Призрачная правда

      Я сидел и смотрел на дорогу — осознание того, что Барбара приехала на такси, вызвало какой-то невнятный шум в голове. Почему она не взяла машину и кого-нибудь в напарники? Почему пришла одна? Я не знал, почему я с ней поехал. Почему покорно согласился, взял отгул на два дня в мастерской, где меня спокойно отпустили, и теперь ехал в этой машине и понимал, как близко к Готэму на самом деле жил. Но при этом никогда до этого момента не осознавал и не думал, что он совсем рядом.       Супермен должен за все ответить. Я еще не знаю как, но он ответит. Не то чтобы я не хотел видеть Барбару, просто я сейчас вообще ни в чем не был уверен. Впервые после своего воскрешения я ощущал себя мертвым. Пустота, я просто никто, пустое место в пространстве. Ни мыслей толком, ни желаний. Что делать, о чем думать? Наверно, поэтому никто не возвращался из мертвых. Чтобы не задавались лишние вопросы, чтобы мертвые не говорили «за что» и «почему именно я». Потому что на эти вопросы не существует ответа. Смерть всегда была избавителем от страдания. Заслуженным милосердием. Смерть была священна, и пусть не я сам выбрал вернуться, факт один: носящий имя «Джейсон Тодд» осквернил ее. Само мое существование на этой земле — искусственная мерзость. И именно с этим я столкнусь, не сомневаюсь. Я не должен думать иначе, они точно не примут меня, и я даже не уверен, что хочу, чтобы приняли. Я никогда не был для Брюса никем близким. В конце концов, на этом гребаном мемориале не написано «хороший сын» — только «хороший солдат». Глупо с моей стороны надеяться. Кто мы друг другу? Все, что они чувствовали, относится к давно мертвому мальчику, а я… больше не он. Я гребаное чудовище, которое притворяется человеком. Ведь так говорил Брюс? Если мы пойдем по этому пути — никакой дороги назад уже не будет, не так ли?       Я не знаю, почему молчала Барбара, но это молчание казалось мне слишком громким. Я никогда не знал, что делать, когда люди плачут. Оказывается, это очень давит, если плачет близкий человек, — я отдал бы все, чтобы она перестала, наверно, поэтому сейчас я ехал с ней. Ехал в этом громком молчании, ощущая, что совершая огромную ошибку. Конечно, не такую, как поиск матери, но ощущения схожи.       Первые несколько месяцев после нашего знакомства мы с Барбарой были в не слишком хороших отношениях: ей не нравился новый Робин или то, что Робин просто есть при другом, первом Робине, — но потом она смирилась с моим существованием. Или помогло то, что Дик строил свою карьеру как Найтвинг в Сан-Франциско и находился постоянно с Титанами. Да, формально он был союзником, но отношение ко мне и к Брюсу оставляло желать лучшего. Дик не обращал внимание ни на что, казалось, он больше заботился о том, как бы причинить больше боли нам, чем задержать преступников. Да и громкие и демонстративные отношения с Кори, может, тоже повлияли. Если так посудить, Барбара в итоге оказалась самым близким моим другом, потому что мы проводили много времени вместе, не говоря о том, сколько раз спасали друг другу жизнь. В конце концов, Бэтгерл и первый Робин работали вместе сколько? Год? Мы же с ней были «напарниками» четыре года. Я обожал ее. Восхищался ею. Она была самой лучшей старшей сестрой, которую только можно пожелать, которая никогда не ждала от меня недостижимого идеала, которая считала меня и так достаточным — и при этом всегда хотела для меня лучшего. Она всегда находилась рядом. Спустя два года я отправился на «стажировку» к Титанами и там особенно остро ощутил контраст между ее отношением и их. Мнение Дика у них было на высоте, так что я, его замена, оказался не в почете. Недостаточно умный, недостаточно красивый, недостаточно харизматичный, недостаточно сильный. Сплошные «не, не, не, не» — я просто не был Диком, в этом вся проблема, а малейшее наше сходство, обусловленное всего лишь воспитанием одного и того же наставника, доводило их до истерики. Контраст с легкими отношениями с Барбарой, которая стала моим лучшим другом и практически старшей сестрой, оказался удушающим. Меня едва терпели, любая моя ошибка обсуждалась демонстративно громко, каждый подъебывал, как мог. И это не были безобидные шутки — от некоторых я хотел сбежать, от других чуть ли не покончить жизнь самоубийством, так было тошно. У меня и так хватало диких проблем с контролем гнева, с самооценкой — проблем, от которых я не избавился полностью даже сейчас, что уж говорить о мальчике, выросшем на улице.       Поместье Уэйнов показалось вдали, и это прервало течение мысли. Я остро понял, что не хочу здесь находиться. Открыть бы дверь машины и бежать с воплями ужаса дальше чем вижу. Впервые за последние два часа я ощутил яркое желание сквозь это противное онемение: я просто не хотел быть здесь.       По дороге в поместье я помог Барбаре, и она явно одернула себя, чтобы не сказать мне отвалить. Несомненно, ее раздражает эта забота, скорее всего, она идет ото всех, но почему-то она все же позволила мне помочь. Не знаю точно почему, возможно, потому что я умирал, должны же быть от этого хоть какие-то плюсы, а? Но мы оба молчали, когда открылись ворота — без какого-либо усилия с нашей стороны, очевидно, нас ожидали. Молчали, когда Альфред открыл дверь дома. Я позволял себя обнимать тому, кого когда-то звал дедушкой, и думал, что же делать теперь. Я так долго блуждал здесь призраком, я видел, как плакал этот старик, убираясь в моей комнате, я чувствовал, как плакал он сейчас, — и не мог перестать думать. Если они знают об этом так давно, если Бэтмен много месяцев назад разыскал меня, то почему только сейчас? После втыка Супермена? Или я, по их мнению, должен был прибежать к ним, поджав лапки? Просить прощения, раскаяться в содеянном в стиле «блудный сын вернулся», а потом отмаливать все мыслимые и немыслимые грехи на фоне их непогрешимости? Перед глазами встала сцена, как тонкий и звонкий Робин сидит и плачет, опираясь на мемориал, а рядом смехотворная надпись «хороший солдат». Буду ли я вновь «хорошим солдатом», хочу ли я этого?       В ушах звенело, и я обнял Альфреда в ответ, наконец придя в себя, слушая его громкие рыдания. Барбара снова всхлипывала, а я по-прежнему ощущал пустоту, что хочет сожрать меня, будто до меня не совсем доходило происходящее. Подняв взгляд, я увидел Дика, Брюса и Тима. Я не мог понять выражения их глаз, их лиц, мир качался, но я просто закрыл глаза, баюкая своего деда, и думал: правильно ли я поступил? Правильно ли, что убил Джокера? Правильно ли, что признался в этом? Правильно ли, что ушел? И что дальше? Вернусь сюда и буду кем? Опять той самой обезьянкой, что прыгает, когда ей говорят?..       — Мастер Джейсон, ты вернулся, мой мальчик…       Я глубоко вздохнул и снова понял, что я ничего не знаю. Ни на один из этих вопросов не было ответа. Возможно, ответов на них просто не существовало.

