1.
28 июля 2017 г., 22:21
Ты мне снился сегодня.
По крайней мере я так думал. Наверное, это было больше похоже на грезу наяву. Ты пришел в мою больничную палату, придвинул ветхий пластиковый стул, немного поморщившись от скребущего звука, который раздался, когда его ножки заскользили в сторону моей кровати. Затем сел на него, так перекрестив свои длинные ноги, и… смотрел на меня. Просто сидел. Сидел и смотрел. На тебе был один из тех нелепых ярких костюмов, которые на любом другом выглядели бы ужасно, но тебе придавали некую экзотику, утонченный шик. Прошло много времени с тех пор, как я видел тебя в одном из этих костюмов, так что я почти забыл о них. Прошли годы с тех пор, как я видел тебя в чем-то, что не выглядело бы по-деловому и не было расцвечено алым. Поэтому поначалу я смотрел больше на костюм, чем на тебя. Думаю, тебе это не понравилось бы. Ты такой нарцисс.
Ты не вписываешься в эту серую обстановку, все твои цвета и энергия абсолютно неуместны. Когда я посмотрел на твое лицо, ты казался внимательным, на твоих губах играла легкая улыбка. Ты всегда был таким загадочным. Сфинксоподобным. Я никогда на самом деле не знал, о чем ты думаешь.
— Здравствуй, Уилл, — наконец сказал ты. Твои глаза были словно две черные дыры.
— Что ты здесь делаешь? — вероятно, это не было лучшим вопросом, который я мог задать тебе, требовать от тебя ответа, — но иначе я не знал, что еще сказать.
— Я не знал, что мне нужно было придумать причину.
— И все же у тебя всегда есть причина, не так ли? У тебя есть причина для всего. И ты здесь, но ты даже не настоящий.
Едва посмотрев в твои глаза, я не мог перестать глядеть, пытаясь не утонуть в них. Ты заметил мои зачарованность и сопротивление этому (конечно заметил), и твоя легкая улыбка стала чуть шире. Ты наслаждался этим (нарцисс).
Я закрыл глаза, чтобы скрыться от твоих, и в этой темноте услышал, как ты отодвинул стул и подкрался к постели. Подошел грациозно и по-кошачьи (я не мог видеть тебя, но знал, что это так), и я ощутил, как матрас прогнулся под твоим весом. Я ощущал твое дыхание на своем лице, невероятно легкое и едва заметное, твои тончайшие пальцы задели мою скулу, и я вдохнул еще раз и открыл глаза. По крайней мере, я так думал. Возможно, они уже были открыты. И конечно же, тебя там не было. Были лишь унылая капля света из-под двери, мерцание кардиомонитора, звуки шагов, бормочущие голоса и все эти звуки болезни и смерти, но это не был ты, и твое отсутствие было невероятно громким. Комната вопила о нехватке тебя.
Я сделал глубокий вдох, от этого стало больно, так что я выпутался из проводов капельницы, чтобы схватить стакан воды рядом с кроватью. Мои руки тряслись.
Почти невыносимо, что даже моя мысленная версия тебя по-прежнему умудряется оставаться на несколько шагов впереди.
*****
Кейд Пурнелл сидит у кровати на твоем стуле (теперь у меня всегда будет ощущение, что это Твой Стул). Она здесь уже почти час и все это время гавкает на меня с вопросами, как собака. Тяв-тяв-тяв. Сложно сказать, как много места в ее оборонительной позиции занимают всяческие возражения в отношении моего отчета (который был не таким уж лживым, в отличие от этой свободной перетасовки фактов… Лайт-версия бреда в некотором роде) и насколько скотски она ведет себя ради этого, просто давя на меня своим авторитетом, потому что может себе это позволить. Вероятно, она просто хочет быть уверенной, что была основательна, поставила все галочки и расставила все необходимые точки над «и». Правда, я не вполне уверен, ее трудно понять. Хотя, думаю, эта основательность не столь уж беспричинна, учитывая одного погибшего, искромсанного серийного убийцу, другого пропавшего маньяка и найденного полуживым профайлера ФБР, которого выбросило на берег. Она говорит что-то предсказуемое и (наверное) по заранее прописанному сценарию, что-то о «всестороннем официальном расследовании» — наверняка прорепетированное — чтобы вселить страх и обеспечить выполнение требований. Если я достаточно хорошо попытаюсь, то даже смогу представить, как она практикуется перед зеркалом для улучшения этих навыков, по-разному поджимая губы и хмуря брови. Она явно пытается запугать меня, и я быстро отключаюсь, потому что, серьезно, кого это волнует? Они не