Без срока годности

— Дебил, — устало констатирую я, открывая дверь и тяжелым взглядом прямо-таки припечатывая брата к стенке подъезда, — ты время видел, Вишневский? — Не видел, я телефон потерял, — ебать, да этой жизнерадостностью можно вагоны загружать и сразу на экспорт нуждающимся, и откуда только берется? — Сонь, впусти, будь хорошей сестричкой. Хорошей сестричкой быть я немного задолбалась, особенно за последние несколько недель. Очевидно, в прошлой жизни я изрядно напортачила — убила кого-то, что ли — раз в этой рядом со мной перманентно находилось вот это вот. Теперь Артем отучился уже наконец-то с горем пополам свои четыре года в институте и вернулся работать (или нет) в родной город. Это феерически удачно совпало с командировкой отца, и разгульный образ жизни братца ударил меня под дых в прямом и переносном. А у меня поступление, между прочим! И вот сейчас это полупьяное двадцатитрехлетнее тело стоит в коридоре, давит лыбу и дышит на меня свеженьким перегаром. Убила бы! — Заходи уж, Бог тебе судья, ботинки снять не забудь и тазик рядом с кроватью поставить, — цежу, отворачиваясь. Хочется выпить водички, сходить в душ и лечь спать — на часах уже давно перевалило за полночь, но Артемку это вряд ли волнует. — Ты самая-самая хорошая сестричка на свете, Сонечка, спасибо тебе, — благодарно щурится Артем и заваливает в квартиру неуверенно, но целеустремленно, — кстати, постели диван в гостевой, я не один. Вот же, мать его, подлиза. — Вишневский, если ты еще и бабу с собой притащил… — тихо и резко начинаю я, оглядываясь. Однако в дверях стоит вообще не баба, то есть, не девушка, а кое-кто ухмыляющийся немного пьяно, кое-кто усталый и до жути знакомый. — Ну привет, Солнышко Вишневская, — здоровается со мной Глеб Воронцов, без приглашения заходя, как к себе домой, — сколько лет, сколько зим. И самое ужасное — я не могу сказать ни слова, а просто смотрю в эти чертовски наглые голубые глаза. Прямо как тогда.

***

Четыре года назад — Это моя кошка Вася, а это моя сестра Солнышко, — Артем отрекомендовал меня, даже не взглянув, — Это Глеб Воронцов. Солнышко, в мою комнату не заходить ближайшие полчаса, у нас важный эксперимент. — Презервативы в аптечке, — бурчу, проскальзывая мимо на кухню. Я только что закончила седьмой класс, и язык мой — враг мой, как никогда ранее. Глаза прячу за толстенными, как у Кати Пушкаревой, очками, лицо обсыпало противными веснушками, потому что солнце жарит неимоверно, а дома сидеть — не дело, да и Толик из квартиры напротив зовет на речку чуть ли не каждый день. К концу седьмого класса единственная истина, которую я усваиваю на «отлично» — так это то, что лучшая защита — это нападение. Артем юмор ценить не умеет, поэтому цепляет меня за шкирку, как котенка, и возвращает на место. — Ты что сказала только что, дурища? — шипит он, щуря опасно глаза. Втягиваю голову в плечи — брат хоть и не бьется, но щипается больно и как-то без синяков, так что родителям не нажалуешься. — Что слышал, — пищу не так уверенно, жмурясь. За секунду до волшебного подзатыльника в игру наконец-то вступает третий персонаж — своеобразная Швейцария во Второй Мировой. Прохладный баритон (бля, он же ровесник Артема, откуда баритон взялся?) останавливает брата, а из меня напрочь и надолго выбивает все адекватное, чего и так мало было. — Да оставь её, Темыч. Нечего время тратить. Идем. Глеб Воронцов подпирает потолок своими метр восемьдесят, обладает прекрасными и выразительными голубыми глазами, благородной бледной кожей до кучи и копной красивых темно-каштановых волос. Глеб Воронцов — мечта любой девушки в возрасте от двенадцати до двадцати и даже старше. Глеб Воронцов идеален, ему только что исполнилось восемнадцать, мне — всего-то тринадцать с хвостиком. Глеб Воронцов смотрит на меня так, будто бы я — таракан, выползший из-за холодильника и грозно шевелящий на него усиками. Глеб Воронцов презрительно фыркает и спрашивает, даже на меня не глядя: — Солнышко Вишневская. Это что за имя такое? И тут я неожиданно вместо язвительной ехидной шутки, вместо резкого «не твое дело» или безразличного «догадайся» выдаю слабое и какое-то полудохлое: — Соня. Глеб Воронцов безразлично пожимает плечами и уходит в комнату к Артему. Глеб Воронцов становится моей второй любовью — после Хана Соло из Звездных Войн.