***

      Чуть погодя я пережил неловкое приветствие Дика, Брюса. Меня представили также Тиму, что смотрел на меня странным взглядом. Я чувствовал себя максимально не на своем месте. Это место больше не было мне домом, да и было ли когда-то? Все казалось таким непривычным, даже то, что я ростом практически с Брюса — в гражданской одежде это стало заметнее, чем обычно. С почти с такими же широкими плечами, я действительно походил на Брюса, как будто был его родным сыном. Но я видел в зеркале не Брюса или себя — с каждым прожитым годом я все больше в зеркале видел Уиллиса, он был красивым мужчиной, и я пошел в него. От матери достались лишь голубые глаза, которые сейчас испортила Яма Лазаря, добавив изрядное количество зелени в них. Что даже хорошо: не уверен, что я бы смог смотреть на себя в зеркало и не вспоминать, как умер. Зато теперь я видел в зеркале отца, что был всю мою жизнь где-то далеко или же рядом, но всегда причинял боль. Он был преступником по своей натуре. Что характерно, все ждали от меня того же, мне не дали ни одного шанса, презумпция невиновности словно не существовала рядом со мной. Брюс не смог поверить мне, когда я сказал правду. Титаны превращали мою жизнь в ад, когда я к ним присоединялся, — они не считали меня героем. Общество богатеньких ублюдков воспринимало всего лишь уличной крысой — даже спустя четыре года после усыновления они не считали меня Уэйном.       Возможно, они все были правы, и во мне действительно не было ничего хорошего. Я был уличным ребенком, я был преступником и убийцей, я родился от злого пьяного ублюдка Уиллиса Тодда и хладнокровной суки Шейлы Хейвуд. Так что, возможно, во мне изначально не было ничего хорошего. Возможно, я был просто монстром, когда-то по нелепой случайности одетым в костюм Робина. Я хотел бы в это не верить… но я отчетливо помнил последние шесть месяцев своей жизни и помнил, что Брюс думал обо мне. Я был монстром для него тогда, когда не был виноват, так что же сейчас, когда я действительно убил?       После Фелипе Брюс не мог на меня даже смотреть. А Фелипе я не убивал. Я хотел доказать, думал позвонить Диане, но потом решил — почему я должен? Я был предан семье, но все равно это ничего не докажет, нет, докажет мою невиновность, — но докажет и то, что я не заслуживаю того, чтобы меня даже выслушали. Я всегда был для Брюса неуправляемым маленьким монстром, и сейчас я не хотел встречаться с ним, зная, что это то, что мой отец думал обо мне. Брюс… Брюс стал мне отцом во всех отношениях, кроме крови, и я любил Брюса, поклонялся самой почве, по которой он шел, и цеплялся за каждое его слово. Я всегда изо всех сил старался быть лучше, но оказалось, что все было напрасно. Брюс думал, что я убийца, и я не знал, как с этим бороться тогда, когда я им не был. Что делать теперь— тем более не представляю.       Столовая, гробовое молчание, все едят и стараются не смотреть друг на друга. Отличная семейная встреча.       На самом деле, я понял, чего боюсь, когда столкнулся с Брюсом при входе (не с Бэтсом, с Бэтменом было легко столкнуться, но с Брюсом — нет). Я вздохнул, краем глаза видя, как все тут же посмотрели на меня, — и впервые порадовался правилу не разговаривать за едой. Они, может, и хотели бы его нарушить, но я просто ел, не особо ощущая вкус. Так вот, правда заключалась в том, что у меня никогда не было отца до Брюса, у меня никогда не было кого-то до Брюса, кто заботился бы обо мне. Да, у меня была мама, моя красивая высокая мама… но моя мама любила наркотики и далеко не всегда любила меня. И впервые с заботой я столкнулся именно здесь.       — Чем ты занимаешься, Джейсон? — Барбара первой нарушила молчание за столом.       — Ты не знаешь? — в моем голосе прозвучал привычный сарказм, хотя я не хотел нападать на нее.       — Неважно, что я знаю, важно, что я спрашиваю.       Это была оливковая ветвь, в конце концов. Тем более я не злился на Барбару, никогда не мог.       — Закончил вечернюю школу. Собираюсь в университет.       — Какой?       — Пока не думал. Хотел что-то связанное с литературой, возможно, учителем. Еще не решил.       Учеба была безопасной темой, в конце концов, это то, чем я гордился еще при той жизни, в этой я не отставал, пусть школа, которую я сейчас закончил, не такая элитная, как была прежде.       Я тыкнул вилкой в мясо, и ее скрежетание по тарелке заставило меня вздрогнуть. Я невольно поднял взгляд — я ошибся, судя по всему, это просто я не хотел встречаться с ними взглядом, ибо они все ели, но при этом все смотрели на меня странным взглядом, от которого мне сразу стало мерзко. Причем внезапно — желудок сжался, противная тошнота пошла по горлу, и я практически мгновенно выбежал из-за стола в коридор. Под непонимающие окрики «Джейсон» я заперся в туалете. Проблевавшись, я пытался просто дышать — сквозь панику, гнев и страх. Зелень где-то на краю мозга бесновалась, требуя свое: бей, убей, беги, беги, бей! Страшный гнев затапливал меня с головой, и я даже не мог до конца понять причины, с чего все это вдруг. Все смешалось, я едва мог дышать, но буквально насильно заставлял себя дышать медленнее.       Я давно не испытывал таких приступов, доставшихся мне подарком от Ямы Лазаря. Еще не хватало здесь что-нибудь порушить, как истеричка, — конечно, давай убедим всех в том, что я бешеное животное, которое стоит держать взаперти. Конечно же.       — Джейсон, открой дверь.       Да, сейчас, бегу и падаю. Невольный смешок сорвался с моих губ: выражение «Меня от вас тошнит» заиграло интересными красками.       — Джейсон. Открой дверь.       — Дайте мне поблевать, господи! Тошнит от вас. В буквальном смысле!       За дверью замолчали, стук прекратился. Видимо, там тоже оценили юмор. Встав с пола, на который я так неэлегантно бухнулся, я убрал за собой, потом умылся, прошел мимо столовой и вышел во двор. На свежем воздухе паника прошла, хотя гнев остался, причем какой-то дебильный, не мой, хотя и ощущался моим. За год после Ямы я уже оценил разницу. Во мне всегда было много гнева — своего рода защитный механизм, он помогал мне там, где другие умирали. Яма Лазаря же всегда подлавливает тебя на твоей слабости, и ты либо уступаешь, либо борешься. Беда была в том, что, кажется, с этим придется бороться вечно, а я никогда не был особо сильным.       