смогут поймать тебя. Если ты все еще жив, ты не позволишь им найти себя, разве что если сам захочешь этого — и это будет частью игры. Если ты все еще жив. Нет, ты все же не мертв. Не мертв. У меня нет абсолютно никаких доказательств для такого предположения, но тем не менее я в это верю. Я бы знал, если бы ты был мертв, не так ли? Я бы просто знал. — Вам крупно повезло, мистер Грэм, — нехотя говорит она, как если бы это раздражало ее, если бы моя удача вызывала у нее чувство глубокого личного неудовлетворения. Против своей воли я весьма впечатлен этой тщательно отмеренной дозой яда. Не такой, как твои, конечно, но неплохо. Совсем неплохо. Я бы поставил ей твердую семерку из десяти. — Кто-то нашел вас, — продолжает она, все еще говоря о том, какой я везунчик, будто меня это волнует. — Вытащил из воды, перевязал раны на лице и груди… — она умолкает, не зная, как продолжить. Не говорит, что этим случайным добрым самаритянином мог быть ты, но в том и нет необходимости, потому что, конечно, это было так. Я уверен, что даже смогу вспомнить это, закрыв глаза: твоя рука на моем затылке, давящая на мой череп, спокойно и эффективно, как всегда, но ощущается атмосфера тщательно контролируемого отчаяния, потому что я не отвечаю тебе и ты изо всех сил ищешь мой пульс. «Дыши, Уилл, — говоришь. — Дыши ради меня. Мне нужно, чтобы ты дышал». Зажимаешь глубокую рану на моей щеке своими длинными пальцами, создаешь герметичный канал у моего рта, чтобы сделать искусственное дыхание. «Мне нужно, чтобы ты жил, Уилл, — говоришь. — Я хочу, чтобы ты жил ради меня». Если подумать, то, возможно, я выдумал последнюю часть. Собственно, почти наверняка так оно и есть, ведь это все не очень похоже на то, что ты мог бы сказать. Мой разум начинает уплывать, и я представляю, что бы ты сделал, будь ты здесь, как бы ты разделал ее в разговоре, отпарировав все словесные удары превосходно сконструированными фразами и изгибом одной бледной брови. Или, что более вероятно, в буквальном смысле разделал бы ее по частям, возможно, голыми руками. Или даже одной рукой… Теперь она смотрит на меня с едва скрываемой неприязнью и взрывается: — Что-то в моих словах позабавило вас, мистер Грэм? Ее отрывистый голос, похожий на скрежет ногтей по доске, возвращает меня в эту комнату, и я моргаю, сбитый с толку. — Простите, что? — тупо спрашиваю. Твой образ в моем воображении ухмыляется мне. — Вы улыбаетесь. Я не думала, что есть повод для смеха. Итак… я сказала что-то, что вас позабавило? О боже, зачем люди задают такие вопросы? Не похоже, что она ожидает или желает честного ответа. Ненадолго задумываюсь, что бы она сделала, если бы я ответил: «Да, вообще-то вы… неимоверно позабавили меня», или даже: «Да, и угадайте, как много членов я на это клал. Посчитайте их. Готово?» Но вместо этого отвечаю: — Я не улыбался. Я морщился. Вообще-то, я испытываю невероятную боль. Мэм. Кейд пристально смотрит на меня, явно не поверив и не особо впечатленная этим наглым раздраженным «мэм». Она не поведется на это, ей пофиг. Проигнорирует, чтобы я в ответ изобразил на своем лице соответствующее ситуации серьезное выражение и уделил ей все свое внимание. Услуга за услугу. В любом случае не похоже, что стоило представлять, что бы ты сделал. Я никогда не мог достоверно предсказать твои поступки, не так ли? Пожалуй, ты с такой же степенью вероятности мог бы разделать меня вместо нее. — Да, ну… — говорит она, суетливо собирая сумочку и затягивая ремешок. Она теряет контроль над этим разговором и знает это. Чего она действительно хочет — очевидно, просто послать меня. Тот факт, что она не может этого, но отчаянно хочет, чрезвычайно приятен мне. Мы оценивающе разглядываем друг друга. — Спасибо, что зашли, — наконец говорю я, как бы позволяя ей идти. Это отнимает мою последнюю каплю самоконтроля над тем, чтобы снова не начать улыбаться. Ее худое грубое лицо искажается, и она с плохо скрываемым презрением расстреливает глазами мое тело с ног до головы. Мы еще не закончили, я знаю — на самом деле я не победил. Впрочем, похрен, разберемся позже. И мимолетная победа — тем не менее победа. Прямо сейчас я просто хочу закрыть глаза и больше не открывать их долгое время. — Желаю вам скорейшего выздоровления, мистер