I miss the misery

Если Отабек что-то и понял за достаточно продолжительный период дружбы с Плисецким, так это то, что Юре надо доверять всегда и безоговорочно. Да, не факт, что затеи эксцентричного парня всегда заканчиваются хорошо, не факт, что последствия после них безобидные и незаметные. Важен сам процесс, как обычно говорит Юра. И Отабек, будучи в их тандеме старшим, пусть всего на три года, чувствовал некоторую ответственность, но слишком часто и с заметной регулярностью поддавался безбашенному другу. Когда ему звонит Яков Фельцман и предлагает на следующих показательных катать в паре с Плисецким, Отабеку даже не надо задумываться, чья это идея. И дело вовсе не в мученическом тоне тренера, которого явно заставили ему позвонить шантажом, даже не в том, что Юра в последнее время очень часто связывался с поселившимся на какой-то промежуток времени в Хасецу Виктором, нет. Алтын понял это гораздо раньше, как только увидел однажды в глазах Юрки взрывающиеся искры, означающие только одно: малец снова придумал что-то безумное, возможно, даже опасное. С участием их обоих, разумеется. Отабеку бы остановиться, прекрасно ведь знает, что ни к чему хорошему это не приведёт. Он ещё остро переживает воспоминание о недавнем показательном выступлении Юры в Барселоне, в котором друг тоже попросил его «кое-как подыграть». Подыграл. И чуть микро-инфаркт в свои неполные двадцать получил. Но Юрка так улыбался, что даже чёрные тени вокруг глаз не могли скрыть внутренний свет, льющийся из его сердца. Замёрзшего под покрывшимися гусиной кожей рёбрами, которые Юра бессовестно демонстрировал наполненному сотнями людей залу. Так что, когда взбудораженный Плисецкий приводит его на тренировку, собираясь показать их парную программу, Отабек старается не волноваться. Даже когда Юрка с каким-то странным блеском в глазах не выходит — вылетает на лёд, а Яков показушно раздражительно вздыхает, Отабек пока ещё не ждет подставы. Его мнение изменяется сразу же, стоит Юре начать двигаться. Интересно, пар идёт ото льда, который этот мелкий поганец расплавляет своим танцем, или от самого Отабека, потерявшего возможность связно мыслить и разговаривать? Юра кататься на льду не умеет. Не то. Он не умеет просто кататься на льду — он парит над ним, взлетает, словно ангел, а потом вновь приземляется, всем своим видом говоря, что ничто никогда не сможет обрезать ему крылья. Одного только Отабек не учёл: ангел всё же павший. Он перестал в этом сомневаться ещё там, в Барселоне, когда густо подведённые глаза мальчишки сверкнули на него из-под чёрных очков, после отброшенных кричащей толпе, ослепив так, как все софиты, мелькающие на льду, не смогли. Так же и сейчас: делая короткие выпады руками, а после, прокручивая несколько па в метре надо льдом, он смотрит, чтобы удостовериться, что взгляд Отабека прикован только к нему. А Отабек, даже если бы хотел, не нашёл бы в себе силы отвести глаза. Не смог бы. Особенно сейчас, когда Юра был центром его Вселенной. — Он доиграется когда-нибудь, — неожиданно вздыхает Яков, и Алтын дёргается, только сейчас вспомнив, что возле борта стоит не один. Что сейчас, кроме Юры, вообще кто-то есть. Он чуть поворачивает голову, давая понять, что слушает, но взгляд отвести всё ещё не может. Яков с ухмылкой продолжает: — Его деда после Барселоны ещё удар чуть не хватил, а сейчас, когда его будет подстёгивать твоё присутствие, Николаю Степанычу в пору хоть вообще телевизор на время соревнований не включай. Целее будет. Да и меня за этого паршивца, ой, какие неприятности ждут. Если он такие пируэты выкидывает в шестнадцать, я боюсь представить, что будет, когда ему восемнадцать стукнет. Голос Фельцмана доносился до Отабека словно сквозь несколько слоев ваты, он кивал, в бессилии открывая рот, чтобы что-то сказать, но слова не формировались, а в горле не то что пустыня — вся мировая засуха. Он и слова не услышал из того, что сказал Яков, и, наверное, тот сам это понял, потому что с каким-то затаённым плохим предчувствием отошёл в тень, оставляя друзей наедине. Музыка приближалась к логическому завершению, а у Юрки энергии было столько, будто он ещё сотню раз готов повторить не только эту программу, но и все свои за шестнадцать лет. Он сделал подряд два тройных сальхова, и почему-то именно в это мгновение в голове Отабека что-то щёлкнуло, воспроизводя недавно услышанные слова Фельцмана, смысл