Тысяча и один геморрой Брока Рамлоу

— Роллинз, блять! Какого хера ты его тискаешь?! Драться не пробовал? Полдень среды. Взбешенный Рамлоу сорвался с цепи, словно увидал с утра живого, мать его, Пирса в розовой пачке и крошечных трусах. Злой, как сотни тысяч чертей, он отрывался на Страйке по полной, поминая с чего-то «добрым» словом бешеного Отморозка и Капитана Сосульку. Потом застывал на минуту, погружаясь в свои мысли, мрачнел еще больше и начинался ад. Полдня прошли в относительном спокойствии хотя бы потому, что команда тихо расползалась по углам, пытаясь свалить в туман и не отсвечивать чаще, чем о них вспоминали. Злой командир — плохо. Злой недотраханный командир — катастрофе сродни. А то, что у него недоебит налицо — к гадалке не ходи. И, нет. Никто в глаза Броку этого не сказал. И не скажет. Все хотят жить. Желательно со всеми рабочими конечностями. А Рамлоу плевался ядом так, словно в жизни не было ничего приятнее. Поливал отборнейшим матом, вздрагивая, пару минут говоря на чистейшем английском, словно только-только получил от поборника «чистоты английского языка» Роджерса нагоняй, а потом все повторялось. И ни одна живая душа не хотела в это лезть. *** — Баки, хватит, а? Серьезно, пошутили и будет, — командир Страйка отродясь такого скулежа от кэпа не слышал. А где же волшебные интонации «твои яйца у меня в руках, сынок, и я в любой момент могу тебе их оторвать»? — Блять, Стиви… — глухой стон Роджерса заполнил душевую, словно тому не впервой вот так, не отходя от рабочего места, подставляться под настойчивые прикосновения Барнса. Говорили Броку: «не задерживайся, дебил, на работе, если не хочешь знать все тайны сраного Щ.И.Т.а». А он не слушал. И теперь, задержавшись, Рамлоу предстояло расплачиваться за свою нелюбовь протирать штаны в тишине пустой просторной квартиры, которую он, на кой-то хуй, умудрился купить еще лет 10 назад. — Язык, Бак… — Стиви, не лукавь. Тебе нравится это. Нравится, когда я тебе в красках расписываю как буду трахать тебя во время каждой вылазки, — тихий всхлип, больше похожий на скулеж и рычание Зимнего наводили на абсолютно определенные мысли. А Брок, несмотря на все сплетни, ходившие на тему его специфических предпочтений в сексе, фантазией никогда обделен не был. Вот и сейчас, вслушиваясь в эти умопомрачительные звуки, Рамлоу прямо физически ощущал как машут ручкой поехавшие в отпуск крыша и инстинкт самосохранения. — У тебя так затуманивается взгляд, когда ты слышишь как командир кроет Страйк матом, что мне хочется приревновать. Но… Ты же только моя сучка? Или ты хочешь, чтобы командир тебя все же выебал, как я позавчера — на скорую руку и почти не растягивая? — Бааааак, — влажные звуки развязного, во всех смыслах, поцелуя вгоняют Брока в ступор. Он и не представлял, что… — Если ты сейчас не трахнешь меня, я к Рамлоу прямо так и пойду. … Нет, это говорил не Кэп. Серьезно. Капитан Америка ценит чистоту английского языка, даже будучи прожженным бруклинцем до мозга костей. Да никто и никогда не слышал, чтобы Роджерс подло сжирал в речи «р» или растягивал гласные. Не в этом веке. Но сейчас, похоже, Рамлоу перепало увидеть Кэпа таким, каким он был на самом деле: обычным парнем из довоенного Бруклина, пережившим Великую Депрессию, отвоевавшим свое и застрявшим где-то там, в сороковых. Невозможно было это слушать. Невозможно было игнорировать стоящий колом член от этого низкого голоса с хрипотцой, пошло и намеренно растягивающего гласные и дразнящего Барнса. — Стиви, Стиви… Стивена Роджерса заводит мат. Заводит до истерики и белых пятен перед глазами. До состояния, когда он не контролирует свою речь, тон и громкие стоны, когда Отморозок безжалостно и без намека на нежность втрахивает его в кафель душевой, как отбойная машина, раздвинув руками крепкие ягодицы и жадно наблюдая как горячий член исчезает в растянутой до предела, тугой дырке. И Броку в этот момент остается только пятиться к выходу. Рискнув сунуть нос за угол, он сталкивается с суровой реальностью большого, толстого, аккуратного стояка Роджерса, по крупной головке которого большим пальцем левой руки Барнс размазывал смазку, не прекращая ни на секунду таранить белоснежный, не знавший загара, зад… - Видел бы тебя кто сейчас, Стиви... Податливый, ласковый, жадный до моего члена. Давай же, не зажимайся. Ты же не хочешь чтобы я спустил в тебя ДО того, как ты получишь своё?... *** В свой полтинник Брок не представлял, что у него будет стоять так, что сваи можно забивать. Он, конечно, не делал разницы между мужиками и бабами в постели, да и с потенцией проблем не было, но и тех, и других любил миниатюрных. Мальчиков-твинков, чтоб на его фоне казались хрупкими, словно хрусталь, девочек — грудастых. Так, чтобы зарыться и забыться в два огромных полушария. А так, чтобы один за другим делать по четыре захода, практически не тормозя бывало лишь в далекой и очень бурной молодости. И теперь Брок Рамлоу искренне не знал, что хуже: знать вот это вот все и остервенело, до кровавых мозолей, дрочить каждый раз, стоило сознанию подкинуть пару пикантных подробностей, не замеченных в пылу неравного боя с собственным либидо или попасться практически неделю спустя на глаза Барнсу, лишь криво ухмыльнувшемуся на пойманный взгляд. Растерянный и охуевший. Потому что Джеймс не въебал сразу, как заметил в обзоре и почти, судя по всему, не злился. «В субботу никуда не торопись, хренов сталкер», — одними губами. Большего и не надо. Знал, сученыш. Не мог не знать, что поймет и так, не произнося вслух. Столько лет проработали вместе. Ухмыляясь развязно, словно мартовский кот, только вернувшийся от кошки, ухмылкой Баки Барнса с фотографий семидесятилетней давности. Ему перепал Кэп. Опять. Снова. И Рамлоу не хотел представлять, в каком темном углу Барнсу дали на этот раз. Брок уговаривает себя, что ему нахуй не сдался этот непонятный разговор, во время которого ему однозначно сломают все, что можно сломать. Без свидетелей. Извиняться он не любил и не умел. Да и за что? За то, что ему, хоть и мимо проходя, перепало пять грамм Кэпа, который был неприступней Снежной Королевы все гребанные годы, что его откопали из-подо льда?