Грэм, — это все, что она говорит (да, да), затем поднимается, вытягиваясь во весь рост, впечатляющая на своих блестящих каблуках, злобно зыркает на меня (она действительно так делает, я не могу подобрать другого слова), аккуратно разворачивается на носках и направляется к двери. Я достигаю своей давней цели — закрываю глаза и просто лежу, ощущая себя мучеником. Мне противно, что руки слегка дрожат, и я запихиваю их под одеяло. Она резко закрывает за собой дверь. Звук каблуков разносится по коридору короткими заносчивыми постукиваниями — клик-клик-клик — и я представляю, каково было бы проткнуть ее сердце этими же дорогими шпильками. Пытаюсь быть в шоке от собственных мыслей, но это не удается. «Немного вульгарно, Уилл, ты так не думаешь?», —слышу, как ты говоришь это, но знаю, что улыбаешься в противовес своим словам. Не знаю, много ли времени проходит. Но слышу шум за пределами комнаты и, открыв один глаз, вижу высокий силуэт через матовое окно. Это мужчина — я могу определить это по широким плечам и крепкому телосложению. Это не будешь ты, говорю я себе, это не ты, о Боже… а дверь открывается до конца, и конечно, это не ты. Это Джек (блистательный в своем пальто и нелепой шляпе-федоре), и он излучает неловкость. По сути, он практически вибрирует, испуская эти волны. Его руки неуклюже стиснуты за спиной, будто он что-то сжимает, и на какой-то бредовый/ужасающий миг мне чудится, что он принес цветы. Он не принес их, конечно (слава богу), — скорее, он просто не знает, что делать со своими руками, затем переносит их к передней части тела и сжимает у живота, потом опускает, и они раскачиваются, словно маятники. — Ну, Уилл… — наконец удается ему сказать, и его слова сливаются и словно спотыкаются в усилии сорваться с уст, так что это звучит искаженно: Нуилл. Мои губы дергаются. Когда я стал таким истеричным? Я никогда раньше не смеялся. «Такой мрачный, Уилл, — однажды сказал ты. — Всегда такой серьезный». Джек пытается еще раз, бесстрашно сражаясь с собой. Я должен отдать ему должное. — Привет, Уилл, — говорит он (лучше), а затем после паузы: — Выглядишь, будто в аду побывал, — (не особо). — Да? — отвечаю. — Я только что оттуда. Я вообще не в обиде. Я действительно так выгляжу. По крайней мере, он не спрашивает меня, как я себя чувствую, когда очевидно, что по любым общепринятым критериям мои ощущения можно сравнить с семью оттенками дерьма. Джек чуть фыркает и осторожно придвигает стул (твой стул) к краю кровати. Какие бы ресурсы он ни использовал, чтобы зайти так далеко, они явно истощились, потому что он снова молчит, лишь сжимает и разжимает руки (конечно). Гляжу на него, неожиданно охваченный той же немотой. Не могу придумать, что сказать, и он явно тоже не может, так что начинаю размышлять, будем ли мы просто смотреть друг на друга, пока палату не закроют на ночь и не появится медсестра, чтобы вывести его, великолепного в своем гробовом молчании. Джек выглядит несчастным — а могло ли быть иначе — и по палате разносится его долгий рокочущий вздох. — Как дела? — наконец говорит он, указывая на свою щеку, соотнося ее с моей перевязанной. Пытаюсь в ответ пожать плечами, но в итоге жалею об этом, потому что от колотой раны в груди идет боль по всему телу. Гребаный Фрэнсис Долархайд и его жестокий ухмыляющийся маленький нож. — Могли быть хуже, — наконец удается мне сказать (хотя, вероятно, не намного хуже). — Говорят, шрам не будет ужасным. Не то чтобы меня это как-то заботило. Это еще один знак, еще одна метка, ведущая к тебе, как твои отпечатки на всем моем теле. Шрам от дуэли, полученный в бою. — Ты в любом случае сможешь прикрыть его этой убогой маленькой бородой, — говорит Джек, и я фыркаю от смеха, ну а что еще могу я сделать? Его неловкость достигает такого уровня, что становится карикатурной, и мне становится жаль его. — Все нормально, Джек, — наконец говорю. — Ты же знаешь, это все не твоя вина. — Я знаю, — отвечает он, и меня это немного бесит, потому что я ожидал по крайней мере хоть какого-то протеста. Поделом мне, думаю — следовало знать, что не надо быть великодушным с ним. Джек снова вздыхает, так что я тоже вздыхаю за компанию с ним. — На том месте мы увидели адскую картину, — в итоге говорит он. — Настоящее кровавое