Черт бы побрал Ра'са за то, что он втянул меня в этот беспорядок! Я должен был остаться мертвым! Тогда мне не пришлось бы столкнуться с разочарованием Брюса или, что еще хуже, с его отказом от меня. По крайней мере, когда я был мертв, меня это не беспокоило. Я сам себе сейчас напоминал дебила: с одной стороны, я выбрал быть в стороне от семьи, жил уже год вдали от них, отказался от всего этого, жил обычной жизнью обычного человека, — но в то же время я упорно не хотел сталкиваться с их прямым отказом, ненавистью и презрением. В конце концов, я сам по отношению к себе с этим прекрасно справляюсь.       Конечно же, они подослали ко мне Дика, кого они могли отправить, кроме солнечного зайчика-попрыгайчика? Не Брюс же придет. Смешно.       Достав пачку из кармана, я вытащил сигарету и зажег ее, затем сказал, не глядя на Дика:       — Говори.       — Ты по-прежнему куришь?       — Нет, последняя была в Эфиопии.       Я затянулся сквозь противное першение и желание прокашляться, затем наконец внимательно посмотрел на Дика. Он практически не изменился, разве что скулы стали чуть острее, да прическа сменилась в лучшую сторону. Я выдохнул дым в его сторону, и он поморщился.       — Непохоже, иначе бы у тебя не было сигарет в кармане.       — Это напоминание.       Я вновь затянулся и подавил тошноту, которая поднялась по горлу, когда я сам себе напомнил, почему у меня в кармане сигареты: напоминанием о Шейле, моей открытости, моей невинности, моей доверчивости.       — Напоминание?       Голос Дика звучал странно непонимающе, мне хотелось на него посмотреть, но вместо этого я затянулся, проглатывая горечь.       — Ага.       — Напоминанием чего может служить пачка сигарет и зажигалка?       Я улыбнулся.       — Напоминание тому, что последний раз, когда я верил в людей, меня убили.       Дик вздрогнул, я увидел это боковым зрением, и почему-то это иррационально порадовало меня. Или ту часть, которая активно подпитывается Ямой. Молчание продолжалось, я не торопился его прерывать и что-то объяснять. Вообще я уже сказал все Супермену, он должен был передать мои слова.       — В этом же нет никакого смысла? — его голос все еще звучал непонимающе, будто даже обиженно.       — М?       — Я не понимаю, как пачка сигарет может быть связана с нами.       Я улыбаюсь. Ну надо же. Супермен им не сказал. Возможно, я не буду засовывать ему в жопу криптонит, просто по ебальнику дам. Осталось только найти криптонит, чтоб удар кулачком прошел как надо и выбил ему пару зубов. Без мести все равно не обойтись, он ее стопроцентно заслужил.       — Не все в этом мире вертится вокруг вас, Дикхед.       Детское прозвище больше всего ударило по мне, но Дик тоже вздрогнул. Это была скорее моя насмешка над самим собой: я вечно так обзывал Дика, при этом пару раз объяснял, что если ведешь себя, как мудак, то и будешь головкой полового члена. Наверно, мне не стоило надеяться. Я уже тогда знал и чувствовал, не так ли? Я никогда не был своим для них — ни братом, ни сыном. Абсолютное ничто — жалкая замена оригиналу, с которым эта подделка никогда не сравнится. Обуза. Но ведь это ощущалось так по-настоящему, так ощущалось… и тем больнее оказалась реальность. Брюс считал меня чудовищем, для Дика я был ничем, а Титаны верили слухам, что я убийца, хотя главным было одно: я не был их идеальным лидером, а меня им навязали.       — Я хотел бы извиниться.       Я немного удивленно посмотрел на Дика, затем засмеялся, хотя в этом не было ничего смешного. Но, думается, альтернатива была бы в виде рыдания, а с меня хватит на сегодня истерик. Да уж, благородные порывы, Дик, жаль, что запоздали на долгие годы.       — Ладно, Дик, заканчивай этот фарс. Может быть, будет намного лучше, если мы остановимся на этом. Кто-то должен быть паршивой овцой, и, может, этим «кто-то» должен быть я.       — Нет, это несправедливо, я должен…       — Причем тут справедливость, Дик? В этом мире нет справедливости. Прямо сейчас люди умирают, и это несправедливо. Хорошие люди, плохие люди, умные люди, дети. Я видел это, вижу это сейчас. Я умер, в конце концов. Я никогда не сетовал на несправедливость, потому что я никогда не ожидал ничего другого. Мир был, есть и будет несправедливым. Так что оставим эту лживую сказочку кому-то другому. Я не верю тебе, не верю и в справедливость. А теперь, когда мы закончили, я хочу поговорить с Альфредом, прежде чем уйду.       У Дика был крайне обиженный вид, но, помимо этого, у него были крайне больные глаза. Это казалось таким нечестным — ведь это я здесь раненый, это я здесь никому не нужен, и нечестно, что его боль так много для меня значит до сих пор. Нечестно, что я по-прежнему готов вилять хвостиком, как жалкий щенок, выпрашивая ласку. Просто нечестно. Так что я отвернулся от этих проклятых глаз и пошел в сторону дома, желая одного: попрощаться с Альфредом и свалить.       — Джейсон.       Я остановился почти против воли, все еще спиной к нему, и истерический смех запузырился в горле. Конечно же, он не оставит меня в покое, ему надо выпотрошить меня. Следующие слова словно прорвали плотину, и я заржал в голос.       — Я твой брат и должен…       — Ха-ха-ха-ха!..       Мой смех заставил Дика заткнуться, а я чувствовал, как слезы жгут глаза. Стоило умереть, чтобы услышать это, не так ли? Хоть раз… Я хохотал в голос, чувствуя, что смех почти готов перейти в рыдания, но не позволил себе заплакать.       — Удобно, должно быть, вспоминать об этом раз в никогда.       Голос мой казался полным смеха и улыбки, но мне было далеко до радости. Я покачал головой на его молчание — конечно, трудно опровергнуть правду, — и просто пошел. И увидел стоящую в дверях Барбару, которая явно слышала весь разговор и сейчас кусала губы, глядя на меня.       Когда все пошло не так? Когда все распалось? Когда? Это Глория? То, что я не смог ее спасти, не смог спасти Фелипе, хотя ненавидел себя за порыв, что пытался, ненавидел, что ничего не чувствовал по поводу смерти этого мудака, когда остальные буквально вбивали в меня груз вины. Тогда? Или раньше? Началось это еще раньше, а я просто не понял? Не хотел это понять?       Я не хотел этого знать тогда.       Не уверен, что хочу знать сейчас. Сколько я врал себе, говорил, что все в порядке, когда моя жизнь повернулась куда-то не туда? Не нужно было искать Шейлу, я должен быть понять, что, если она оставила меня, вряд ли ей будет нужен взрослый ребенок. Который рано или поздно скажет: «За что? За что ты оставила с ублюдком, который сломал мне жизнь?». Я умер за то, что хотел быть любимым. До чего иронично. Но все же… Неужели я так много просил?       — Глупый, — сказал я вслух про самого себя, идя к Барбаре и зная, что будет еще один бой, такой же выматывающий и бессмысленный, беспощадный, но крайне болезненный. Не может не быть, ведь нужно поставить точку во всем этом. Я сжал руки в кулаки и почти улыбнулся: бой, ну и что с того? Я родился с кулаками. Вот только никогда не хотел драться с семьей.        