Оранжерея

— Я люблю тебя.       Маркусу хочется оглохнуть, чтобы не слышать больше этих губительных для него слов, хочется ослепнуть, чтобы больше не видеть человека, что так легко сейчас швырнул это признание в лицо Флинта, хочется разучиться говорить, чтобы по глупости не ответить взаимностью. А ещё хочется набить смазливую морду этому придурку, чтобы не повадно было вот так подходить к нему в день гребаного Святого Валентина. Но вместо этого он просто хмурит густые брови и недовольно смотрит на капитана гриффиндорской команды и кривит губы в одной из своих мерзких ухмылок, надеясь отвадить его далеко и надолго.       Оливеру неловко от своих же слов. Он топчется на месте, стараясь не пересекаться взглядом со слизеринцем, как долбанная пуффендуйка-первокурсница, кусает нижнюю губу, ну уж совсем по-девчачьи, и ждёт ответа. Но вместо жалких слов лишь тяжёлое молчание, что убивает Вуда вот так просто… Без маггловского огнестрельного оружия или авады, заклятия самой Смерти. Душевная погибель намного больнее физической, чтобы там не говорили люди и сейчас Оливер это понимает. Понимает, но не смеет уйти вот так, без ничего вообще. Он всё-таки нерешительно поднимает свои карие, оленьи, как выражается сам Флинт, глаза на слизеринского капитана и сразу тонет в этом холодном, пустом взгляде, в котором нельзя было ничего прочитать, кроме презрения к гриффиндорцу. Это окончательно убило Оливера, вбив острый кол в его трепещущее сердца. — Что ты сказал? — медленно произносит Маркус и мысленно жалеет о том, что до сих не ушёл отсюда, оставив тупого и шизанутого Вуда одного. — Ты слышал. Не притворяйся, что это не так, Марк. — тяжело выдыхает Оливер, а Флинта изнутри выворачивает. Марк…       Это его «Марк» бьёт похуже Круциатусов, калеча и выворачивая всю душу Флинта, чтобы там не говорили про бездушных слизняков. Маркус впервые не знает, что делать, что ответить, как поступить, он впервые не находит нужных слов. Смотрит на гриффера и пытается найти хоть маленький намёк на подвох. Смотрит своими холодными серыми глазами и понимает, что тот не врёт. Но Флинт сомневается и просит сухо, морально калеча Оливера, ударяя мёртвого ещё сильнее, хотя, кажется, куда ещё сильнее: — Повтори… Просто повтори, Вуд. Повтори то, что сказал несколько минут назад… — Я люблю тебя, Марк.       Оливеру кажется, что он сам вскопал себе могилу, что гриффиндорец добровольно в неё ложится и сам засыпает себя сырой землёй. Ему кажется, что не стоит дальше продолжать диалог, что все бестолку. Проще было бы, если бы Флинт его ударил и дело с концом, но нет. Тот как будто нарочно его пытает своими невозмутимыми глазами, сухими словами, присутствием. Как будто не видит, что уже добил Вуда основательно, но ведь добивать мёртвых тоже удовольствие для садистов и Оливер знает, что эти наклонности у слизеринца есть. Он шумно выдыхает и делает шаг к Флинту, затем ещё и ещё, пока не оказывается вплотную к брюнету. Кажется, его ведёт от этой близости. Нет, не кажется. Один лишь запах терпкого, резкого, флинтовского одеколона сводит гриффиндорца с ума. Разум с бешеной скоростью вылетает к Мордреду из черепной коробочки вратаря львиного факультета и Вуд осознаёт это только тогда, когда сам тянется к губам Маркуса.       Флинт не отталкивает. У него у самого крыша съезжает и шарики уходят за маггловские ролики, а дыхание учащается и Маркус расслабляется. Позволяет Вуду коснуться своих губ, прижаться, цепляясь за его же широкие плечи и что-то неразборчиво шептать. Маркус сам медленно отвечает на несмелый поцелуй, ощущая, как гриффер вздрагивает всем телом и сильно сжимает его мантию в своих цепких пальцах, и тогда Флинт обнимает его одной рукой, пытаясь продлить этот миг. Прижимает к себе, рычит, кусает чужие губы и не хочет отпускать такого искреннего и честного Оливера. А вторая рука сжимает тонкую, «цыплячью», шею, перекрывая кислород, заставляя задыхаться в поцелуе и видеть яркие звёздочки в глазах от нехватки воздуха. Его Олли…       Их совершенно не волнует тот факт, что их может кто-то увидеть. Кажется, мир замер в их понятие и в ощущение и время замедлило свой ход так, что казалось его можно потрогать и пропустить сквозь пальцы. Этот момент станет приятным воспоминанием для Оливера, ведь его не оттолкнули, и именно с помощью этого воспоминания он выпустит свой первый патронус. Маркус вообще ловит себя на мысли, что окончательно слетел с катушек, когда отрывается от губ Вуда, опускаясь к шее, ослабляя стальную хватку. В голове бьётся лишь: «Пометить, присвоить, заклемить». И он с зверинным удовольствием оставляет красные следы на нежной коже, слушая такие сладкие стоны и тихое шипение, ведь Вуд просто не умеет сдерживаться, а Флинту это и не надо.

