The Shape of Me Will Always be You

      Еще шесть недель медленно протекло до выписки. Явный абсурд — вряд ли по медицинским показаниям необходимо было столько лежать. Такое чувство, что Джек хочет держать меня в безопасном месте, где сможет приглядывать за мной. Негласно, но от этого не менее очевидно, считалось, что больница — это замкнутое пространство, на которое они могут делать ставки в том случае, если ты вернешься закончить начатое. Смехотворная идея, будто ты когда-нибудь попадешься в такую простейшую ловушку. Будто они поймают тебя, даже если ты и появишься. Ты не появишься. Небольшой, но постоянный поток посетителей. Алана приходит и приводит маленького серьезного мальчика с ее яркими глазами и копной темных волос. Он оттаскивает твой стул в угол комнаты и делает что-то вроде крепости из пальто матери. Его живые глаза, похожие на птичьи, выглядывают из этих складок. Есть что-то забавное в этом маленьком напряженном личике. Я улыбаюсь ему, но он просто по-совиному таращится на меня и не улыбается в ответ. Не виню его — вероятно, я выгляжу устрашающе: дикий затравленный взгляд, глянцеватый алый шрам, пересекающий щеку. Потом он, наверное, попросит Алану больше не приводить его сюда. Зеллер и Прайс тоже заглядывают и почти (но не совсем) так же неловко, как и Джек, хотя смягчаются быстрее и убедительнее. — У тебя слишком длинные волосы, Уилл, — говорит Прайс, критически щурясь. — Теперь ты мог бы использовать бантики. О, наверное, ты так и должен поступить, было бы очень мило. Я стреляю в него взглядом, но он не имеет в виду ничего такого, просто поддразнивает. В любом случае он прав: я перехожу на худшую сторону неопрятности (уже перешел). Он сидит на краю моей кровати и ворует весь виноград из корзины с фруктами, что принесла Алана, а я смеюсь и обманным маневром заставляю его убрать руки. Полагаю, все могло быть хуже. По крайней мере, моя комната ухоженная и просторная — она действительно прекрасно оборудована, так что я абсолютно уверен, что ее оплачивает Бюро — нет никакой вероятности, что моя страховка может потянуть что-то подобное. И вообще, я все еще застрахован? Делаю мысленную заметку проверить это. Не то чтобы это действительно так же актуально, как было раньше — можно с уверенностью сказать, что теперь уровень моего травматизма будет стремительно падать, когда тебя больше нет рядом. Среди всех заметно только отсутствие Молли. Очевидно, кто-то поговорил с ней (почти наверняка этим кем-то была Фредди Лаундс), и я ощущаю неподдельные вину и печаль, что осознание этого не так уж сильно удручает меня. Я не могу винить ее. Не знаю. Не сказать, что я пытался связаться с ней.       Кейд снова возвращается и на этот раз отказывается сидеть, вместо этого она нависает надо мной или вышагивает по комнате. Говорит, что криминалисты уже закончили с дополнительным осмотром места происшествия на скале, и не хочу ли я изменить свои показания? Это настолько очевидная уловка, что я едва ли не смеюсь ей в лицо — конечно же, они не нашли ничего нового и ничего такого, что можно инкриминировать мне. Будь иначе, я бы вряд ли сидел здесь. — Нет, с ними все в порядке, — отвечаю (звучит развязно, знаю, но не могу ничего поделать). — Я настаиваю на том, что уже сказал. Она вопросительно смотрит, но я не отвожу взгляд, и в конце концов она делает это первой. Я действительно могу быть очень упертым, когда захочу. Ты был бы доволен. « – Знаешь, твои родители выбрали тебе имя, предвидя будущее, — однажды сказал ты мне. — Уильям. На древнегерманском это означает «решительный воин». – Да?, — спросил я. – Слово «уилл» само по себе означает силу духа и решимость. Силу характера, силу воли, — ты чуть улыбнулся. — Сильная воля, понимаешь? – Звучит так, будто самая худшая сила в мире, — мне стало неловко, и я пытался пошутить, чтобы скрыть это. – Полагаю, для тебя временами так и есть, — задумчиво ответил ты. — Дары, что ты имеешь — тебе не всегда было легко выносить это, не так ли? Возможно, однажды ты смог бы. – Дары — во множественном