Больная псина

Иной раз Блэк кажется ему больной псиной, больной, раненной и озлобленной, яростно рычащей при любой попытке погладить ее или взять на руки. Такую хрен вылечишь – отхватит руку на подлете, она забыла или вовсе никогда не знала, что у людей могут быть вполне благие и вполне мирные намерения. Псина привыкла, что протянутая рука – это оплеуха, удар, боль и кровь, а блядские благие намерения – сказки для щенков, которые еще не успели узнать, насколько ебаному миру на них насрать. Иной раз Ремус хочет к чертям разодрать глотку всем ублюдкам, из-за которых Блэк стал таким, отправить их к праотцам, в пекло, на новый виток реинкарнации или попросту оставить гнить где-нибудь в канаве. Главное – причинить боль тем, кто когда-либо делал больно Блэку. Это желание пугает Ремуса. Он так отчаянно борется со зверем внутри себя, но одного брошенного на Блэка взгляда хватает, чтобы тот поднял свою уродливую клыкастую морду, и начал требовать отмщения. Ремусу приходится силой заставлять себя концентрироваться на чем-то другом, придумывать своему разуму новые донельзя рациональные задачи... вот только рациональность давно уже изменяет ему, и потому переключиться выходит только на один вопрос – как исцелить Сириуса Блэка? Но каждая следующая попытка приводит к тому, что кажется, будто кто-то разрывает его изнутри, будто разбирает на составные части, предоставляя после самому собирать себя воедино. Ремусу хватает своих собственных демонов, жалких и безликих, медленно отгрызающих от него кусок за куском. Когда он подпускает демонов Блэка слишком близко к себе, кажется, что очень скоро от него вовсе ничего не останется. По идее, друзья – это не только те, кто ржут вместе и подливают в чужой котел какой-нибудь дряни, только бы глянуть, а что из этого выйдет. Друзья, по идее, для того и нужны – чтобы было, кому довериться, кому выложить как на духу все, что осело грязью на стенках гниющей души. Кажется, Блэк нагло прогулял те уроки, на которых это рассказывали. Кажется, Ремус тоже их прогулял. – Ты заебал, знаешь? – не выдержав, раздраженно бросает Ремус, когда Блэк в очередной раз рисуется, делает вид, что он выкован из стали и всё, любые удары и плевки на хрен отскакивают от его брони. В ответ Блэк наотмашь бьет одним взглядом, который темнеет, наливается тяжестью – кажется, даже скула начинает ныть. Чувство вины перехватывает поперек груди, заставляет Ремуса ненавидеть свою бесполезную, жалкую тушку сильнее прежнего. Наступает тот редкий случай, когда ему хочется, чтобы полнолуние наступило как можно быстрее – боль ломающихся, заново растущих и формирующих новый скелет костей была бы весьма кстати. Но над головой, как назло – лишь тонкий, одинокий серп Луны на идеально черном, антрацитовом покрывале неба. Гребаная жизнь, она не поворачивается к Ремусу лицом, даже когда тот сам требует залепить ему оплеуху. А Блэк опять – беззаботно улыбается, игриво подмигивает, ведет себя, словно он ебаный центр вселенной. Замыкается, заворачивается в привычное одеяло своих псиных страданий, только глаза на совершенном лице воют волком, одичавшим и потерянным. Это все дохуя неправильно. Неестественно. Ненормально. В мире не должно существовать таких людей. Потому что истреблять, усыплять нужно тех, кто ломает их до такого состояния, пытаясь выкорчевать все, что не нравится – и вылепить то, что кто-то жаждет увидеть. Иногда Ремусу кажется, что единственный способ заставить Блэка открыться – это причинить ему боль. Сжать руки до синяков, расквасить лицо до крови, заставить стонать и рычать в голос, а не только внутри своей головы. Он отгоняет эти мысли от себя, шарахается от них, как от проклятых – но они все равно возвращаются, и зудят, жужжат пчелиным роем. Серые глаза Блэка преследуют его, глядят из-за каждого поворота пристально, приходят во снах, заставляя Ремуса просыпаться резко, в поту, с трясущимися руками и бугром там, где ему не положено быть. То, что начиналось, как желание спасти и помочь, превращается в наваждение, ебаное помешательство на грани сумасшествия, еще немного – придется добровольно сдать себя в Мунго. Когда Блэку приходит очередное, такое редкое письмо из дома – он даже не открывает его, швыряет в камин и недвижно сидит перед ним, наблюдая за тем, как огонь пожирает полные ненависти слова его тронутой на всю голову маменьки. Ремусу хочется подойти и обнять его. Или отвесить оплеуху. Или смять своими губами его губы, до головокружения, до бешено колотящегося сердца. Во имя трусов Мерлина, да что с ним не так? Но то