***

Глеб Воронцов повзрослел — двухдневная модная щетина, фигура больше не такая юношеская и ломанная, как много-много лет назад. Рубашка, формальные брюки, стрижка. Глаза все такие же кристально-чистые, светлые и отвратительно красивые. — Соня, — машинально поправляю его я. От прозвища пришлось отказаться — это ж как-то странно семнадцатилетнюю девушку называть Солнышком. Судя по всему, Глеба это ебет мало, потому что в его взгляде я замечаю точно то же снисхождение, что и тогда, — здрасьте, господин Воронцов. Это бесит. — Это ж сколько вы не виделись уже? — ломает нахрен все попытки провести все тихо и адекватно Артем, хихикая где-то в комнате, — Года три? — Четыре, — машинально поправляю его, отворачиваясь и пряча неожиданно взявшийся откуда-то румянец, — мне тогда было тринадцать. …и я была дурой. Держи себя в руках, Солнышко, все будет хорошо, тьфу, какое я уже Солнышко, я София Александровна уже скорее. Все внутри орет благим матом — черт подери, сам Глеб Воронцов стоит у меня в коридоре, а мне ему что, тапочки предлагать или кофе варить? — Никогда не забуду, как он избил тогда твоего друга, — боже, Артем, заткнись, ради всего святого, или завтра не проснешься, или я сейчас заору в голос. — Я его не избивал, — прохладно улыбается Глеб, и внутри что-то обрывается и падает, как четыре года назад, и я пытаюсь изо всех сил отделить себя четырехлетней давности от себя семнадцатилетней и съебать по-тихому в уголок спать, — он с лестницы упал. — Ну конечно, — фыркает Артем достаточно громко, чтобы мы его услышали. Глеб прожигает меня внимательным взглядом в полумраке коридора, и этот взгляд уже какой-то совершенно новый, совершенно неуютный и неудобный, и я вообще в связи с этим себя не ощущаю целостным и адекватным человеком. — Проходи на кухню, — в конце концов разбиваю я тишину, чувствуя, как крыша тихо шуршит черепицей, сползая окончательно куда-то вниз, — заварю тебе чай. — Спасибо, Солнышко, — ухмыляется Глеб, и я точно знаю, что поправлять его смысла нет.