которых он понял только сейчас: «Он доиграется когда-нибудь». Юра воспарил надо льдом, прокрутив двойной аксель, и Отабеку вдруг стало страшно: а что, если упадёт? Для фигуристов падение, вообще-то, дело обычное, главное только сгруппироваться вовремя, но именно сейчас парня взяло волнение за друга. Юра ведь катанию отдавал всего себя, все эмоции направлял в короткие, резкие движения, или же, наоборот, в плавные, нежные. А Плисецкий человек слишком импульсивный, вечно взбудораженный и заводящийся с пол-оборота. Сгорит. В пламени своих же горящих крыльев и сгорит. На последней ноте Юра решает снова прокрутить сальхов, но, не рассчитав угол, с глухим звуком падает на лёд. Отабек даже не успевает понять, что происходит: сердце проваливается куда-то в желудок, а ноги, обутые в обычные кеды, уже скользят по льду в сторону распластавшегося Плисецкого, чья грудная клетка быстро-быстро поднимается, а сам он жадно хватает воздух открытым ртом. — Бекааа, Бек, ну, как? — глаза у Юрки, когда Отабек буквально подлетает к нему и опускается рядом на колени, лихорадочно блестят, и в них столько безумия, что парень даже отшатнуться не может. И чувствует, как затягивает. Тянет, тянет, куда-то глубоко, где ни льда, ни всего остального мира, а только Юра. Распластанный на полу Юра, лежащий в светлом ореоле собственных волос и смотрящий только на него. — Ты чокнутый, — голос охрипший и будто не свой, Отабек сглатывает, видя, как в Юркиных глазах загорается азарт. Потому что Плисецкому и спрашивать не надо было, все чувства и так сквозили из обычно сдерживающего себя парня, раскрашивая бледные стены всеми цветами эмоций: восторг, эйфория, лёгкость. И переплетённые с ними тревога, волнение и такое же безумие. — А ну встали со льда оба! Юра, если заболеешь, я с тебя три шкуры спущу! И с тебя, Отабек, как твой официальный тренер с сегодняшнего дня, тоже! — голос Якова эхом разносится по катку, заставляя обоих парней вздрогнуть из-за нарушения долгого зрительного контакта. Они, помогая друг другу, аккуратно встают со льда и доезжают до борта, выходя на твёрдый пол. Отабек слышит, как сердце загнанно бьётся в глотке, только не понимает — своё или Юркино. А, может, у обоих они сейчас в унисон звучали, кто ж поймёт. Мотнув головой и хоть как-то стараясь взять эмоции под контроль, Отабек спросил о «как твой официальный тренер с сегодняшнего дня», смотря, как Юрка переобувается из коньков в удобные кеды. — Бека, Яков поговорил с твоим тренером, и они договорились, что ты сможешь во время своих каникул тренироваться здесь. Ты же сам говорил, что тебя отпустили на три недели? Только вот отдохнуть тебе никто не даст, уж прости, — Юра вскочил, болезненно поморщившись из-за открывшихся мозолей, и, хромая, потопал к выходу, держа на весу коньки. — Мы с тобой так откатаем, что у них у всех волосы на голове встанут дыбом! Плисецкий засмеялся, немного скованно убегая и на ходу прося подождать его у выхода. А Отабек, наверно, и так бы не смог ослушаться его просьбы: в голове на повторе звучали Юрины слова, и парень не знал, что ему сейчас надо чувствовать. За него, получается, решили всё, а он и ни сном ни духом. Не то чтобы у Отабека были другие планы на свой незапланированный отпуск, он уже побыл дома, но, не выдержав ежедневных просьб рассказать о соревнованиях, в максимально короткие сроки собрался и уехал в Питер, к Юрке. Когда они вечерами чатились в фэйсбуке или твиттере, Юра распланировал все две недели, в течение которых они будут жить в квартире, всю культурную программу, но, получается, о самом главном умолчал до поры до времени. Вот же засранец. Юрка, задорно улыбаясь, выбежал из раздевалки, пролетая по ступенькам невысокой лестницы так быстро, что у Отабека даже в глазах зарябило от обилия перемещающихся цветов. Всё его тело было наполнено энергией, и этот неконтролируемый заряд почему-то передавался и Отабеку. — Ну же, Бека, чего застыл-то? У нас сегодня по расписанию фильм, зря, что ли, я два билета взял? — Юра потянул старшего товарища за руку в сторону двери, на ходу что-то тараторя о том, что Яков, хоть и ругался, но номером остался доволен. Отабек позволяет себе маленькую, короткую улыбку. Парная программа? Что ж, и не такие трудности видали. А за тем, чтобы Юрка был в порядке, Алтын проследит. В конце концов, кому, кроме него, можно будет это делать незаметно от самого Юры?