Ага. Семья.       До чего же я доверчивый дурак. Самообманщик. Господи, так глупо… так глупо.       Дорога до Барбары показалась крайне длинной. Восставший из Ямы Лазаря, я все равно остался таким… слабым. Впрочем, ничего нового, да?       Я остановился рядом с ней и оглянулся на Дика, который стоял и смотрел в небо странным взглядом. Боль искажала красивые черты лица. Но он не двигался, и мы стояли и оба смотрели на Дика. Кажется, он так и не понял, что мы никуда не ушли.       — Ты уходишь, — тихо сказала Барбара.       Это не было вопросом.       — Ты думаешь, что я мудак, пытающийся избавиться от вас?       Я сказал это, доставая сигарету из пачки, но не прикурил, ибо вторая явно лишняя, к тому же давно бросил. Если, конечно, можно назвать смерть способом бросить курить. Ага, отличный способ, всем советую. И все же не стоит начинать сейчас. Подумав, я все же обхватил фильтр новой сигареты губами. Это слишком хорошая отмазка, чтобы помолчать, откидывая голову назад, тоже смотря в небо словно бы в поисках того, что мне делать. Я чиркнул зажигалкой, но сигарету так и не поджег.       — Ну, угадай что. Я мудак, пытающийся избавиться от вас.       Она хмыкнула:       — Возможно, не стоило тащить тебя сюда.       — Если ты имеешь в виду, что лучше бы притащила всех на мою территорию, то забудь. Я не собираюсь терпеть вас всех в своей квартире. Даже тебя, а ты ведь та еще очаровашка.       Она издала неопределенный звук, и я понял, что именно это она имела в виду: что она бы притащила всех ко мне и мне бы некуда было сбежать. Разве что в окно — а что, окно не жопа, а мы не гордые.       — Мы любим тебя, Джейсон.       Я против воли фыркнул, но прежде чем успел взорваться отрицанием или обвинением, Барбара продолжила:       — Я знаю, что ты не веришь, но каждый в этом доме хочет, чтобы ты вернулся, каждый испытывает вину и боль. И каждый в этом доме любит тебя. И все готовы ждать, а двери этого дома всегда будут открыты для тебя.       Я замер почти судорожно, почувствовал в ладонях боль от ногтей, хотя и не понял, когда сжал кулаки, и сказал:       — Могу задать вопрос?       — С каких пор тебе нужно разрешение, Джейсон?       Я просто посмотрел на нее, и она закатила глаза на мое упрямство. После ее кивка я судорожно пытался придумать, как бы спросить не в лоб, но все равно не знал, как сделать это тактично, так что просто выплюнул это:       — Если бы ты знала, что я жив, и знала, что я собираюсь убить Джокера, ты бы попыталась остановить меня?       Она даже не задумалась, прежде чем ответить:       — Нет, я бы не попыталась.       Я вгляделся в ее лицо, ища в нем какое-то отражение собственной ярости, боли и чего-то наподобие мучительной решимости, которая преследует мои собственные глаза всякий раз, когда я смотрю на себя в зеркало, — но не нашел ничего. Кажется, она была полностью в порядке. Я просто не понимал, как это возможно, если, конечно, она просто не спрятала это.       — Ты думаешь, что это неправильно? То, что я сделал, — неуверенно спросил я. И понял, что ее мнение для меня было важным, хотя и знал, что ответ ничего не изменит. То, что я сделал, было неправильным, ужасным, но я даже спал спокойнее и дышал легче, когда убил его. Я чувствовал себя в безопасности, когда он сдох.       — Я почти уверена, что мое мнение не совсем то, что тебя волнует.       — И все же? Я хочу знать, — упрямо сказал я. — Он ранил нас обоих, но мы все еще здесь. Другим людям не так повезло. Из-за него они продолжали умирать, и все просто позволяли этому продолжаться. Ты не думаешь, что мы должны были остановить его намного раньше? Еще до всего этого и навсегда.       Барбара взяла обе мои руки в свои. Ее хватка оказалась крепкой и твердой.       — Джейсон, послушай меня. Ты не имеешь абсолютно никаких обязательств, когда дело касается Джокера. То, что ты выжил, не означает, что ты ответственен за его преступления или…       Я спокойно встретил ее взгляд.       — Дело в том, что я не выжил. Я умер, и меня вернули. Без всякой причины, судя по всему, раз Ра'с даже не пытался вернуть сбежавшую игрушку.       — Не говори об этом так! — Барбара практически взорвалась. — Не говори так о себе.       Я как-то задумчиво покачал головой и сказал:       — Я сделал это, потому что не чувствовал себя в безопасности. Даже толком не мыслил ясно, в голове крутилась только одна мысль: он должен умереть. Я нехорошо умер, Барбара, воскрешение тоже было такое себе. Возможно, где-то между этим я сошел с ума. Я хотел его смерти, страстно желал. Я даже не помню, на какие деньги нашел винтовку, где нашел, остались только смутные воспоминания, как тренировался с нею. Потом выяснил, где именно сейчас Джокер. Я просто сделал это, и только сейчас, когда увидел тебя, шевельнулось, что это неправильно. До этого момента я не думал о том, что это ужасно. Не знаю, я не пытаюсь оправдать то, что я сделал. Сошел я с ума или нет, ничего не меняет. Джокер мертв. Я убил его.       — И ты должен поговорить с Брюсом об этом, — сказала она внезапно, и у меня в руках сломалась сигарета, что я машинально крутил в руке весь разговор. — Скажи ему, что ты чувствуешь. Ты его знаешь, он не из тех, кто начинает разговор сам.       Я кивнул. Она права в этом: я должен поговорить с Брюсом. Тот наш короткий разговор не в счет, он пришел ко мне как Бэтмен, вот я и разговаривал, будто бешеный зверь. Нормальной беседы у нас не вышло. И я провел достаточно времени, сдерживая то, что ему нужно было сказать.       Барбара снова обняла меня, прежде чем уйти в дом.       — Я знаю, как ты себя чувствуешь сейчас. У тебя есть люди, которые очень любят тебя, и мы все здесь для тебя.       Мне было одновременно смешно и печально, и я этому не верил. Хотел бы, но веры не было.       Она отстранилась, печально улыбнувшись моей кривой усмешке.       — И я знаю, что ты мне не веришь. Это нормально. Мне тоже понадобилось время.       Она ушла, оставив меня на крыльце, я все еще сжимал мятую сигарету и думал о том, что произошло. Барбара будто что-то сшила во мне, да, есть рана, да, останется шрам, но теперь благодаря швам стало возможно исцеление. Я смотрел ей вслед и вздрогнул от слишком близкого шороха шагов. Проклятье, я забыл о Дике… Повернувшись, я едва не столкнулся с ним, так что автоматически отошел на несколько шагов. Я не хотел, чтобы он меня трогал.       Взгляд его голубых глаз казался полубезумным.       — Я не был на твоих похоронах.       