***

      Маркус не говорит о любви, не играет влюбленного придурка, не делает сопливые комплименты, да что там сопливые, если никаких не делает. Да, дарит подарки по праздникам, но ничего большего. Только трахает с садистским удовольствием, как может только он, и бьёт морды вудовским обидчикам из слизеринской солидарности. Оливер не знает, что чувствует к нему Флинт, зачем он ему нужен и почему до сих пор с ним? Это последний курс Марка и именно в этот год Вуд чувствует себя настолько дерьмово, что хочется сброситься с астрономической башни звездочкой и распластаться на земле в кровавом месиве. Он крепко сжимает древко метлы и взлетает в воздух. Квиддич всегда был его спасением от тяжёлых и печальных мыслей, от рвущей боли, от вихря воспоминаний и болезненных игр его разума, ведь их расставание неизбежно.       Чёрт, а ведь Оливер заранее знал, что из этого ничего не выйдет, что им элементарно не по пути, они слишком разные, в конце концов Гриффиндору никогда не было по одной дорожке со Слизерином. Каждый первокурсник это знает, знает и Вуд, но верит чему-то недосягаемому, заранее провальному, несбыточному. И это снова заставляет его медленно умирать, потому что любить слизеринца тяжело, больно и так необходимо, как дышать, пить, спать, летать.       Ветер ласково треплет его короткие волосы, нежно касается заалевших щёк, залезает под квиддичную форму, заставляя поежится и вздрогнуть. А там на трибунах изумрудного и серебристого цвета на него смотрит пара серых, ледяных глаз, сверля тонкую фигуру в небе тяжёлым взглядом. У Маркуса на уме экзамены, квиддич и Оливер. Его Олли       Флинт второй раз в жизни не знает, как поступить: выкинуть болтливого дятла со своего пути или плюнуть на все, сцапать его в объятья и никогда не отпускать дальше трёх шагов от себя. Семья давит, школа давит, даже квиддич стал тяжёлым для него и ничего не хочется, кроме податливого Вуда и его оленьих глаз. Все смешивается, становится страшно и как-то пусто. Он слишком привык к гриффиндорским письмам, к его корявому почерку, к встречам по ночам, к разговорам ни о чем, к бессмысленным спорам. Марк не хочет верить, что позволил себе привязаться, что подпустил Вуда слишком близко, такого домашнего, уютного… Такого его…       А впереди кубок школы, весна, экзамены. А Флинт только смотрит в небо, на него, и думает: «Какие к Мордреду экзамены? Какой к черту выпускной?»       Дайте им только поверить в их светлое будущее… Просто в них…