***

Через два дня, во вторник, в Питер прилетают Виктор и Юри. И если Никифоров наполнен энергией, улыбается до зубного скрежета раздражающе и бодро для того, кто встал в четыре утра, то Кацуки полностью поддерживает Отабека в желании спать хотя бы по шесть часов. У него самого выбора не было: Юрка почти силком его оттащил от предполагаемого отеля, в котором Бека хотел жить, и привёз к себе, в немного старую, холодную квартирку, в которой из живых существ были только два кота и сам Юрка. Мила, с которой они живут в этой квартире, подаренной государством, как выдающимся спортсменам, уехала к родным. Но в её комнату Юра Отабеку всё равно не разрешил заселиться, мало ли, какие опасности могли его поджидать в этой розовой обители ужаса и разрушения. Вот и спали вдвоём на стареньком скрипучем диване, к которому было невозможно привыкнуть. Юра вставал рано, как и любой подросток во время каникул, проклинал свой организм, привыкший к режиму, поэтому будил заодно и Отабека. В первый день они с самого утра ушли гулять, доползли домой только ближе к одиннадцати, а во второй поехали к Юркиному деду. А вот на третье утро Плисецкий разбудил его в пять утра, раздражающе-бодро оповещая о том, что они едут в аэропорт. Отабек, выучивший Юру от и до, разрывался в смятении: а не принимает ли, часом, его друг допинг или наркотики какие? Откуда столько энергии? Даже злиться меньше стал. Означало это только одно: Юрка сейчас настолько поглощён какой-то идеей, поэтому ни на что другое не остается ни обычных эмоций, ни привычного словарного запаса. Оказалось даже, что слушать его речь, не разбавленную трёхэтажным отборным матом, одно удовольствие. Правда, потом Юрка споткнулся о камень на тротуаре и с громким: «Блять!» чуть было не упал, но ничего. — Родные вы мои! Как же я рад вас видеть! Встали ведь, встретили, ну что за прелесть! — пока Виктор, растрогавшийся из-за непредвиденной встречи, со слезами в уголках глаз обнимал раздражённо фыркающего и пытавшегося вырваться Юру, Отабек молча пожал руку сонному Юри, кивнувшему ему с улыбкой, значение которой поняли только они. «Ох уж эти русские!». Отабеку и правда показалось это забавным: из собственных наблюдений он знал, что будить русских не стоит, если при этом ты планируешь остаться в живых. Но стоит им только запланировать ранний подъём, так всё, пиши пропало, встанут ни свет ни заря, так ещё и всех в радиусе пяти метров разбудят. Вот вроде бы братские народы — Казахстан и Россия. А люди и привычки разительно различаются. — Так, мы с Юрой договорились вчера, что тренировка будет в двенадцать. Мы с Юри сейчас поедем ко мне, я соберу всё нужное, и в полдень будем на льду, — Виктор серьёзно посмотрел сначала на Юру, всё ещё раздражённого, а потом на Отабека. Алтын не смог разобрать значение этого взгляда, но понял, что было в нём что-то важное, что он знал, но почему-то не замечал. Точнее, не успел, потому что Никифоров тут же сменил сосредоточенное выражение лица на улыбающееся, сияющее. Он и с парочкой фанатов успел сфотографироваться, пока они шли к выходу. Юрка, на ту же просьбу сделать фотографию, только фыркнул, чтобы скрыть смущение, но кивнул в знак согласия. Благо, что Отабека с Юри, засыпающего на ходу, не узнали, хотя это было и неудивительно: в России фигурное катание было не самым популярным видом спорта. Почему-то. Чем они занимались до обеда, Бека помнит смутно, потому что всё это время находился в полусонном состоянии. Наверное, если бы Юрка предложил ему пойти и оформить на своё имя кредит, или сбрить бровь, он бы, не моргнув глазом, согласился. А, может, и согласился, кто же знает, что ему Юрка рассказывал семь часов подряд. Но, в общем-то, Отабек и в сознании был готов на все авантюры друга. Поотнекивался бы немного и согласился, если так Юрка хочет. Когда они встречаются на льду с переобувшимся Виктором и всё же проснувшимся Юри, от Плисецкого за несколько метров разит нетерпением и азартом. Отабеку только и остаётся быстро выйти за ним на лёд, пока мелкий не разорвался к чёрту от нетерпения. — Программу вашу мы с Юрой составили вместе. Идея такая: ангел и демон, противостояние которых происходит на льду. Не забываем, что всё же демон — это тот же ангел, только павший. Музыку слышали уже. Ну, а теперь самое главное, — Виктор улыбнулся, загадочно сверкнув глазами из-под чёлки. — Роли. Демоном будет… — Тоже мне, православное шоу, тут, по-моему, даже решать нечего, — буркнул Юра. — … Отабек. Ангел — Юра. Секунду длилось молчание, которое прервал возмущённый крик Плисецкого. Он накинулся на Виктора, будто