. Песок и горячее свечение как будто слились в единую белую полоску, и я хорошо знал, что сейчас произойдет. Стрелка солнечных часов медленно поползла вверх. — Скоро увидимся. Дышать стало невыносимо тяжело, в глазах потемнело. Я уже слышал, как бешено колотит сердце. Напоследок я хотел съязвить еще что-то, до сих пор не веря ни в какое испытание, но…

Нечто выходящее за рамки обыденного

Перед глазами стоял образ моего друга, растворялся в хлороформе пляж. Потом мои веки резко поднялись, и я услышал, как громко рокочет на всех оборотах мотор маршрутки. Я почти дома. Здесь завершался очередной тоскливый промозглый день. Вот только я не мог вспомнить какой: среда или четверг? Очевидно, стоило посмотреть на смартфоне, но мне было лень, да и на самом деле не особо важно. Завтра наступит такой же, и я, продремав полдороги, так же буду сидеть в маршрутке, буду проезжать по мосту над Кольцом и пялиться куда-то в дождливую даль. На фоне осеннего неба будут стабильно стоять натыканные как попало многоэтажки. Вдалеке, пестря рекламой, будет тянуться к облакам телебашня. Красиво. Но в такие моменты я всегда жалею, что так и не разобрался в зеркалке. Просто один из упущенных талантов. Смартфон. Я наконец решил посмотреть хотя бы на время, но… Как оказалось, он разрядился. Я лишь дежурно вздохнул, снова посмотрел в окно, за ним уже проносилась не Москва, а промозглые окраины. «Восемь, точно, восемь», — мой друг ведь там назвал время. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В навеянной монотонным рокотом тоске набрела мысль: интересно, если бы правда все сложись иначе? Если бы я принял участие в его испытании? Он взял меня на азарт, но сложно было не признать, я действительно хотел перемен. Правда, как я смогу сделать кого-то счастливым? Я ведь даже в своей жизни не могу разобраться…. Сильнее всего печалило то, что я не знал ответа. Как и не знал, сколько у меня денег на месяц. Не знал, к какой завтра паре. Не знал, есть ли у меня хотя бы чистая пара носков, чтобы завтра не вонять в универе. Недотираду прервал шуршащий пакетик, свалившийся на голову. Тут же донёсся кряхтящий голос. Сперва я напрягся, хотел ответить что-то, но поймал себя на мысли, что не разобрал ни единого слова. Пожилая женщина убрала пакет и побрела к выходу. А я и не заметил, как оказался в родном Энске. Я спешно накинул рюкзак на одно плечо и, хлопнув за собой внушительной дверью, оказался на улице. Ладно, хоть дождь закончился. Но вообще, отвратительно. И дело не в лужах и дожде, а в контрасте с Москвой. Вроде совсем рядом, но различия колоссальные. Пару лет назад, например, на окраине я видел избу… Сзади пролетела машина, помешав размазывать по желобу мысль про избу. Остановку окатил настоящий фонтан. Замешкавшиеся люди дружно закостерили неумелых водителей. Да, здравствуй, милый Энск. Шучу, тебе до «милого», как мне до «доброго». Или как одному бурятскому заведению с китайским иероглифом на витрине до настоящего суши-бара. Я ходил в него каждый вечер. Готовили там не отвратительно, вкусно даже. Правда причиной, почему я не променял его на какую-нибудь другую забегаловку, была совсем не еда. Я толкнул дверь. Всё как всегда: в полупустом плиточном зале за пластмассовыми столиками оживленно переговаривались мои «романтичные» сверстники. Резко выбивался из пейзажа охранник — Анатолий Геннадьевич, от которого так и веяло добром… И пивом. С кухни стабильно несло рыбой, играла какая-то приторная мелодия, а за кассой вымученно улыбалась Алина. И как всегда, поправляя густую рыжую челку, она начала наш дежурный диалог: — Что закажете? — Суши «Романтик». — Как обычно? — Ну да. «Обычно», — это когда в суши для двоих кладут приборы на одного. «Может, пригласить её на свиданку?» — посетила меня идиотская мысль, когда наши взгляды случайно пересеклись. За нее я тут же отвесил себе мысленную пощёчину. Прогулка по Энску — не самое романтичное занятие. Алину я знаю слишком давно и всегда желаю ей одного: счастья. Может, когда-нибудь из фастфудного рабства ее заберет богатый принц на белом внедорожнике. И я даже не сомневался, что таковой рано или поздно найдется. Она молодая, красивая. И не важно, что обычно я досиживаю до закрытия и наблюдаю одинаковую картину: Алина прощается с коллегами, закидывает на плечо кожаную сумку и уходит. Одна. Впрочем, не могу не признать, если бы ее встречал кто-то, пропал бы интерес сидеть до закрытия. А так… У меня впереди весь вечер. Тем более дома такая же тоска, как в моем маленьком мирке. Пока я обдумывал все это, Алина бормотала что-то дежурное про чек, а я все разглядывал ее: то, как мерцают маленькие огоньки в янтарных глазах, как появляются ямочки на веснушчатых щеках. Как каждое слово выводят просящие поцелуев губы. В такие моменты она похожа на лисичку. И все же, какая же она уставшая. Может, рассказать ей что-нибудь про фриланс? Глядишь, и талант найдём. Следующую мысленную пощёчину захотелось повторить в реальности. Поняв, что Алина поймала меня за любованием, я переметнул взгляд на бегущую строку. Крупная надпись предложила мне попробовать «Наруто» на