место, к которому несколько минут примерялся Ремус, занимает Джеймс – он кладет руку Блэку на плечо, сжимает его слегка, словно говоря – я рядом, друг, ты же знаешь, и лучезарно улыбается, предлагая пойти полетать на метлах. Тот несколько секунд смотрит в теплые карие глаза, будто не понимает, кто перед ним, потом едва заметно встряхивает головой, словно вылезшая из воды псина, и отвечает ухмылкой, после чего поднимается и идет за метлой. Иногда Ремус завидует Джеймсу до зубовного скрежета. Сам он не умеет так легко, так непринужденно, так правильно и естественно – а особенно сильно это умение подводит его тогда, когда дело касается Сириуса, мать его, Блэка. Ремус не знает, то ли оборотень сделал его таким гнилым, то ли эта дрянь внутри у него от рождения, но он сам у себя вызывает приступ отвращения, омерзения. Случайные прикосновения Блэка, его взгляд или самодовольная ухмылка, руки, которые сжимают порхающее над пергаментом перо, всё, блядь, каждая гребанная часть его тела начинает отзываться тянущей тяжестью внизу живота Ремуса. Это вызывает приступы неконтролируемой агрессии, злости на самого себя, и он начинает огрызаться на ровном месте, не зная, как выбить из себя эту мерзость. Ненависть поднимается в нем, вязкая и тягучая, и Ремус понимает, что теперь боится себя во сто крат больше, чем живущего внутри него зверя. Он начинает избегать людей. Приходит за считанные минуты до начала урока – и занимает пустые парты. Сбегает к Черному озеру, на опушку Запретного леса, просто бродит по школе, когда выпадают свободные часы. Не появляется больше в Большом зале. Друзья смотрят на него с беспокойством и заботой, а Ремусу становится тошно от этих взглядов – их заслуживает кто-то другой, кто-то лучший, кто-то не столь прогнивший. Он запрещает им приходить в хижину в это полнолуние – ребята пытаются протестовать, хотят выяснить, в чем дело, но одного взгляда хватает, чтобы они примолкли. Ремус не знает, что такого пугающего появилось в его глазах, да и не хочет знать. Закат ярко-алый, пылающий, он вспарывает небо кинжалом и, кажется, истекает кровью. Блэк в дверном проеме хижины смотрит на него со знакомой кривой ухмылкой. Ремус чувствует ярость, животную, неуправляемую, он вскакивает на ноги и бросается на Блэка, желая доломать эту больную, озлобленную псину, похоронить ее в собственных костях. А Блэк все продолжает ухмыляться, широко и мрачно-довольно, будто только этого и ждал, жаждал, желал. Разум Ремуса требует прорычать угрожающе – уйди, но тело ему не подчиняется. Дальше есть ворох сорванной одежды, и искусанные до крови горькие губы, и руки которые, кажется, везде – шершавые, жадные, ненасытные. Их поцелуи больны, как и они сами. Их движения изломаны, как и они сами. И все это так нужно, так правильно, будто всю свою ебучую жизнь они шли к этой точке, к этому мгновению. Может, это все какой-то блядский замысел, порожденный чьим-то безумным разумом, история на пергаменте, которую они в точности до деталей отыгрывают. Но сейчас это не важно. Важно то, что они здесь, что они существуют, что они чувствуют себя такими живыми, как никогда прежде. Словно до этого были лишь дышащими мертвецами, обтянутыми кожей скелетами, и вот сейчас – истинный день их рождения. Когда Ремус просыпается утром следующего дня – он не помнит, как превратился в волка, впервые в жизни ночь отобрала у него эти болезненные воспоминания. Рука нащупывает что-то мягкое, пальцы зарываются в густую шерсть рядом и сердце обволакивает страх. Он вспоминает, что случилось накануне полнолуния. Вспоминает, что был не один. Сириус, учуявший, что он проснулся, превращается из пса в человека и сонно щурится, прикрывая рукой глаза от света, льющего в щели заколоченных досками окон. Увидев страх в лице Ремуса, он хмурится, но быстро понимает, в чем дело и хмыкает, качая головой: «Да не кусал ты меня, идиот. По крайней мере, когда был волком», – подмигивает игриво. Облегчение разливается по телу, дотягивается до кончиков пальцев и заставляет напряжение медленно схлынуть. А Сириус глядит на него и улыбается. Совсем не так, как обычно – той странной, чужой улыбкой, словно приклеенной. Неправильной до озноба, пересчитывающего каждый позвонок ноющей спины. Сириус улыбается – и Ремусу кажется, что его жизнь в этот миг освещают два солнца. Больная псина наконец позволяет притронуться к себе, приручается, дается на руки. И кажется уже не такой изломанной и потерянной. Они оба этим утром кажутся не такими изломанными и потерянными. Становятся ближе на шаг к исцелению.