числе? — смущенно спросил я. — Я думал, ты имеешь в виду мою эмпатию. – Да, — ответил ты все тем же спокойным тоном. — Но я также имел в виду твои большие способности видеть тьму». Если бы кто-то другой сказал это, прозвучало бы несколько смехотворно, но твоему резкому английскому* удалось наполнить эти слова нужным количеством почтения и угрозы. Тогда я не совсем понимал, о чем ты, хотя, конечно, впоследствии осознал. ______________________________________________________________________________ Примечания *в оригинале — «clipped English». Такой акцент обычно означает короткие четкие звуки, почти «машинный» говор. ______________________________________________________________________________

*****

      Еще один неизбежный фактор продления моего пребывания в больнице — это то, что мне вообще-то некуда идти. Дом в Вулф Трапе давным-давно продан — первая из многих потерь — едва ли я могу проковылять по подъездной дороге к дому Молли (словно это абсолютно чужая дорога… удивляюсь тому, что в какой степени она когда-то была моей). А даже если бы я мог, то захотел бы? Нет, вероятно нет. Человек, которого она знала, ее «славный парень» — я представляю, как твои губы скривились бы от этого, — исчез. Он упал со скалы и был смыт. Океан унес его. Full fathom five thy father lies (Глубоко там отец лежит), Of his bones are coral made (Кости стали как кораллы), Those are pearls that were his eyes (Жемчуг вместо глаз блестит)**. Откуда это? Господи, что со мной такое? Не сказать, что я привык случайно воспроизводить в памяти напыщенные поэтические цитаты. Ты бы знал, конечно, откуда эта фраза. Ты всегда знаешь такие вещи. «Буря», вот откуда.       Деньги — это проблема, но не непреодолимая. Я не настолько наивен, чтобы думать, что меня в ближайшее время примут обратно в Куантико, но у меня еще есть кое-какие сбережения плюс серьезная серия чеков с гонорарами, поступающими благодаря различным монографиям (обнадеживающе повышающимися с тех пор, как я снова появился в новостях – нездоровое любопытство имеет свою рыночную стоимость, как и все остальное). Несмотря на это, часть меня бунтует против идеи загаситься в каком-нибудь пригородном доме. Ловлю себя на том, что ищу среди объявлений явно неподходящие квартиры и явно в худшей части города. Склоняюсь к сомнительным и укромным местам, говоря себе, что это то уединение, которое я ищу: такие районы, где никто ничего не замечает и не обращает внимания, и никогда не задает вопросы. Я повторяю, что это никак не связано с поиском того типа недвижимости, где ты мог бы залечь на дно, и иногда почти убеждаю себя в этом. Алана предлагает мне помощь с переездом, но у меня такое жалкое количество вещей, что это едва ли стоит ее времени. Тащить ее через весь город ради пары рваных коробок было бы невыносимо нелепо. Это не потому, что я не хочу давать ей свой адрес. Так? Нет, я же все равно должен дать его Джеку. Так что причина не в этом.       Эта квартира ужасна. Я уверен, что кто-то умер здесь, и вероятно, больше, чем один человек. Наверное, быстрее перечислить жильцов, которые не умерли здесь. Даже само здание просело по сравнению с соседними, как пьяница, поддерживаемый двумя недовольными собутыльниками. Развлекаюсь тем, что воображаю, что ты сказал бы, если бы увидел это, стоя в центре гостиной в своем долбаном, до жути безупречном костюме, закатив глаза от отвращения. Тебя хватил бы удар. Тебе бы не понравилось место. Боже, как бы оно тебе не понравилось. Тебе, с твоим 1500-долларовым бренди, флорентийской кожаной обувью и мебелью из XIX века. Ты был таким пафосным ублюдком, щеголял своим богатством и вкусом, словно грубым инструментом, обладающим мощью твоей личности. Бьюсь об заклад, с твоим холеным образом жизни тебе никогда не приходилось стоять в местах, подобных этому. Нет, вообще-то это неправда, так? Ты был беден когда-то, так же ужасающе, когда был совсем маленьким, до того как твои тетя и дядя заявили свои права на тебя. Я помню, ты рассказывал мне об этом, очень прагматично