собираясь ударить, и начал быстро махать руками и кричать: «Что за подстава! Мне уже осточертело быть белым и пушистым! Что за хрень, блять, Витя!» и многое в таком духе, пока Юри и Отабек с непроницаемыми взглядами смотрели на этих странных русских. Виктор с невинной улыбкой чесал затылок, говоря, что он не понимает, о чём Юра толкует. — Кхм, — прервал едва начавшуюся войну Отабек, негромко кашлянув в сжатый кулак. Два взгляда тут обратились на него: небесно-голубой, доброжелательный и задорный, и светло-зелёный, взбешенный и злой. Сделав вид, что ни одного из них парень не заметил, он сказал: — Так что там насчёт программы? — Да, конечно! Юрочка, ты же знаешь обе партии? — проворковал Никифоров, подавая знак Юри, чтобы тот включил музыку. Плисецкий хмуро кивнул, что заставило Отабека тепло улыбнуться, благо, что был спиной ко всё ещё метающему молнии фигуристу. Алтын отъехал к бортику, спрятав улыбку, но ещё думая о том, что Юра, как бы ни хотел сам распределить роли, знал, какая именно достанется ему. Музыка резко взорвала тишину, и оба фигуриста заняли свои места, сразу же приковывая к себе взгляды. И Отабек, очарованный прошлым катанием Юры, в этот раз был огорошен ещё больше. Вот, чего ему не хватало. Виктор, играющий роль демона-искусителя, не просто дополнял движения Юры — он делал их полноценными, законченными. Они катались на отдалении, совершая противоположные движения, в нарушенной последовательности. Движения Юры были плавными, но в них проскальзывало острое желание сделать их чуть резче, чем нужно, будто он действительно был ангелом, буквально на секунду поддавшимся искушению представить себя демоном. Виктор же, напротив, был внезапным и порывистым, невозможно было даже предположить, какое движение он сделает в следующее мгновение. Он катался вокруг Юры, будто заковывая его в порочный круг, и в самый кульминационный момент Плисецкий, изогнувшись, упал на лёд, сложившись под немыслимым углом. Бека зачарованно подумал о том, что это то же падение, когда Юра показывал программу один, но сейчас, видя склонившегося к нему Виктора, поразившего свою жертву, Отабек понял, что так было задумано. И как он не заметил раньше? Невозможно так контролировать своё тело при падении, как это делает Юра, притом, делает так легко, словно не прилагает к этому никаких усилий. Музыка заканчивается, и Отабек чувствует, что вот-вот его ноги подкосятся, и он рухнет на лёд, не имея сил подняться. Юра не встаёт, но взгляд его, такой же, как и в прошлый раз, лихорадочный, возбуждённый, тёмный, не отрывается от Отабека. И он, кажется, не может осознать, что всё это представление было для него. Не для Виктора или Юри. Не ради того, чтобы что-то доказать Якову и Лилии. Юре изначально нужно было знать только одно: что думает Отабек. Как он не рухнул-то ещё? — У тебя сейчас кровь перестанет циркулировать из-за того, что ты слишком сильно вцепился ладонями в край бортика. Бека, контролируй себя, ну же, — слегка насмешливый тихий голос Виктора раздался над ухом, и Отабек, словно в замедленной съёмке, повернулся к русскому фигуристу. Его грудь тяжело вздымалась, щёки раскраснелись из-за программы и холода, но глаза блестели почти так же лихорадочно, как и у Юры. С одним только отличием: у Виктора где-то в ясной лазури затаился тёмный осадок прожитого, жизненный опыт, построенный на ошибках и неправильных поступках. У Юры такого, хвала богам, почти что не было. Лишь иногда, если знать, что именно искать в его глазах, можно было найти затаённую боль. Отабек кивнул, отрывая руки от бортика и чувствуя, как они дрожат. — Ну что, ребята, вы можете сходить перекусить, пока мы с Отабеком будем разучивать его партию, — Виктор приобнял казаха за плечи, и тот смог ответить лишь благодарным взглядом — ноги всё ещё были ватными. Юра начал возмущаться и кричать, какого, собственно, хрена он должен уходить с их парной тренировки, но потом, поняв, что на невозмутимого Виктора это не производит никакого впечатления, гордо поднялся, выпрямив спину, и демонстративно вышел за дверь, предварительно хлопнув ею со всей дури. — Вик-чан, Отабек-кун, вам что-нибудь принести? — Юри тоже поднялся на ноги, со вздохом посмотрев в сторону убежавшего парня. Услышав тёплое и нежное: «Не надо, спасибо, Юри», Кацуки последовал за Русской Феей, напоследок улыбнувшись им. После того, как японец вышел в коридор, они некоторое время стояли молча. Виктор, почувствовав, что Отабек взял контроль над своим телом, отпустил его и встал напротив, заглядывая в глаза. Без слов стало понятно, что он хочет сказать что-то