месиво. Можно и так сказать, полагаю. — Все же я поймал Зубную Фею, разве нет? — отвечаю. Пауза. — В некотором смысле. Джек немного улыбается: — Да, это так. Он тоже делает паузу. Я смотрю на его руки, и конечно, они скручиваются вместе. — Уилл, ты также упустил Ганнибала Лектера. Я долго смотрю на него, искренне шокированный и онемевший. Ощущаю, как мой рот движется впустую: должно быть, я выгляжу нелепо, как рыба, хватающая воздух. Держу пари, ты никогда не выглядел так, как я сейчас, верно? Ни разу за всю свою жизнь. — Ради бога, Джек! — выдавливаю я наконец. — Я не упустил Ганнибала Лектера. Я не забыл засунуть его в автомобиль, а затем не приехал домой и такой: «Оу! Где же Ганнибал Лектер?» — я глубоко вдыхаю. — Меня ранили и сбросили со скалы, — снова делаю паузу. На этот раз не добавляю в некотором смысле. Он не смущен этим (конечно), великолепный в своем осознании праведности усилий. Джек Кроуфорд: всегда напролом. — Уилл, ты же понимаешь, я должен спросить тебя об этом. Ты знаешь, что должен. Ты знал, что он собирается сбежать? — он тяжело смотрит. — Вряд ли это было впервые, да? На короткий ужасный момент ощущаю, что могу и в самом деле заплакать. — Я не имею никакого понятия, что с ним случилось, — выдавливаю из себя. — Я сказал это людям, я сделал заявление. Он упал с обрыва вместе со мной. Мы убили Долархайда, он схватил меня… — заботливо, мне кажется, — мы потеряли равновесие и сорвались. Он может быть мертв. Вероятно, он… — Да, может, и вероятно, так и есть, — говорит Джек, — но тогда и ты мог быть мертв. Но ты жив. — Да, — говорю я. — Я жив. — И мы все очень рады этому, — отвечает Джек с поистине ужасающей сердечностью. Теперь он ощущает себя виноватым и сбавляет обороты. Спровоцировал, чтобы посмотреть на мою реакцию, поэтому готов отступить (на время). Дело сделано. В любом случае, это действительно его вина… в каком-то роде. Хотя теперь он выглядит немного счастливее, его напряжение спадает. Может, он не верит мне полностью, но конечно же, хочет этого. Он снова улыбается мне, по-родственному и добродушно. Дайте ему еще немного времени, и он дойдет до того, что взъерошит мои волосы и назовет меня братишкой (о Боже, он же не собирается… нет?). Не то чтобы это отображало его отношение ко мне полностью или хотя бы частично. Это принципиально для его же блага — необходимо вернуть меня на мое место, снова приручить, сделать тем же хрупким существом, от которого не исходит угрозы, которому можно покровительствовать и снисходить. При всей своей кажущейся прозорливости он действительно ничего не понимает. — Кейд уже говорила с тобой? — говорит он. Я вызывающе закатываю глаза вместо ответа, и Джек выдает еще один смешок. Конечно, он уже должен знать это, разве он не должен был проверить? На самом деле они все довольно бесполезны — кажется, никто не знает о том, что делает другой. Неудивительно, что ты сумел так долго оборачиваться вокруг них элегантными удушливыми кольцами. Джек (как и я), кажется, достигает предела своей терпимости к этому разговору, берет свое пальто и эту тупую шляпу. Интересно, смог бы ты носить такую? Вероятно, да. Очень просто. Щеголевато, слегка опустив ее к одному глазу. — Береги себя, Уилл, — говорит Джек и осторожно гладит меня по плечу. Я улыбаюсь ему, потому что это то, что я должен сделать. — Поговорим позже, — добавляет он — это и угроза, и обещание. После его ухода я вытягиваюсь и закрываю глаза, наслаждаясь миром и покоем (наконец-то, блять). Через некоторое время я снова их открываю, но тебя тут нет, конечно же нет. — Я не знаю, где ты, — громко говорю я. Надеюсь, меня никто не слышит. Могу представить тревожные обновления в моем медицинском файле: Уилл Грэм сейчас лежит в своей комнате, счастливо беседуя с самим собой. Но это беспокоит меня недостаточно, чтобы заставить остановиться. Это не моя вина, я не должен разговаривать с собой. Я не должен разговаривать с тобой. Но я не знаю, где ты, действительно не знаю. Ты нигде, но в то же время можешь быть где угодно. — Даже если бы я знал, где ты, я бы не сказал им. Я бы не позволил им взять тебя, — говорю я темноте. «Потому что ты мой» остается невысказанным, но если бы ты сидел на своем стуле, ты бы это слышал. Ты бы знал. Ты всегда знал.