и сухо. У тебя был напряженный взгляд, но больше ничего тебя не выдавало. Твой голос ни разу не дрогнул. Я не предложил никакого сочувствия, потому что знал, что оно тебе не понравилось бы, но мне все равно было жаль тебя — того истощенного ребенка, которым ты когда-то был. Интересно, где ты сейчас: свернулся в грязном углу в каком-нибудь богом забытым помещении или стоишь в очереди за матрасом в приюте для бездомных, уставший и оборванный, массируя синяки на руках? Почему-то я сомневаюсь в этом. Невероятно тяжело представить тебя в такой обстановке. Ты слишком изворотлив, слишком хитер, никто не может отследить тебя и убить. Единственная причина, по которой ты оказался бы в таких ужасных условиях — твой сознательный выбор. Хотя, может, я не вполне справедлив по отношению к тебе. Нельзя сказать, что ты когда-либо как-то давил на меня из-за того, что я не так хорошо воспитан, как ты. Я знаю, что ты питал аристократическую брезгливость к наэлектризованной фланели и собачьей шерсти, окружавшей меня тогда. К скрипящей машине и отслоению побелки от забора. К дешевому лосьону после бритья. Ты мог бы унижать меня за это, если бы захотел — у тебя было достаточно шансов. Но ты никогда этого не делал. Я никогда не ощущал себя так, словно ты смотришь на меня свысока. Не думаю, что такие вещи были важны для тебя. В этом плане ты не был снобом.       После полутора недель в этой квартире коробки остаются нераспакованными, но тут есть пиво и еда (не много, но все же — в основном жареная, обработанная и какая-то разновидность сахарной пудры, что заставили бы тебя содрогаться от отвращения), два кресла и подключение к интернету. Джек звонит мне дважды, Алана — один раз, но я не перезваниваю им. Просматриваю страницы TattleCrime, проводя больше времени за чтением комментариев, а не актуальных статей. Мне не нужно читать статьи: я был там, я знаю, что произошло на самом деле. Я теряю счет тому, сколько раз люди называют тебя и меня Мужьями-Убийцами (Фредди надо продавать товары с этим прозвищем, она бы сделала на этом состояние). Несколько человек строят догадки, трахались мы на самом деле или нет, и если да, то как долго и кто был сверху (по общему мнению, конечно же, ты). Я выдаю стон и закрываю рукой лицо. Это все довольно унизительно. Комментарии, кажется, разделились относительно того, как много людей верят в то, что я был во всем замешан и помог тебе инсценировать твою смерть. ЗомбиКаннибал99 думает, что я погиб и нынешний Уилл Грэм — это на самом деле Ганнибал Лектер в парике и очках, которые дают без рецепта. Я поднимаю бровь на такое заявление. ФБР_Без_маски утверждает, что я дал тебе секретную работу от Бюро как эксперту-профайлеру, только никто больше не знает об этом – вероятно, я намерен пользоваться твоими идеями как своими собственными. Далее следует трогательно искренний рассказ о том, что пропуски могут быть убедительной подделкой, словно фальшивые пропуски — единственная неправдоподобная часть теории. Большинство соглашается, что ты все еще жив. У меня возникает идея создать фальшивый профиль и вмешаться в этот спор. Удивительно, как много людей зарегистрировались под никами с вариантами моего имени (многочисленные Настоящий_Уилл_Грэм и УиллГрэм2015), значительное число из которых утверждают, что они — это я, и излагают теории о том, что на самом деле произошло той ночью. Гораздо меньшее количество делает то же самое за тебя — даже в качестве аватара ты, похоже, внушаешь уважение. Наконец я щелкаю по кнопкам и говорю пользователю под ником «Грэм666»: «Ты полное дерьмо. Я знаю ТОЧНО, что Уилл Грэм не смог бы забраться обратно на скалу, потому что он панически боится лишайников и скорее утопится, чем коснется этой жуткой мохнатой поверхности». ИстинаГдеТоТам оперативно регистрируется под этим комментарием и добавляет, что *все* знают, что Уилл Грэм ненавидит лишайники, понятное дело, кто же не знает этого, и что Грэм666 действительно полное дерьмо. Несколько раз моргаю, глядя на экран, затем выключаю ноутбук. Осознаю, с