серьёзное; точно такой же взгляд у него был там, в аэропорту, но Алтын не смог хоть как-то охарактеризовать его. Ожидание, как верно подмечают, страшнее самой смерти, и сейчас оно давило, оседая на плечах немыслимым грузом. То ли Никифоров сам подбирал слова, то ли не был уверен в том, что Отабек готов их услышать, но он молчал, напряжённо пытаясь разглядеть что-то в лице парня. — Ты его любишь? — твёрдо сказал он через несколько минут, больше утверждая, чем спрашивая. — Ты любишь Юру? У Отабека пролетели перед глазами события двухгодичной давности, когда его зажали в переулке какие-то гопники. Дома, в Астане. Потребовали мобильник, наличные и напоследок оглушили серией ударов: солнечное сплетение-позвоночник-круговой размах по рёбрам. Вот тогда, не имея возможности сделать вдох и чувствуя, как в лёгких с каждой секундой исчезает кислород, Отабек всё же дышал. Через состоящие из одной тупой боли рёбра, пытаясь подняться и терпя крах, он дышал. А вот сейчас не дышит. Слова Виктора, словно пощёчина, хлёстко ударили по всему живому, отравляя мозг. Любил ли он Юру? «Как вообще можно его не любить», — приходило на ум, но это явно не то, что имел в виду фигурист. Юрка для Отабека — самое дорогое, важное. Он и жизнь за него, не раздумывая отдаст, но… Любовь ли это? Что ему нужно ответить? К чему Виктор вообще спросил? Отабек поднял ничего непонимающий взгляд на мужчину, видя, как тот немного грустно улыбается. — Можешь не отвечать. Вижу. Тут и слепой заметит, что любишь. Вот и всё. Так просто, озвучив то, что давно находилось где-то под черепной коробкой, зарытое наглухо глубоко в сердце, чтобы, прежде всего, самому не натыкаться на острые углы этого глупого чувства. Отабек чувствовал, как все мысли сплетаются в зудящий клубок, и единственное, чего сейчас хотелось, — это упасть на колени и кричать, кричать, кричать до потери голоса. Но для него это слишком, Бека до сих пор старается сдерживать всё в себе, прекрасно зная, что так никому не сможет навредить. — Видишь, — снова продолжает Виктор, аккуратно придерживая за плечо, придавая опору. — Отабек, я тебе не говорю ничего. Ты послушай меня, ну же! — Никифоров слегка встряхнул его, призывая смотреть на себя. Вопреки обыкновению, мужчина был абсолютно серьёзен и как-то печален, будто сейчас переживал что-то, взбороздившее старые зарубцевавшиеся раны. Что-то, прожитое на собственном опыте, или хорошо знакомое из чьей-то истории. — Послушай меня, хорошо? Я тебя не обвиняю ни в чём. И неправильным это тоже не считаю, понимаешь? Но Юрка может испугаться. Даже если не захочет, всё равно оттолкнет, потому что в России так положено: гомофобные замашки у ребёнка впитываются с молоком матери. И я почти уверен, что он к тебе чувствует едва ли не что-то большее, но сам себе пока что боится в этом признаться, потому что привык с самого рождения слышать, что это неправильно. Противоестественно, мерзко. Виктор замолчал, переводя дыхание, и Отабек увидел, что уголки его глаз слезятся. Значит, всё же… — Это, может, не так необычно в Европе, но не в России. Здесь его, если только узнают, заклюют, ни одного места живого не оставят. И тебе тоже покоя не дадут. Пресса вытянет из вас всё живое, обратив всё, что ты в Юрке любишь, во что-то гадкое, противное. У него воля хоть и железная, но он не справится. У него и так сердце разбито напополам, ещё после того, как родители бросили. А ведь хорохорится, строит из себя непоколебимую Статую Свободы, мол, всё ему по плечу. За своё зубами грызть будет. Он будет, конечно. Но не успеет, потому что его самого быстрее сгрызут. Виктор снова замолкает, и теперь Отабек смотрит на него сквозь пелену невыплаканных слёз. Зачем он это говорит ему? Слишком больно ведь, слишком жестоко. А ещё больнее из-за осознания, что каждое слово — правда. Что им не дадут спокойной жизни, если всё вскроется, по крайней мере, сейчас. Никифоров прищуривается и по-доброму усмехается; видит, что парень его понял. Он хороший, вообще-то, и Виктору нравится, видит сразу — лучший человек из тех, в кого Юра мог влюбиться. Научился, наконец-таки, определять, надо же. Хоть на третьем десятке жизни. — Чт… что мне делать? — голос у Отабека немного дрожит, но он берёт себя в руки, делая глубокий вздох и заставляя чувства немного притупиться, перестать колотиться о рёбра, словно желая прорваться наружу. Виктор видит эту внутреннюю борьбу и поражается стойкостью мальчишки. Он заслуживает уважения. — Я не имею права тебе что-то советовать, друг мой, тебе теперь самому решать: на корню уничтожить свои чувства или позволить им прорасти. Больно