The Shape of Me Will Always be You

      День медленно клонится к вечеру, и постепенно меня все больше накрывают раздражение и беспокойство. Хочется, чтобы этот день просто завершился, а завтра мы могли бы все начать сначала. Ты пообещал, что утром первым делом отправишься искать гостиницу, и очевидно, что теперь считаешь это решенным делом. — Зачем ждать? — ворчу я. — Почему бы просто не пойти сейчас? — Потому что на данный момент нет никаких реальных оснований полагать, что эта проверка квартиры была чем-то иным, чем кажется. В таком случае нет необходимости покидать ее. С другой стороны, если она в себе таила более подлую цель, то, вероятно, за зданием сейчас наблюдают в ожидании, что кто-то из нас его покинет. В этом случае гораздо разумнее уехать ранним утром, когда твои соседи отбывают на свои рабочие места, чтобы заняться там утомительными незначительными делами. Тогда будет легче слиться с толпой, — ты проговариваешь все это, ни разу не оторвавшись от книги. И хотя я знаю, что ты прав, нахожу твое самообладание чрезвычайно раздражающим, так что стремглав выбегаю (или даже мчусь) из гостиной в спальню и бросаюсь на кровать, чтобы дуться в одиночестве. Включаю радио, играет Nirvana — и мне эта группа не особо-то и нравится, но напоминает о колледже (когда жизнь была гораздо… проще), потому я делаю громче и позволяю пронзительным риффам накрыть меня с головой. Твое лицо практически сразу появляется из-за двери (и при этом ты умудряешься выглядеть величественно, хотя такое невозможно даже в теории). — Уилл, — вежливо говоришь, — этот грохот… нечестив. Хмуро смотрю на тебя, но все же делаю потише. Едва ты уходишь, я тут же повышаю звук. Боже, какая дурость. Не могу выносить это ожидание. Ожидание и незнание — я не могу справиться с тем, что происходит, и это сводит меня с ума. Звоню в агентство недвижимости, но не узнаю ничего полезного: «Все сообщения или жалобы на арендаторов строго конфиденциальны», — администратор скандирует, словно фашистский лозунг. Понятно, что он просто читает свою дурацкую речь с бумажки, и в конце концов я теряю терпение и вешаю трубку. Единственное, что еще мне приходит на ум, — это пойти поговорить с уборщиком, Марком, так что я принимаю душ, надеваю чистое и отправляюсь искать его. Тот, как обычно, прячется в своем грязном маленьком кабинете, и я спрашиваю, знает ли он о новом инспекторе из агентства недвижимости, но он отвечает, что нет. — Не смотри так, братан, — говорит он, — я просто работаю здесь. Беру со стола измерительную рулетку и беспокойно верчу ее в руках, пока продолжаю говорить: — Ясно, просто с этим парнем было что-то не так. Он был… странноватым. — А че, думаешь, в таком хреновом месте станет работать кто-то нормальный? Да ты посмотри на меня! — уборщик оглушительно гогочет, хотя я не особо понимаю, что тут такого смешного. Но тонко улыбаюсь и замысловато изгибаю рулетку, которая тут же ломается в нескольких местах. С неподдельным ужасом смотрю на ее бренные останки. — Черт, извини, мне жаль. — Твою ж мать, чувак, осторожнее! — он выхватывает рулетку (то есть две половинки, так что технически — рулетки) и злобно косится на меня. — А почему тебя вообще это так волнует? Ты же говоришь, что не сдаешь хату в субаренду, тогда че такого? Просто дай ему осмотреть ее, и все. Его телефон звонит, и он знаком показывает мне молчать. Я пялюсь на логотип на его униформе, мысленно сравнивая с тем, что было на том инспекторе. Насколько могу судить, он выглядит так же, так что если это фальшивка, то выполнена она мастерски. У кого есть ресурсы для столь профессиональных подделок? Конечно, не у Мэттью Брауна. Господи, о чем это я — «профессиональная подделка». Такой значок легко украсть. Из трубки доносится ворчливый женский голос, а Марк периодически закатывает глаза и гримасничает, глядя на меня. Я просто смотрю в ответ, оцепенело и невыразительно. — Женщины! — восклицает он, положив трубку. — Не можем жить без них… убить тоже не можем, — неловко замолкает, когда я не отвечаю. — Да ладно, брат, это просто шутка. — Тебе бы мою работу, — резко говорю. — Тогда поймешь, почему я не считаю это смешным. — Да успокойся, господи, — раздражается уборщик. — Не вымещай на мне свой сраный стресс. Если это просто твой дядя, то тебе нечего беспокоиться, — вялый смешок. — Ну серьезно, чтобы такой, как ты?.. Да никто не поверит, что ты кувыркаешься с другим парнем! Уборщик снова ржет, и мне ужасно хочется послать его нахер, но в итоге я лишь разворачиваюсь и ухожу. *** Всего девять часов, но уже кажется, что этот долбаный день никогда не закончится. Ты так и сидишь на диване, поглощенный одной из своих (невероятно скучных на вид) книг, и мне завидно и одновременно обидно, что ты можешь быть настолько беспечным. Какое-то время просто сижу и смотрю на тебя, против воли зачарованный. Скорость твоего чтения феноменальна: тебе словно достаточно просто пробежать взглядом по странице. — Как ты можешь быть таким неподвижным? — осуждающе спрашиваю. — Как ты можешь быть столь неустанно деятельным? — отвечаешь, не поднимая глаз на меня. — Постоянно бегаешь кругами. Неудивительно, что ты