Голос Дика звучал соответственно — похоронно. Я вздохнул. Проклятый театр дерьма в этой семье. А потом мне еще говорят, что я слишком драматичен. Если я излишне драматичный, посмотрите на этого парня.       — Я знаю.       Я был как одержимый в попытках проверить то, что узнал, будучи призраком. Так что часами просматривал фотографии папарацци, пролистал все газетные вырезки, какие нашел. Похороны были небольшими, но не частными. В конце концов, я был приемным сыном Брюса Уэйна. Газетчики носились повсюду. Репортеры даже из Звездного Городка приехали посмотреть — смерть ребенка, какая трагедия и драма! Лишь бы было на чем заработать, как говорится, ради денег — все что угодно.       Хотя если так посудить, то все больше обсуждали, как выглядит Брюс, приход Дианы Принц, их отношения и реакцию его предполагаемых невест. Я не стал главной достопримечательностью даже на своих чертовых похоронах.       Также было много слухов об отсутствии Дика. Тонны историй о размолвке между ним и Брюсом ходили еще с тех пор, как был усыновлен Джейсон Тодд, в принципе, они были правдивы насквозь, но тогда никто официально ничего не подтверждал. Отсутствие Дика на моих похоронах послужило еще одним топливом для появления новых слухов.       Я почти убедил себя, что мне все равно. Но это было больно, неужели я настолько не заслуживал уважения, что нельзя было проводить меня в последний раз? Опустошение наступило практически внезапно, хоть я и знал, что не могу быть вечно в напряжении. Стало почти все равно, мне просто хотелось уйти отсюда, даже Яма утихла где-то на краю сознания, глухо ворча, пусть и не исчезнув до конца. Хотя я не думаю, что она когда-либо уйдет насовсем.       — Я был на миссии за пределами мира. С Титанами. Я узнал об этом только через неделю. Я бы пошел…       Дик умоляюще посмотрел на меня. Он явно хотел, чтобы я понял, что он не был там не из-за глупых разногласий, он на самом деле не мог, так бывает. Я кивнул ему, мол, я тебя понял, но практически щенячьи глазки Грейсона заставили сказать вслух далеко не то гневное, что я когда-то хотел на это сказать, если бы мы встретились на большой дороге, не ту обиду, что лелеял в себе, и не то желание выпалить в лицо, насколько идеальный Грейсон на самом деле не идеален, насколько он испытывал ко мне неуважение, что даже не пришел на похороны. Знать, что он не пришел, потому что был в космосе, должно было стать облегчением, но я ничего не почувствовал. Возможно, от усталости. Сейчас я слишком устал — от разговоров, от эмоций, от попыток держать лицо, держать под контролем Яму Лазаря. Какая разница? Все это не имеет теперь никакого значения. Что было, то прошло. Это я и сказал:       — Не имеет особого значения. Я все равно был мертв.       И неловко пожал плечами. Странно, как детали, которые так много значили недавно, до этого разговора, казались такими важными, — теперь казались бессмысленными. Ненужными — они не приносили никакого утешения, никакого успокоения. Не было облегчением их слышать. Мертвым все равно, а я все-таки был мертв тогда, какое дело, был кто на похоронах или нет? Мертвые не воскреснут, если почтить их память.       Дик выглядел пораженным моим ответом. Большие глаза, приоткрытый рот — глупо выглядит, как ни посуди. Возможно, было немного грубо с моей стороны так говорить, но мертвым реально все равно, они не спросят тебя, им не нужна причина; могилы и памятники нужны для живых, а это вообще не моя работа — помогать преодолеть Дику его глупый комплекс вины, объяснять, в чем он не был виноват. Где вообще здесь его вина? Я был виноват, Шейла виновата, Брюс виноват, а убил меня и вовсе Джокер, где в этом уравнении Дик? Правильно, нигде, но разговаривать мне с ним все равно не хотелось. Не хотелось смотреть в его глупо-больные глаза.       — Я не был… Я не был для тебя хорошим братом, — тихо и вымученно сказал Дик.       — Все в порядке, Дик.       Отвечая, я едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Зачем это говорить, в чем вообще его проблема? Я ведь ему сказал, что он мне не брат, пусть и не прямым текстом, но понять иначе сложно. В чем вообще смысл этого разговора? Мы просто люди, которые когда-то были вынуждены вместе работать, что с ним не так? Он что, ищет способ снять вину? А не слишком ли мало, не слишком ли поздно?       Впрочем, все равно. Действительно, все в порядке, — если повторить это несколько раз, может, в конце концов это станет правдой?       — Это не так. Все должно быть не так, — твердо сказал Дик.       — Ну, я сказал, что все так, и я думаю, что именно я имею право решать это, не так ли?       Я немного гордился тем, как равнодушно звучал мой голос. Мы вполне могли говорить о погоде, несмотря на всю взволнованность Дика.        — Я поступил неправильно, Джейсон…       Я все-таки закатил глаза — Дика Грейсона нельзя было удержать от самобичевания. Как будто это изменит годы отчуждения, пренебрежения, издевательств.       — И я не хочу, чтобы ты думал, что мне все равно сейчас или что мне было все равно.       — Пф-ф.       Фырканье получилось весьма скептичным. Я не сдержался. Ладно, сейчас я еще могу понять, что у него появилась эта глупая вина или что-то такое, а тогда? Ну, конечно, в это так легко поверить, просто раз плюнуть. Вот сейчас бегу и спотыкаюсь в твои равнодушные объятия, Дик, да пошел ты нахер.       — Потому что я никогда не позволял себе поверить в тебя…       — Дик, заканчивай это дерьмо.       — Дать тебе шанс…       — Ой, черт возьми, заткнись!        Злоба в моем голосе явно ошеломила Дика, а меня почти заставила поверить, что начался приступ Ямы Лазаря, за исключением того, что я не имею привычки себе лгать. Возможно, я все еще хотел втереть ему в лицо его отвратительную «идеальность». Нет, я не могу отрицать то, что сначала вспыхнул я, а потом мой гнев подхватила Яма. Потому что я уже чувствовал это там — заразу, бегущую под кожей, она билась во мне, как провод под напряжением. Яма разгонялась по моим венам с кровью, оставляя после себя пожар в разуме, гудящие от гнева уши и колотящееся сердце в груди. Какое право он имеет делать вид, что ему не было все равно? Какой лицемер. Он врет, либо себе, либо мне, по большому счету это неважно.       — Какое это имеет значение, Дик? Ты не можешь это исправить! Ты не можешь сейчас просто взять и сказать, что был отвратительным братом, будто это все может исправить! Так не бывает! Я понял это еще тогда, хорошо? Я был просто каким-то уличным панком-пацаном, который ворвался в твой дом и украл твою жизнь, мы не знали друг друга, мы никогда не любили друг друга и мы, черт возьми, не были братьями, просто вынужденные сотрудники под одним работодателем. А потому, что бы там ни было у твоего глупого комплекса вины, который движет тобой сейчас, просто забудь. Ты мне ни хрена не должен. А это значит, я не обязан тебя сейчас выслушивать и что-то исправлять. Нечего между нами исправлять, потому что между нами ничего нет и не было, кроме глупого соперничества за внимание человека, который не заслуживает ни одного из нас. Так что ты можешь прямо сейчас вернуться за стол и похлопать себя по плечу за лживые попытки все исправить, ну или получить свои гребаные баллы от Бэтмена за попытку сохранить между нами мир или чем ты там оправдываешь это дерьмо. Мне все равно. Просто делай то, что у тебя получается лучше всего, и держись от меня подальше!       Возможно, я не был так хладнокровен, как хотел себе казаться. Возможно, я впервые сказал ему, что я об этом думаю. Возможно, Яма усугубила все это, сделала это слишком личным. Возможно, я наговорил то, что никогда не сказал бы, если не в порыве гнева. Возможно, я не слишком устал, возможно, мне хватило сил, чтобы тыкнуть в него.       — Дело не в Брюсе, пожалуйста, я никогда не хотел… Я… Я просто хотел извин…       — Тогда зачем пытаться сейчас, я не понимаю? — перебиваю я нелепые попытки что-то из себя выдавить. — Черт возьми, Дик, я не был достаточно хорош с первого раза, что изменилось сейчас?       Дик быстро моргнул, затем вздохнул. Когда он снова заговорил, его голос был грубым:        — Это не ты был недостаточно хорош, Джейсон. Это был я.       О нет, я не собираюсь выслушивать его глупые попытки идти в лесть, ему не идет. И когда я начал говорить, я не орал, но был близок к этому.       — Хватит лгать! Ты всеобщий любимчик — золотой мальчик. Ты хоть представляешь, сколько твоих гребаных приятелей пришли сказать мне в лицо, что я никогда не смогу сравниться с удивительным Диком Грейсоном? После скольких твоих славных добрых дружков мне хотелось все бросить? Сколько из них чуть не доводили меня до мыслей о самоубийстве, потому что их было невыносимо терпеть? Сколько моих даже минимальных ошибок были разобраны так, что я боялся потом хоть что-то делать? И сколько раз я безрассудно рисковал, чтобы заслужить даже не уважение и любовь — о, они ясно дали мне понять, что этого мне точно не достичь, — а хотя бы положительное внимание! Сколько раз даже Гордон, которую я обожаю, на первых порах говорила мне, насколько ясно, что я не ты, сколько раз Бэтмен говорил мне, что ты был бы лучше, сильнее, быстрее или умнее?       Я сердито потер рукавом свое лицо, потому что по какой-то чертовой причине потекли слезы. Что за херня, я не хотел плакать, но они текли сами, глупые, просто не понимали ничего. Не над чем здесь плакать, я это уже пережил. Просто Робин не заслужил всего этого дерьма. Я не заслужил этого дерьма.        Грейсон стоял бледный как смерть, с дрожащими губами, неверящий, потрясенный. Будто только сейчас до него дошло, что он натворил, что было не так и насколько все было плохо. И насколько его слова казались мне фальшивыми. Он открыл рот, закрыл, будто не знал, что на это ответить. Как от этого откреститься. Мне почти захотелось плюнуть ему в его идеальное лицо.       — Они… мы… Я…       И замолчал. Молчание Дика было просто шикарным ответом на все мои обвинения, поэтому я зло улыбнулся, как бы показывая собственным слезам, что здесь не над чем плакать, и сказал:       — А где-то на заднем плане был ты. Со своим неодобрением, пренебрежением, презрением. Ненавистью. Я никогда не мог достигнуть идеала, не мог закрыть собой дыру, что ты мне так легко оставил среди людей, будто это ничто. Готов поспорить, тебе это даже нравилось, тебе так нравилось, что твой дорогой папаша по тебе скучает, что он заставил другого ребенка пытаться заполнить пустоту, которую ты оставил. И ты всегда только снисходительно посмеивался на мои потуги все окончательно не порушить. А сейчас ты стоишь весь такой пафосный и думаешь, что можешь исправить годы издевательств парой слов извинений, улыбок и красивых слов? Пара слов «прости» — и я сделаю вид, что ты никогда меня ненавидел?       — Я тебя не ненавидел! — мучительно выкрикнул Грейсон, а я в ответ только скривил губы, потому что он даже не понял, что отрицает только одно обвинение. Ну надо же, а на остальное нечего ответить, Дик?       — Я видел, как ты на меня смотрел, — снисходительно продолжил я, будто меня и не прерывали. — Как будто я был уродом и не заслужил быть Робином. Ты почти не разговаривал со мной, если только тебя не заставляли. Я думаю, что сейчас первый раз, когда ты действительно пытаешься поговорить со мной. Надо же, мне пришлось умереть, чтобы заслужить твое пристальное внимание, Грейсон.       Почему-то мне сейчас было так холодно, будто я снова умер. Будто меня разрезали и бросили умирать, а кровотечение уносит все тепло. Все слова, что я почти кричал, обнажили меня, уничтожили, оставили пустым, выдубленным, онемелым. Меня почти трясло, как от холода, только шел он изнутри.       Он молчал, и молчал, и молчал. Где-то в этот момент мне перестало наконец казаться, что если я шевельнусь, то рассыплюсь. Хотя у меня по-прежнему болел живот, будто меня избили, и пересохло горло. Но с этим можно жить.       — Джейсон, — хрипло и медленно сказал он, — все было не так. Тогда я тебя не ненавидел.       Я все-таки закатил глаза.       — Чушь несусветная.       — Джейсон, правда, я не…       Он замолчал, и мне который раз за этот разговор стало все равно. Его молчание уже воспринималось как своего рода ответ, поэтому я в последний раз усмехнулся и повернулся в сторону ворот, нащупывая мобильник в кармане, чтобы вызвать такси.       — Я закончил. Я иду домой, я устал от этого дерьма, будь другом, извинись перед Альфредом за меня, я потом ему позвоню, — я говорил, не глядя на Грейсона, и Дик сделал шаг вперед, отвлекая мое внимание от таких привлекательных для побега ворот.       — Я ошибался, Джейсон! — внезапно выкрикнул он. — Тебя всегда было достаточно, тебя было более чем достаточно. Я был зол, глуп и ревнив, и я заставил тебя чувствовать себя дерьмом, и мне очень жаль, мне очень жаль, нет слов, чтобы передать как. Я знаю, что это ничего не исправит, хорошо? Я просто… просто было так много раз, когда я думал, представлял снова и снова, как я мог бы сделать лучше, что я мог изменить, что я мог сказать, может быть, если бы я был лучше с тобой, может, если бы ты доверял мне, может, если бы мы разговаривали, может, если бы мы были друзьями, может быть, если бы работали вместе, — думал, что тебе не пришла бы в голову мысль, что ты не нужен никому из нас, ты бы не пошел туда один и что ты бы не… — Дик подавился, слезы текли по его лицу, но он продолжил дрожащим голосом: — И сейчас ты здесь, и я не могу не думать, что это второй шанс, шанс исправить все, попробовать что-то сделать, что-то сказать… Я… Я…       Дик задохнулся, подавился всхлипом, рыдание сотрясало его тело, он смотрел на меня практически безумным взглядом.       — Дик…       Я не знал, что ответить, возможно, он тоже молчал на мою тираду, потому что не знал, что на такое можно ответить? Не знал, как и что сказать, но Грейсон еще не закончил.       — И я вернулся из тупой миссии, а тебя уже не было, ничего нельзя исправить, не у кого просить прощения; ты ушел, а я остался жить с осознанием, что ничего нельзя исправить. И я не мог этого принять, и Брюс даже не мог сказать мне, как ты умер, и мне пришлось прочитать это в отчете, который он отправил в Лигу справедливости…       — Дик, перестань!       Я по-прежнему не знал, что ему ответить на всю тираду, но слушать ее дальше точно не желал, да и Дик выглядел так, будто его схватит инфаркт сейчас. Но он продолжал, будто не слышал меня. Похоже, не одному мне было что сказать.       — …А потом я вернулся сюда, в этот дом, и не знал, что делать, потому что это место не было моим домом, я не узнавал его. Мой дом оказался разрушен, Брюс просто продолжал медленно уничтожать себя, он едва слушал мои попытки хоть что-то исправить, а Альфред не мог говорить о тебе. Барбара тонула сама, я чувствовал себя лицемером, потому что брата лишился я, а она страдает так, будто это ее брата убили. И я не мог поговорить ни с кем, и не было никакого способа исправить это, смерть вообще нельзя исправить. Я бы все отдал, чтобы это не случилось, чтобы поменяться с тобой местами, я бы отдал за тебя свою жизнь, чтобы ты был жив, но ты был мертв, а мне не кем было об этом торговаться, и Джокер все еще был жив, а ты — нет, а я просто не мог… Это было невыносимо, я пытался убить Джокера несколько раз, один раз он почти умер, Бэтмен оттащил меня, а после проводил реанимацию, а я стоял и думал, почему мне не легче, ведь твой убийца мертв, я убил его, почему же ты не вернулся? И только тогда до меня дошла тупая мысль, что это я сам пообещал себе, что если я его убью, то ты обязательно вернешься, но на самом деле ты давно мертв, никто не обещал твоего торжественного возвращения… И это убило меня, как ничто другое.       Неожиданно Дик рухнул на колени, и я тут же подбежал с паническим громким вскриком «Дик!!!» Схватил его за плечи, пытаясь поднять. Дика трясло так, что его зубы стучали. Зрачки были полностью расширены, он дышал с трудом, будто его душило все это, будто он не дышал долгое время, вдохи и выдохи сопровождались хрипами и всхлипами на грани вскрика. Я бормотал что-то бессвязное о том, что он должен дышать, пытаясь поднять его с колен, Грейсон сопротивлялся моим рукам.       Он яростно прижался к моим коленям, не давая себя поднять, его хватка на моих бедрах оказалась такой крепкой, что я почти чувствовал будущие синяки. Но все же я выбрался из его рук, несмотря на какие-то потерянные протесты, рухнул на колени рядом с ним, прижал Дика к своей груди, обнимая крепко в ответ на такие же крепкие объятия. Он все еще что-то бормотал, снова и снова, тихо, практически еле слышно, и, даже прислушавшись, я едва мог это разобрать.       — Не уходи снова, пожалуйста, не уходи снова, я сделаю все, пожалуйста, я сделаю все, что ты захочешь, извини, пожалуйста, не уходи…       Я был ошеломлен, если не сказать больше. Это же был Дик Грейсон, Чудо-мальчик, закадычный друг всех героев, ставший выдающимся супергероем и спасителем, несмотря на полное отсутствие каких-то метасил. Он смеялся в лицо смерти, взлетал до невозможных высот, завоевал сердца и преданность всех, кого встречал. Солнечный, яркий, неудержимый золотой мальчик. Единственный стандарт, которого я никогда не мог достичь. Планка, которая всегда била меня по лицу, не давая подняться с колен.       И сейчас он потерянно плакал в моих руках. Плакал так, будто его сердце разбито. Над Джейсоном Тоддом, ребенком, которого он терпеть не мог. Хотя сейчас очевидно, что кое-что изменилось. Неужели моя смерть как-то задела его?       В конце концов Дик успокоился, и его дыхание выровнялось. Он отстранился, вытирая глаза рукавом.       — Извини… Я не должен был сломаться, не должен был истерить и явно не заслуживаю утешений.       Я смотрел на него пристально, пытаясь понять, была ли эта истерика подлинной, какие слова из всех были правдивы. Но даже сейчас я понимал, что этот разговор помог мне, практически так же, как разговор с Барбарой. Помог понять, даже частично простить. Возможно, у нас даже будет шанс стать если не братьями, то хотя бы друзьями.       — Я думал, что Супермен сказал вам всем.       Он нахмурился и недоуменно уставился на меня:       — Что именно? Он сказал, что Лига официально сняла карантин касательно Ямы Лазаря, что ты способен контролировать ее губительные воздействия. И разрешил нам общаться с тобой. Барбара с боем вырвала возможность приехать, она даже сказала Брюсу, что он все только испортит.       Кларк все же слишком много себе позволяет, я слишком рано отбросил возможность запихать ему в жопу криптонит и зря думал обойтись одним ударом кулака. Явно этого будет мало.       — Никак не связано, — пробормотал я, практически не думая, что придется объясняться. Но я видел, как Дик об этом думал, и тогда мне хотелось, чтобы он об этом думал, потому что отчасти я злобный говнюк, но это было до разговора, в котором он сказал, что лучше бы он умер, а не я. Что он взял бы мою смерть себе. Это прозвучало очень тревожно на фоне всего, и это очень сложно забыть, такими словами не разбрасываются. Значит, это надо исправить, даже если не хочется. Даже если это означает, что придется все рассказать. Он и так берет на себя то, чего и не стоило брать. Это вина не его. Это вина Шейлы.       — Что?       Я посмотрел на него, потом покачал головой, мол, не бери в голову. После разговора о пачке сигарет прошло много всего, и, возможно, он уже забыл этот вопрос на фоне нашего разговора. Я б, по крайней мере, забыл. Но под требовательным взглядом все-таки сдался.       — Вы похоронили меня с ней. Это… — я запнулся. И как можно это сказать? Они похоронили меня рядом с ней. Хочу ли я знать, знали ли они, что она косвенно убила меня? Судя по всему, нет, но все же. А с другой — это моя мать, и ничего этого не изменит, она родила меня и дала мне жизнь, так вышло, что и забрала тоже. Так что все в порядке, не так ли? Все нормально, это и скажем. — Нормально, но все же, Брюс и ты, вы знали, что сделала Шейла?        — Что?       