будет в обоих случаях, предупреждаю. И тут ещё посмотреть, где именно. Если сейчас перестанешь с Юркой общаться, или контакт снизишь до минимума, через какое-то время станет легче. А если наоборот, через то же время начнутся проблемы, которые пройти вы сможете только вдвоём, по одиночке никак. Не мне решать, Отабек, а тебе. Ты, как-никак, старше его. Пусть больно, пусть обидно, но ты должен взять ответственность на себя, — Виктор обнимает мальчишку, чувствуя, как сердце того замирает из-за его слов. Отабек костенеет весь, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он и не задумывался, к чему могло привести это обожание, восхищение другом. Любовь. Любовь к чему могла привести. Виктор успевает отстранить от себя немного пришедшего в норму, но всё ещё находящегося в прострации Отабека как раз тогда, когда открывается дверь. Юра, громко и выразительно ругаясь на Юри, подлетает ко льду, таща в руках пирожки. — Вот знал же, что вы только языками чесать будете! Ни на минуту без контроля оставить нельзя! — Плисецкий в рекордные сроки обувается в коньки и подбегает к другу, засовывая ему в ладонь тёплый пирожок. Виктор смеётся и подъезжает к бортику, о чём-то говоря со смущённым Юри. Юрка хмуро вещает о том, как «этот чёртов Кацудон ему читал нотации», а потом взахлеб начинает рассказывать о найденной на просторах интернета информации, что сегодня вечером будет проходить выставка кошек. Что, так и быть, они оттуда никого не возьмут. Отабек смотрит куда-то сквозь него, не видя до конца. Чувствует поддерживающий (и бесконечно печальный) взгляд Виктора, но не может что-то поделать с собой. Пулей вылетает со льда, на ходу снимая коньки и убегая куда-нибудь подальше от Юрки, смотрящего ему вслед. «Поплохело», — скажет Виктор, пряча беспокойство за легкомысленным весельем. Отабеку бы закричать, во всё горло, из-за бессилия и разрывающих душу чувств, но молчит. Лишь склонившись к раковине в мужском туалете и плеснув в лицо холодной водой, поймёт, что к чему. Что душить надо. Всё, что только-только даёт побеги, иначе потом разрастётся плющом по всей грудной клетке, не выведешь. Юрка поймёт когда-нибудь. Но сейчас… Кричишь, Бека? Ну, кричи.

***

— Бек, ты точно себя хорошо чувствуешь? Могли бы сегодня остаться дома и порубиться в «Мортал Комбат», ну, или фильм посмотреть, я вчера «Пиратов» в хорошем качестве нашёл. Да куда же ты летишь-то, я тебе не метеор! — Юра прикрикнул на ушедшего в себя друга, едва поспевая за ним. Он и споткнулся уже раз шесть, но Отабек, глубоко о чём-то задумавшийся, казалось, даже не заметил этого. Только повернулся, чтобы удостовериться в том, что Плисецкий на ногах стоит, и снова в себя. «Н-да, — невесело подумал Юрка, не отрывая от Отабека взволнованного и наполненного лёгкой обидой взгляда. — Он такой со вчерашней тренировки. Слова потом нормально сказать не мог, пока разучивал с Виктором свою партию». Подойдя к дверям спортивного комплекса, Отабек наконец-то оглянулся на Юру, но тот, видимо, чтобы поиздеваться, прошёл мимо, бесцеремонно толкнув его плечом. Заслужил. Бека с ним не разговаривал весь вечер, можно сказать, спать ушёл в девять и лёг на своей стороне дивана, максимально близко придвинувшись к краю. И утром от силы два-три слова из себя вытянул, притом, с таким видом, будто не с Юркой разговаривает, а с незнакомцем каким-то. Понятно, что Плисецкого это, ой, как задело. Но лучше так. Пусть понемногу начинает ненавидеть, постепенно поймёт, что Бека ему не нужен. — Доброго утра! — Виктор радостно взмахнул руками, с явным намерением обнять Юру, но тот, злой и хмурый, как туча, увернулся, отчего фигурист едва не упал. Он сделал вид, что обиженно надулся, что-то начиная говорить Юрке, но на секунду успел серьёзно посмотреть на Отабека, мол, что ты умудрился натворить? Алтын едва заметно покачал головой, и Виктор, выдохнув, принялся донимать раздражённого Юру. — Ну что, голубчики, готовы? Сегодня у вас первый совместный прогон, давайте пободрее, а то вы будто сейчас поубиваете друг друга, — Виктор всё ещё улыбался, вставая рядом с не выспавшимся Юри, но по другую сторону бортика. Отабек посмотрел на Плисецкого, вставшего в нужную позу, и едва не захлебнулся невысказанной обидой, плескавшейся в его потемневших глазах. Послышались первые ноты мелодии, и Юра сдвинулся с места, подъезжая к Отабеку, но оставаясь на заметном расстоянии. Он плавно перемещался вокруг него, следуя созданному рисунку, всплёскивал руками, но по мере возрастания мелодии его движения становились рваными, дёргаными. Когда пришёл черёд Отабека вступать