***

Когда тебе тринадцать, твои родители разводятся, брат постоянно пиздит тапочками по башке буквально и фигурально, и вообще весь такой взрослый и уже поступает в Киев, а тебе еще прохлаждаться на периферии черт знает сколько, жизнь не кажется чем-то хорошим. И если фраза «меня вырастила улица» в фильмах звучит пафосно и круто, на деле это так себе, потому что живот болит от ворованных зеленых яблок, ноги постоянно побитые на коленках, лицо — чумазое, а мысли в кучку не складываются. Глеб безбожно палит меня, когда я впервые курю с Толиком за гаражами нагло спизженные у брата сигареты. Сразу же узнает меня с расстояния двадцати метров и орет на весь двор, тут же обращая Толика в бегство: — Солнышко Вишневская! Ты что там делаешь? Валить вслед за Толиком и потом до самой ночи трястись и ждать наказания от брата, которому Глеб все точно расскажет — не вариант вообще, и я подхожу к Воронцову, как на эшафот, пока он очень-очень осуждающе на меня смотрит из-под сдвинутых бровей. Я — смесь угловатости, костлявости, чумазости уличной, синяков разной степени давности и серьезности, и противных веснушек, а теперь от меня еще и сигаретами воняет до кучи. В глазах Глеба не то чтобы отвращение — так, недоумение скорее, как когда смотришь на муху, которая посмела прямо на твоем мониторе сесть и начать тереть лапки. — Ты дурная? — спокойно спрашивает Глеб, глядя на то, как я мнусь на месте и шмыгаю носом. Взгляд сквозь мои пуленепробиваемые очки и редкую челку вряд ли внушает благоговейный страх, хотя я пытаюсь сделать его грозным, — Еще молоко на губах не обсохло, а ты туда уже сигарету. — Я только попробовать хотела, — бурчу, цепляя пальцем ремешок на босоножках, — брату не говори, пожалуйста. — Это с какой радости? — очевидно, Глебу не внушает серьезности то, что слово «пожалуйста» я использую чуть реже, чем никогда, и это можно как-то оценить и сделать выводы, — мозги тебе на место вставят хоть. Хочется сказать что-то едкое и бритвенно-острое, как обычно, но я не могу физически. Я еще в том возрасте, когда любовь воспринимается с гримасами и кривлянием, но уже понимаю, что что-то в моей реакции на Глеба не то, и что-то не то очень капитально. Я не могу ничего сказать в ответ, поэтому пожимаю плечами и говорю правду: — Родители и так ругаются между собой, а если узнают, то еще хуже будет. — Будет, — соглашается Глеб просто и смотрит на меня изучающе-неуютно. Хочется отмотать время вспять и сделать так, чтобы перед ним я сейчас стояла не в грязной футболке и шортах, которые когда-то были штанами, а в каком-то… платье, что ли? Ну нет. Не так. Это уже слишком. Платье — даже ради него точно нет. — Расскажешь брату? — вскидываю лицо и очень надеюсь на то, что на нем не отпечатан этот противный страх. Отвратительное, стыдное, животное чувство того, что сделал что-то нехорошее, и что за это тебя ждет справедливое наказание. Глеб смотрит на меня устало, будто бы транслируя в мой мозг извечное «Вишневские, как же вы меня заебали», а потом криво улыбается и опускает теплую ладонь на мою макушку, обожженную солнцем и стыдом. Я втягиваю голову в плечи, и Глеб смеется низко и раскатисто. — Только если ты расскажешь первая, — ухмыляется практически ласково, — пошли, Солнышко, купим тебе жвачку. Тогда я впервые за всю жизнь краснею, кажется, от макушки до пяток, и не знаю, что сказать в ответ. Глеб Воронцов… обезоруживающий. Его невероятно сложно понять, а я — простая, как кирпич, с глазами по пять рублей, взлохмаченная и некрасивая. Когда мы приходим домой, мне кажется, что запах сигарет въелся в меня полностью. Я извиняюсь, оставляю Глеба на кухне с разогретыми оладьями (мама говорила, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок) и иду в душ. После душа совершенно случайно надеваю свою самую любимую футболку и, мать моя женщина, плотные штаны при температуре плюс тридцать пять, потому что мои ноги в некрасивых шрамах и синяках и вообще слишком похожи на палки. Долго расчесываю короткие, жесткие и непослушные светлые волосы, по секрету беру мамино масло для волос и даже становлюсь похожей на человека. Я выгляжу лучше, чем когда-либо, я, блин, на пике привлекательности, и выхожу к Глебу с предвкушающей улыбкой соблазнительницы на губах и надеждой в глазах. Глеб уничтожает оладушки планомерно и с явным удовольствием, но как только переводит взгляд на меня, его лицо сразу же серьезнеет. — У тебя футболка навыворот, — произносит Глеб задумчиво и тут же отводит взгляд. Мне безумно жалко маминых оладушков, которые я потратила на путь к сердцу этого дебила.