вкус. Хотел бы я взглянуть на рекламщика — гиганта мысли. Из очередной череды размышлений меня вывела Алина. — Молодой человек, ещё раз повторяю, заказ готов, — и посмотрела на меня с улыбочкой, как на аутиста. Мне осталось неловко улыбнуться в ответ, расплатиться, схватить поскорее заказ и поспешить к выходу. Я не хотел, чтобы она косо смотрела на меня до самого закрытия. Бегущая строка тем временем очень вовремя предложила мне «Харакири». Вот моя рука уже легла на дверную ручку, я не хотел здесь оставаться. Впрочем, стеклянную дверь с иероглифом открыл не я, инициативу перетянул очередной клиент. Мы едва ли не столкнулись лоб в лоб с высоким бородатым нечто в проповедническом белом одеянии. Хотя… На проповедника незнакомец был явно не похож. Скорее на сбежавшего психбольного. Ладно одежда, но даже волосы этот фрик выкрасил в белый, подчеркивая свою «уникальность». Хотя, кого-то он мне напоминал… Я едва сдержал смех: — «Ноль три», звонок бесплатный. — Извини, я здесь совсем недавно, что такое «ноль три»? — совершенно искренне поинтересовался он. Я ожидал услышать агрессивный выпад, но незнакомец смотрел на меня такими добрыми, такими чистыми глазами. Однако это вряд ли бы уберегло его от незавидной участи. Я собирался окликнуть охранника. Просто потому, что мне чертовски хотелось посмотреть, как этого фрика увезут в «Обезьяну». «В Энске и так достаточно психов, портящих нормальным людям жизнь», — Я не заметил, как произнес это вслух. — Ты один из них, — опять же совершенно беззлобно ответил незнакомец, и от этого стало уже как-то не по себе. Он начал уверенно двигаться мне навстречу, а я почему-то инстинктивно попятился назад. Сначала я хотел пропустить его, а потом разойтись, но мокрый пол сыграл со мной злую шутку. Один неосторожный шаг — и я, потеряв равновесие, каким-то чудом приземлился на одном из пластмассовых кресел. Еще большим чудом оказалось то, что я не рассыпал заказанные роллы. Пакет все еще ютился в пальцах. Незнакомец расположился напротив, и я начал второпях искать взглядом охранника, но по злой иронии пересекся с Алиной. Анатолий Геннадьевич же, видимо, вышел покурить или… Какая разница? Я хотел, чтобы он поскорее вернулся. Теперь, после того, как я чуть не упал на пол, только сильнее вскипело желание проучить фрика. — Красивая девушка, — подметил тот. — И часто ты так бесцельно глазеешь на нее? — Достаточно, — уже прорычал я, из последних сил сдерживаясь, чтобы не придушить его. И зачем он задавал все эти наводящие вопросы? Перешел бы уже к сути — предложил бы вступить в секту или попытался что-то продать. — А почему тогда не познакомился? Он продолжал смотреть детским взглядом, будто его правда волновала моя жизнь. Но я в это не верил. Да и как он мог что-либо знать обо мне? Уж на кого, а на Алину пускали слюни все одинокие сычи, приходившие сюда по вечерам. Не сложно догадаться, что я из их числа. — Отвянь. Надоел. Не могу слушать. Давай, колись уже, что продаешь? — Не можешь, а придется. Ты ведь сам устал от всего этого, я правильно понял? Да и знаешь, мне кажется, она тоже, — непроизвольно махнул он в сторону Алины. — Ваша жизнь… Вообще-то, я тут недавно, проездом, но, смотрю, у вас тут невесело. — Ты что, с небес свалился? — Можно и так сказать. Хотя сейчас я плотно стою на земле, а ты все витаешь в облаках. Хочешь, я помогу тебе? «Точно сектант!» — словно пушечный залп раздалось в мыслях, и я понял, что пора бы уносить отсюда ноги, пока не пришли его друзья в белых балахонах и, освещая дорогу факелами, насильно не увезли меня куда-нибудь в лес. Следующая мысль была такой же резкой и абсолютно спонтанной. «Охранник!». Анатолий Геннадьевич громко хлопнул дверью и, показавшись из-за угла, демонстративно выпятил толстое пузо. На мою удачу направился он как раз в нашу сторону. — Себе сначала помоги, шизик! — были мои последние слова, а потом на плечо непрошеного собеседника в белом балахоне легла внушительная волосатая рука охранника. — Молодой человек, пройдемте. Ни одного лишнего слова. Все как я люблю. — За что?! — непонимающе прыснул тот и принялся отбиваться, когда охранник попытался его поднять. Одно мощное движение, и вот уже Анатолий Геннадьевич схватил его за шкирку, а он только и мог, что беспомощно махать бледными тощими кулачками. Охранник повел его на выход, и когда он распахнул дверь, из-под одеяния фрика на ветру выпорхнула бумажка. Несложно догадаться, в чье лицо она впечаталась… Я заметил, что мне всю жизнь везет на подобную ересь, и это не иначе как очередной штрих. Я скомкал ее, швырнул на пол… Но попал четко в пакетик с ролами. «Да я баскетболист!» Последняя мысль даже позабавила меня. Не знаю, почему я не достал и не выкинул эту проклятую бумажку. Выкину дома, вместе с пакетом. Вот уже за дверью с иероглифом один за другим зажигались фонари, будто освещая мне дорогу домой. На прощание я посмотрел на Алину, улыбнулся ей, и даже чуть было не ляпнул «До встречи». Я знаю, как проведу остаток вечера. Это не греет, но и не угнетает меня. Обычно. Впрочем, сегодня впервые за долгое время произошло хоть что-то интересное… Ну, вперед!