в игру, Юра застыл, смотря на него дикими глазами. Алтын, помня свою роль, усмехнулся, приближаясь к другу. Он опустился на колено, аккуратно балансируя на льду, и протянул ему руки, будто прося согласиться на это безумие. Отабек замер, когда понял, что игра стала выходить из рамок, и в танце всё больше и больше сквозили их настоящие чувства: отчаяние, неуверенность, обида, злоба. Всё то, что они оба боялись сказать друг другу. Юра сделал тройной переворот, а Отабек, в противовес ему, остался на месте, повторяя его движения не в воздухе, а на льду. Они приближались друг к другу, и почему-то сейчас это казалось гораздо порочнее и интимнее, чем первое катание Виктора и Юрия. Если Никифоров был будто бы самим воплощением дьявола, сбивающим светлого ангела с пути, то сейчас Отабек и Юра были просто двумя влюблёнными, отчаянно желающими быть вместе, но не имеющими на это права. Музыка приближалась к концу, и Отабек чувствовал, что задыхается. Только не от сделанного минутой назад тройного сальхова, а от вида Юрки — бешенного, возбуждённого, напряжённого, словно по нему ток струился, ища выхода. Отабек и сам понимал, что выглядит не лучше, потому что видел своё отражение в глазах друга: дикий, голодный взгляд, насквозь прожигающий. Не сумев побороть себя, он подъехал к Юре, дотрагиваясь ладонью до его груди и чувствуя беспорядочный стук сердца. Плисецкий, будто только этого и ждал, со вздохом закрыл глаза, падая на спину. Зная, что его поймают. Меняя концовку, Отабек аккуратно положил Юру на лёд, нависая над ним, не находя в себе сил отстраниться. Музыка закончилась, но в ушах всё ещё стучала кровь, а ладонь, которой он упирался о лёд, обжигало огнём, а не холодом. Плисецкий открыл глаза и немного поменял позу, раскинув руки в стороны, полностью открываясь Отабеку. А ему от этого доверия стало так плохо, что хоть вой. Юрка ведь даже не знает ещё, не подозревает, кому доверяет. В чьи глаза смотрит с вызовом, жаждой и жадностью. Отабек отшатывается от него, ловя себя на желании опуститься на несколько чёртовых сантиметров, целуя раскрасневшегося, запыхавшегося Юру. Встает на колени, протягивая ему руку, хотя не знает, сможет ли поднять их обоих: ноги не слушаются. Но Плисецкий молча принимает его ладонь, помогая встать. И Отабек чувствует, что его колотит едва ли не сильнее, слышит быстрый стук его сердца. И удивляется, как не замечал этого раньше. — Ну вы, ребята, даёте, — Виктор поражённо подъезжает к ним, распахнув глаза от удивления. Насколько же он оказался прав! — От вас двоих разве что лёд не стал плавиться. Мне даже жарко стало. Юрка, смутившись, нахмурился, спрятав глаза под длинной челкой, а Отабек серьёзно посмотрел на Никифорова. Неужели всё так плохо? Неужели им обоим уже невозможно держать это под контролем? Виктор кивнул, поджав губы. Вот так. Всё хуже некуда, ещё немного осталось до катастрофы. — Так, ну-ка живо на повтор! Прогоняем ещё раза три, и хватит с вас на сегодня, — мужчина улыбнулся, снова отдаляясь от них, и Отабек почувствовал на себе пристальный взгляд Юры. Что он им говорил? «Ты поэтому со мной не разговаривал?», «Что это было?», «Ты тоже это чувствовал?». Ответить ни на один из них Отабек не смог, потому что вновь заиграла музыка. Со второй попытки оказалось легче контролировать свои эмоции, в то время как Юра, кажется, наоборот, распалялся ещё сильнее. Он намеренно приближался ближе и смотрел, смотрел, смотрел. Взглядом дотла прожигал, любуясь разгорающимся пламенем. От этого контраста — льда снаружи и огня внутри — по коже бегали мурашки, руки дрожали. Отабек, стараясь поддерживать связь с реальностью, периодически смотрел на Виктора. Лицо фигуриста то бледнело, то краснело, он хмурился, и в какой-то момент, сам не понимая, как, Алтын прочитал по его губам: «Остановись!». Остановись, Бека. Ты почти догорел. Вот оно, его пламя, вновь и вновь умирает на его глазах, доверчиво падая в раскрытые руки. Отабек и правда чувствовал себя демоном: искушение забрать этого ангела в ад с каждой секундой казалось всё притягательнее. Не выдержав, после третьего прогона Отабек, дёргано вскочив и спотыкаясь, стремительно доехал до бортика, быстро переобуваясь и выбегая в коридор. Юра звал его, тоже поднявшись на ноги, кричал, но тот даже не обернулся. — А вот пошёл он нахрен, в этот раз не убежит! — и Плисецкий в одно мгновение оказался за дверьми зала. — Это ведь то, о чём я думаю, да? — прошептал Юри, чувствуя, как Виктор обнимает его за талию и притягивает к себе, зарываясь носом в волосы. То. Как раз то, чего Виктор больше всего и боялся.