Я заметил боль в глазах Дика, когда упомянул похороны, но мне нечего было сказать утешительного, меня самого начало немного трясти. Я сам начал этот разговор, но как это сказать? Как сказать, что я настолько отвратительный, что родная мать предпочла продать меня ради выгоды? Как сказать, что я настолько слабый, что был готов вилять хвостом перед незнакомкой, чтобы получить любовь? Как сказать, что до последнего хотел, чтобы меня приняли таким, какой я есть, а кто это может сделать, кроме матери? Но я забыл, что никто не рождается с безусловной любовью к друг другу, это все выдумки.       — Что она сделала, Джейсон? — Грейсон смотрел подозрительно, а у меня ком размером с гору встал в горле, я пытался его проглотить, но не особо получалось.       — Она…       Как это объяснить, не разорвав себя на части? Ведь, если посудить, даже Дик согласен, что мы не были братьями, Альфреду платят, поэтому он с нами, у Барби есть родной младший брат, зачем ей еще один, а Брюс должен заботиться обо мне по решению суда, но при этом он ясно дал понять, что он мне не отец. Он сказал, что не обязан терпеть мои подростковые восстания. Тогда как одним из моих самых ярких желаний было желание назвать его папой. Я никогда этого не делал, но хотел, а после лишь получил подтверждение своим мыслям, что никогда не был сыном, только солдатом в его бессмысленной войне.       — Она не была хорошей матерью, — выдавил я из себя практически насильственно. Потом быстро добавил, будто в попытке оправдать то, что она сделала: — Но она моя мать, понимаешь? Кто вообще из нас идеален?       По его озадаченному взгляду я понял, что эти абстрактные слова ни о чем ему не говорят. Нужно было сказать основное. Должен ли я пытаться оправдать ее в их глазах? Могу ли оправдать то, что она сделала со мной, хотя бы в своих глазах? Нет. Но так хочется.       — Брюс оставил меня с ней. Шейла… Она говорила, что жалеет, что я не рос рядом с ней, говорила, что ей в тот момент было не до ребенка, она уехала в Африку, а это не место для воспитания ребенка.       Мой голос дрогнул от этого воспоминания. Почему она была так вежлива тогда, почему…       — Я рассказывал о своей школе. Она о работе. Мы смеялись. Я рассказывал о своих планах стать учителем или врачом, я тогда не решил. Говорил о том, что хотел поговорить с Брюсом о фонде Марты Уэйн и моей помощи в нем. Она меня так… слушала, будто ей действительно было это интересно.       Голос окончательно сорвался, и мне пришлось проглотить рыдание.       — Джейсон…       — Просто дай мне закончить, Дик, я не уверен, что смогу рассказать это еще раз.       Дик замолчал, и, когда я снова заговорил, голос мой был грубый и хриплый от подавленных слез.       — Я не мог… Как бы я ни был счастлив, я видел, что с каждым прошедшим часом Шейла становилась все тревожнее. Она выглядела напуганной. Я знаю, как выглядят жертвы. Она ею и выглядела. Я говорил о том, что Брюс поможет. Я предлагал свою помощь, но, очевидно, она этому не верила. Тогда… Тогда я сказал ей, что я Робин.       Дик замер у меня в объятиях, его напряжение показывало, что он понял, что произошло.       — Она этому не поверила. Я сказал, что Брюс усыновил меня по просьбе Бэтмена, а после показал костюм.       Я не мог продолжать. Я не мог, не мог… я огляделся, чтобы просто за что-то зацепиться взглядом, — и неожиданно увидел в ближайшем окне Брюса и Альфреда. Выглядели они потрепанными, будто прошли через ад. Горе и скорбь искривляли черты лица. Да уж, что я удивляюсь, Бэтмен же контрол-фрик, ничто не может пройти мимо его внимания. Тем более такой разговор. Тем более разговор на повышенных тонах.       — Джейсон…       И вот так, глядя прямо в глаза Брюса, я продолжил:       — Она сказала, что мне нужно кое-что увидеть, и повела к складам. Я засомневался. Я знал, что там могут быть либо приспешники Джокера, либо он сам. Она… сказала, что его там нет. Я отказался туда идти и… Тогда она достала пистолет.       — Что?!       Растерянность на лице Брюса ясно дала понять: нет, Брюс не знал, что она сделала. Я опустил взгляд и заговорил дальше.       — Я пошел туда, куда она хотела. Я мог вырвать у нее пистолет. Но она была моей матерью, и мне не хотелось делать ей больно. Я был глупым, наивным, доверчивым маленьким идиотом, что с меня взять.       — Боже мой, Джейсон, боже мой…       Я проигнорировал очевидный ужас в голосе Дика.       — Видишь ли, она крала деньги у благотворительной организации, проводила махинации с наркотиками, пользуясь своим положением врача, проводила подпольные аборты. Именно поэтому она сбежала из Готэма, когда началось расследование, — я говорил довольно вяло, просто чтобы дать уже картину целиком. Не хотел, чтобы остались еще какие-то недомолвки, тем более надо пользоваться тем, что Брюс и Альфред слушают, по крайней мере, не придется повторять это дважды. — Она приехала в Африку по путевке, мол, стань доктором в Африке, получи определенные стипендии и прочие блага. Это не мешало ей продолжить свои дела. Джокер нашел ее, обнаружил то, что не надо, и стал давить на тему лекарств, шантажировал ее по поводу Готэма. Поэтому, когда она увидела мою форму, ей пришла в голову отличная идея. Она была из Готэма, а все готэмцы знают о ситуации с Бэтменом, Робином и Джокером. Она решила, что сможет избавиться от него, дав ему то, что он хотел, — Робина. Меня. Она продала меня Джокеру, — тихо сказал я, пытаясь от этого абстрагироваться. Супермену сказать было об этом намного легче: несмотря на теплое «дядя Кларк», виделись мы нечасто, да и скорее Дик был его любимчиком. Было легче. Он, по сути, был мне никем, незнакомые уши на знакомом лице.       — Она скучающе курила, слушая, как ломаются мои кости. Даже не отводила от меня взгляда, ей было все равно. И когда все было кончено, она удивилась, узнав, что Джокер собирался убить и ее. Глупая, наивная, доверяющая кому попало — думаю, я получил это от нее.       Мой голос звучал так потерянно, так тихо, как голос жертвы. Но я не был жертвой. Больше нет. Джокер мертв, я убил его, Шейла мертва…       Дик сжал меня, что-то пытался сказать. Но я его не слышал. В ушах гудело, мир казался таким далеким, когда я выплюнул презрительное:       — Я умер, потому что хотел быть любимым. До чего жалко, да?       И расхохотался. Я все смеялся, и смеялся, слезы текли у меня по лицу, я понимал, что Дик что-то мне говорил, но не слышал слов. Он держал мои руки, а смех все не останавливался, и где-то отдаленно я подумал, а не так ли чувствуют себя жертвы яда Джокера. Смешно, но не над чем смеяться. Это так больно, но все равно — это смешно.       В какой-то момент я почувствовал укол боли и увидел вместо Дика убитое горем лицо Брюса. Мир уплывал, и я понял, что Брюс меня просто вырубил.