***

Я эпично роняю ситечко для чая в чашку, расплескивая все прямо на свою собственную растянутую пижамную футболку. Шиплю — кипяток. В глазах Глеба — немой вопрос о том, что происходит, блять, Солнышко, чего тебя трясет, как умалишенную? А я и сама не понимаю. Артем сопит в своей комнате. Уснул, как только дошел до кровати. Выгонять Глеба неудобно до жути. Флэшбеки из прошлого накатывают волнами, и с каждой секундой становится все хреновее и хреновее, и я уже собираюсь невежливо стукнуть чашкой перед Глебом и уйти наконец-то спать с нечистой совестью. Молчание неуютное и вязкое. Я не могу понять себя сама — вроде взрослый уже человек, и с мальчиками гуляла, и целовалась, и за ручки держалась, и вопреки всем штампам любовных романов не вспоминала о Глебе в последний момент каждый раз, когда целовала кого-то кроме. Точнее, не каждый раз. Глядя на то, как Воронцов вымешивает чай как-то отсутствующе, думаю о том, что первая детская влюбленность — страшная сила. Не потому что детская и не потому что влюбленность, а потому что первая. И эмоции самые сильные, и привязанность, и радости, и разочарования, и… и воспоминания. В Глебе — милые привычки четырехлетней давности, как оказалось, каленым железом в мозгу отпечатанные. Он дергает себя за мочку уха рассеянно, складывает ладони треугольничком, кусает щеку изнутри. Во мне от тринадцатилетней осталось мало что, наверное — с зеркально-пузатой вытяжки на меня смотрит что-то гораздо менее угловатое и дурацкое. Глебу Воронцову сейчас… сколько? Двадцать три? Он взрослый и самостоятельный. Догадка хлещет пощечиной по лицу — неосознанно скольжу взглядом по его рукам. Кольца нет. Одергиваю себя — такие вещи меня вообще волновать-то не должны, как и Воронцов в принципе. Мое сумасшедшее увлечение Глебом в прошлом, но я снова чувствую себя тринадцатилетней, некрасивой и глупой под его взглядом. — Так и будешь молчать? — Давно не виделись. Говорим почти одновременно. Одновременно же и замолкаем. Неловко. Вздыхаю, стягиваю волосы резинкой от нечего делать, чтобы спрятать испуганные отчего-то глаза. Невысказанный вопрос зависает в воздухе между нами. Десятки вопросов. Кто ты теперь, какой ты теперь, зачем и как ты теперь? Как твои дела? Где ты был все это время? Чем жил? Почему, черт возьми, ты вот так вот заявляешься здесь как ни в чем не бывало, Артем засыпает, а ты берешь и никуда не уходишь? Ты обо мне вспоминал хоть? Ты помнил, что у Артема вообще-то еще сестра есть, когда сюда пришел и когда в дверь постучал? — Ты так изменилась, — горячая и тугая отдача от этих тихих слов настигает и прилетает, как бумеранг в затылок, и я зажмуриваюсь на миг сильно-сильно, чтобы только не смотреть на Глеба и вообще никуда не смотреть, а просто дышать и дышать себе. Это же просто формальности, а что еще говорить человеку, которого не видел четыре года? — Страшно даже. — К счастью, — криво улыбаюсь я и пододвигаю к парню (мужчине?) сахарницу, хотя помню, что чай он пьет без сахара и молока. — Солнышко, как твои дела? — мягко улыбается Глеб, чуть щурясь и наклоняясь над столешницей, и меня физически просто тянет заорать в голос и сжать руки в кулаки от того, что прямо сейчас в голове стираются все эти четыре года. Стираются прогулки, поцелуи, объятия, стираются все симпатии и пятиминутные влюбленности только из-за того, что Глеб, блять, улыбается, как тогда, и говорит вкрадчиво и тихо, как тогда, и смотрит, как тогда, и вообще он здесь и сейчас спустя все это время. — Соня, — облизываю пересохшие губы и молюсь о том, чтобы он замолчал, но он улыбается и меня прорывает от отвратительного какого-то чувства ненужности и снисходительности, — пожалуйста. Меня зовут Соня. Не Солнышко Вишневская, не малая, не дитё, никак иначе. Просто Соня. Глеб дергается, будто бы я ему пощечину с размаху залепила, а потом еще и в солнечное сплетение поддала с ноги. Что-то во мне орет благим матом — ну и так тебе и надо, сволочь, ну так тебе и надо за то, что пропал на четыре года и даже из друзей в ёбаном Вконтакте удалил, а чего ты ожидал, что я тебе на шею брошусь и ножки свешу? И мне очень, очень, очень жаль, но в этот омут снова я лезть не хочу и не буду, поэтому добавляю вполне нормальным адекватным тоном: — И дела у меня отлично. Спасибо, что спросил. Глеб наконец-то смотрит на меня так, будто бы один-один, спасибо за матч, обменяемся футболками и пожмем руку, но ты все равно мелкая пиздючка, которая истерики здесь устраивает на ровном месте, успокойся и послушай взрослого дядю. — Я ошибся, ты вообще не поменялась, — хмыкает Глеб и мне хочется одновременно его в стол носом ударить и поцеловать, чтобы он понял, что я поменялась все же, и поменялась далеко не в ту сторону, в которую надо и в которую ожидается.