***

— Да постой же ты! Бегун грёбаный, блять! Остановись! — Юрка, задыхаясь из-за непредвиденного забега и не успев перевести дух после прогона, пытался догнать друга, убежавшего бог знает куда. Отабек застыл после одного из поворотов, видя перед собой стену. — Да ладно! Неужели. Отабек, чувствуя, как сердце отстукивает чечётку, медленно повернулся, не решаясь что-то сказать. Юра тоже молчал, но в его глазах едва заметно блестели слёзы. До чего он довёл его! Но как объяснить, что это ради него самого? Что нужно так, чтобы он не сломался окончательно? — Можешь уже объяснить, что за херня происходит? То ты сбегаешь, то не разговариваешь со мной днями, Бека? Ты хоть представляешь, что я тут себе надумал уже? Да мне же невыносимо, Бек! Да я… Отабек, в один шаг оказавшись возле Юрки, осторожно обхватил его лицо ладонями, целуя в раскрытые губы, не давая себе времени передумать. Губы у Юры были горячие, мягкие, его рваное дыхание щекотало кожу, а слёзы охлаждали щёки. Он стоял неподвижно, а после резко оттолкнул от себя Отабека дрожащими руками, распахнув глаза ещё сильнее. Всё так, как и говорил Виктор. Оттолкнул. Отабек перевёл дыхание, собираясь с мыслями, и всё же позволил себе коротко улыбнуться. Не ушёл. — Я тебя люблю, Юр. Как только встретил, наверное, с головой ушёл, но понял только сейчас, и… Да не реви ты. Успокойся, я тебя прошу, дай мне договорить, — Алтын осторожно протянул руку к Юре, боясь, что тот отвергнет этот жест. Но Плисецкий всё так же поражённо молчал, только слёзы из глаз катились непрерывно. Сильный мальчик, которого Отабек сломал. — Я всё понимаю же. Нам нельзя, иначе живьём съедят, а я тебе не хочу больно делать, понимаешь? Да и ты не примешь. Я уйду, Юр, исчезну. Ты прости меня. Но так лучше будет, наверное, мы поймём это когда-нибудь. Отабек прикрыл глаза, ожидая реакции. Что-то ныло внутри, тянуще, больно. Может, сердце, а может, сдерживаемые чувства, ощутив, как их душат, молили о пощаде. — Мудак, — прохрипел Юра, отчего Алтын дёрнулся, смотря на него. Плисецкий вздохнул, утерев тыльной стороной ладони слёзы, а потом шагнул к другу, зло сверкая глазами. — Думаешь, умный такой? За двоих всё решил? А вот хрен тебе. Понял ты или нет? Я сдаваться не собираюсь. Я тебя, блять, не отпущу, понял?! Отабек всхлипнул, дёргая его на себя, чувствуя, как Юрка крепко-крепко вцепляется в его кофту, вжимаясь максимально сильно, чтобы только знать — рядом. Боже, какие идиоты! Отабек аккуратно отстранил от себя Юру, снова целуя его зарёванное лицо, лоб, щёки, нос, скулы, губы. Только на этот раз чувствуя, как Плисецкий отвечает, дико, прикусывая поочерёдно верхнюю и нижнюю губу, сам вцепляется в волосы, позволяя углубить поцелуй. Отдаёт себя всего, с головой погружаясь. Отабек ныряет тоже, хотя плавать ни черта не умеет. Но это ничего, вдвоём они научатся. Пусть воды наглотаются, но научатся держаться на поверхности. Вместе.