опозданием, что действительно очень пьян (в последнее время это случается часто). Временами я просматриваю темы, чтобы увидеть, есть ли там кто-то, кто мог бы быть тобой, скрывающимся за клавиатурой и невинным ником, но никто не выделяется. Боже, когда я успел стать таким жалким — напивающимся до забвения и просматривающим TattleCrime? Я превращаюсь в тот тип людей, которых раньше презирал. Знаю, что мне нужно взять себя в руки, начать готовиться к оставшейся части своей жизни, но не знаю как. Я пока еще не представляю, какой моя жизнь будет без тебя. Это раньше я всегда точно знал, где ты, даже если не видел тебя. На этот раз мое воображение отказывает мне. Есть только пустое место, рана. Глубокий кровоточащий разрез там, где ты должен быть. Мои вечера почти всегда заканчиваются одинаково: я закрываю глаза и представляю тебя. В большинстве случаев ты решительно отказываешься появляться, но не всегда. Я смотрю, как ты идешь, твои глаза стремительно осматривают комнату. Ты осмысливаешь восхитительно отвратные условия моего существования и поднимаешь одну бровь. — О, дорогой Уилл, — говоришь ты. Звучит так, словно тебя это все удивляет. Твой акцент сильнее, чем я помню, и усиливается на гласных. У-и-л-л. Ты аккуратно садишься на кресло напротив меня, вытягиваешь ноги перед собой и молитвенно складываешь пальцы под своим лицом. — Пошел ты, — бодро говорю я. Поднимаю бутылку пива перед тобой как при глумливом тосте. Ощущаю нелепое мелочное наслаждение от твоего презрения к моей дерьмовой квартире. Ты просто улыбаешься мне. Смотришь нежно. Я узнаю это выражение, я видел его раньше. Ты довольно часто смотрел так на меня. Поначалу я находил это немного жутковатым и не знаю точно, когда мое мнение изменилось. Улыбаюсь в ответ и пью свое пиво. — Ты слишком много пьешь, — говоришь. Я снова улыбаюсь и игнорирую тебя, делая еще глоток. Теперь воцаряется тишина, но вполне комфортная. Мне всегда нравилось это в тебе — ты никогда не ощущал потребность наполнять тишину светскими банальностями и прочей чушью. Смотрю на тебя, а ты просто сидишь, смотришь на меня, вбираешь меня. — Ты прислал мне свое разбитое сердце, — внезапно говорю. Ты глядишь на меня. — В Италию. В церковь. Зачем я рассказываю тебе это? Как будто ты этого не знаешь. — Да. — Зачем? Ты не отвечаешь. Просто сидишь, смотришь на меня с этой проклятой усмешкой. Ты ждешь, что я пойму. Ты знаешь, что пойму. — Иметь разбитое сердце означает глубокие чувства, — говорю я. Мой голос начинает звучать невнятно и я кашляю, пытаясь прикрыть это. — Хотя ты не чувствуешь этого, не так ли? Ты не такой, как другие люди. — Несомненно, я не такой. — Беделия сказала, ты был влюблен в меня. — Она так сказала? — отвечаешь ты с вежливым интересом. — Почему ты оставил меня? — говорю я. — Ты ублюдок. Почему ты не взял меня с собой? — Но я никогда не оставлял тебя, — твой голос задумчив. А может, тебе просто наскучил я и это… что бы это ни было (черт меня дери, если я знаю, что это). — Что-то всегда удерживает меня возле тебя, даже если мы не вместе, — добавляешь ты. Теперь голос еще более задумчив. Невозможно сказать, искренен ты или нет. — Чушь, — это все, что я говорю. — Тебе нужна была надлежащая медицинская помощь. — Ты мог оказать ее. — Но я не такой, как другие люди — думаю, мы уже установили это. — Ты в моей голове, — раздраженно говорю я. — Ты не можешь оставить за собой последнее слово. — Очень хорошо. Все, что пожелаешь. — Я желаю, — я действительно очень пьян. Чрезвычайно пьян. Снимаю очки и закрываю глаза, пожимаю плечами и позволяю мышцам размяться и согнуться. Все болит. Слышу, как ты придвигаешься ко мне, чувствую в своих волосах твои пальцы, которые массируют кожу головы. Твой большой палец гладит чувствительную кожу над моим ухом. — Твои волосы очень длинные. — Я знаю, — небрежно отвечаю, хотя доволен, что ты заметил это — что ты уделил время тому, чтобы заметить такую глупую мелкую деталь. Затем я осознаю с потрясением (или чем-то очень похожим на горькое чувство обиды), что получаю больше удовольствия от общения с тобой в моей голове, чем с реальными людьми в реальном мире. Реальными, не маниакальными личностями. Я также понимаю, что на самом деле эта мысль даже близко не беспокоит меня так сильно, как должна. Это действительно должно беспокоить меня. Но у меня есть дела поинтереснее. Таков мой замысел. — Спокойной ночи, доктор Лектер, — громко говорю я. Но на этот раз в комнате тихо, и нет никакого ответа, потому что, конечно же, ты уже исчез. Тут только я и пустая комната в худшем районе города, потерянные в нереальном забытье с одновременно лучшим и худшим человеком, которого я когда-либо встречал, который пытался убить меня по нескольким разным причинам (и в несколько раз больше спасал мне жизнь) и о котором даже неизвестно, жив ли он. Мои глаза влажные, в них что-то жгучее, но я говорю себе, что не плачу. Не плачу, определенно не плачу. И не машу рукой, а тону***. Я нахожу кусок бумаги, царапаю на нем «Разобраться с жизнью» (подчеркиваю три раза и ставлю два восклицательных знака) и прислоняю его к чайнику, так что это будет первой вещью, которую я увижу, когда приду завтра на кухню. Спотыкаюсь, в пьяном угаре приближаясь к постели, и позволяю своим мыслям сбиться к тебе (конечно). Я много думаю об этом, знаешь, о том что происходило в моей голове, когда я скинул нас обоих со скалы. Я также думаю о том, что происходило в твоей, хотя нерешительно, потому что это намного сложнее понять. Что мне больше всего запомнилось — ощущение твоих рук — одна на спине, другая на бедре — и твое молчание. Твое молчание было поразительным: ты не издал ни звука, пока мы падали, ни единого. Ты не боролся, просто позволил потянуть себя вниз, как если бы примирился с тем фактом, что все закончится именно так. И все это время удерживал свои руки вокруг меня, моя голова была прижата к твоей груди. Я наконец пересек черту, не так ли? Неудивительно, что ты был так доволен. Когда-то ты был тем, кто радовался, а я тем, кто терпел, затем появился большой Красный Дракон и мой восторг от его убийства. И осознание этого было абсолютно разрушительным. Гул удовлетворения, когда нож вошел в него, ты и я, охотящиеся вместе — каким живым я себя чувствовал, действительно чертовски живым посреди этого месива. Странно (или нет?), но я не помню важных вещей — удара о воду, погружения, подъема на берег впоследствии — но помню твои руки и твое молчание, и чудовищную неизбежность всего этого. Не могу жить без тебя, не могу жить без тебя. Я хотел умереть и хотел, чтобы ты умер со мной. Это я помню. Проснувшись в больнице, я ощутил себя по-настоящему преданным — ты перехитрил меня еще раз. Твоя игра, твои правила… и игра не закончится, пока ты так не решишь. Даже океан подчинился твоей прихоти и выплюнул нас обоих обратно, потому что это то, чего ты хотел. Теперь я здесь, на целую жизнь вдали от той чудовищной будоражащей ночи — ночи боли, шока, адреналина, крови (черной в лунном свете) и восторга — я могу радоваться этому. Или не радоваться — просто уже не так злиться. Полагаю, я получил еще один шанс благодаря тебе. Реально большой вопрос, конечно, что я планирую делать с этим. К этой части я еще не готов. В конце концов, разумеется, я знаю, что предстоит — очередной час расплаты. Альтернативой этому становится нынешнее странное ограниченное пространство, где я двигаюсь, как марионетка, совершая правильные рывки и подергивания, чтобы убедить людей, что я все тот же Уилл Грэм, который погрузился в море. В то время как я (и ты) на самом деле знаю, что это не так. Разумная часть меня (которая все еще где-то здесь) знает, что мне нужно наконец отпустить тебя, и, возможно, когда-нибудь я это сделаю. Только не сейчас. ______________________________________________________________________________ Примечания **Песня Ариэля из пьесы «Буря» (Шекспир) ***отсылка к стихотворению Стиви Смит о человеке, который тонул, но все думали, что он просто размахивает рукой. ______________________________________________________________________________