такой худой. Тебе было бы чрезвычайно полезно время от времени сидеть спокойно и просто… размышлять. Подходящее возражение не идет на ум, если не считать нечто подростковое (что-то вроде «размышления — дерьмо»), потому я вообще не отвечаю и просто начинаю снова расхаживать. В какой-то момент спотыкаюсь о свой дипломат и получаю извращенное удовлетворение, подбрасывая его в воздух и отправляя пинком через всю комнату. Он приземляется практически около стола. Идеально. — Тачдаун, — комментирую. — Охренительно. Ты наконец слегка опускаешь свою книгу и пристально смотришь на меня поверх нее. — Тебе нужно попробовать расслабиться. — Я расслаблен. Ты не затрудняешь себя ответом на такую очевидную чушь, лишь насмешливо поднимаешь одну бровь. — Я вполне… по крайней мере, в некоторой степени расслаблен. — Разумеется, нет. Ты вполне… по крайней мере, в некоторой степени истеричен. — Я вовсе не истеричен, — отвечаю и бросаю на тебя испепеляющий взгляд, который мог бы сжечь гранитную глыбу (и который, естественно, не производит на тебя никакого эффекта). Ты просто продолжаешь смотреть на меня со слабой полуулыбкой. — На данный момент больше ничего нельзя сделать, — говоришь. — Мы наметили план действий и можем взяться за него с утра. А пока твои беспрерывные мучения совершенно бессмысленны. — Не понимаю, почему ты нисколько не обеспокоен. — Потому что это ничем не поможет. И снова я понимаю, что ты прав, но не могу заставить себя признать это, так что возобновляю свое все более безумное хождение. Это должно сводить тебя с ума (честно говоря, я сам начинаю беситься). — Уилл, — зовешь ты наконец, — подойди сюда. Слегка колеблюсь. Гордость заставляет меня медлить: стоять на своем, придерживаться своей линии, а не автоматически подчиняться всему, что ты мне говоришь. Но вот ты сидишь тут, смотришь и ждешь, и несмотря на все внутреннее сопротивление, я все же не могу остановить себя, послушно иду и торможу перед диваном. Формально я в доминирующем положении — стою и гляжу на тебя сверху вниз, но с таким же успехом мог бы стоять на коленях — вообще нет отличия. Ты ничего не говоришь поначалу, просто смотришь; твой взгляд, как обычно, одновременно темен и ясен, и я неловко переминаюсь с ноги на ногу, страстно желая сказать хоть что-то, попытаться перехватить контроль, но не в силах что-либо сделать, кроме как покорно стоять в ожидании дальнейших указаний. Ты рукой касаешься моих ног, будто заставляя стоять неподвижно, затем откидываешься назад, заводя руки за голову. — Как я уже заметил, Уилл, — наконец произносишь, — тебе нужно отвлечься от Мэттью Брауна и прочего. Открываю рот, чтобы возразить, но тут же закрываю. — Мы договорились, верно? — Да, — неохотно отвечаю. Снова улыбаешься, и в этом изгибе твоих губ есть нечто угрожающее и в то же время невероятно соблазнительное. Не могу отвести от тебя глаз. — Очень хорошо, — твой голос мягок. — А теперь снимай свою рубашку. — Что? Но ты не повторяешь, лишь продолжаешь смотреть и улыбаться — улыбаться и смотреть — и я обнаруживаю, что машинально тянусь к своей верхней пуговице, неуклюже повинуясь твоим словам. — Подожди, — говоришь. — Не так. Делай это… медленно. Начни с манжет. Подверни их, я хочу увидеть твои запястья. — Мои запястья? — Именно. У тебя прекрасные руки, очень тонкие и красивой формы. Видишь? — протягиваешь палец, проводишь им по моему предплечью, запястью, костяшкам пальцев. — Посмотри, какие тонкие у тебя кости. Столько хрупкие, но гибкие, способные проявить большую силу. Такие маленькие руки. Но сколько в них свирепости, м? Отвечаю не сразу, и ты поднимаешь взгляд. — Да, — мой голос слаб. — Да, — ты снова откидываешься на спинку дивана, рассматривая меня. — Пожалуйста, продолжай, — добавляешь. — Только несколько пуговиц сверху. Опусти воротник и покажи мне свою шею. Чуть ниже. Идеально, очень хорошо, Уилл. Теперь остальные, по одной. Осторожнее, не оторви пуговицы. Ты нервничаешь? Смотри, как дрожат твои руки… свирепые, но хрупкие. Я глотаю — с трудом — и наконец мне удается справиться с расстегиванием этого всего. Немного колеблюсь, прежде чем взглянуть на тебя с тревогой. Ты тянешься вперед и гипнотизируешь меня одним из своих пристальных взглядов. — Снимай, — говоришь. Поднимаю руки в повиновении, нервы снова сдают, я опять колеблюсь. И все же рубашка слетает с плеч и падает на пол. Ты издаешь звук, полный скорби, тут же поднимаешь ее и складываешь аккуратно и умело. — Не будь таким беспечным, — говоришь. — Мне очень дорога эта рубашка. Этот оттенок голубого весьма тебе к лицу: прекрасно подчеркивает глаза и кожу. Эта вещь заслужила более бережного обращения. Кладешь, почти нежно, рядом с диваном, а после пробегаешь по мне взглядом и добавляешь как если бы тебя только осенило: — Теперь, пожалуйста, сними остальное. Боже. Немного дергаюсь; я так ужасно напряжен, что едва ли могу заставить себя сделать это. Мои руки реально дрожат, так что ремень расстегивается только после нескольких скребущих попыток, будто даже мои пальцы сходят с ума и не хотят подчиняться приказам. Подозреваю, что ты наслаждаешься моим состоянием. Неважно, сколько времени это у меня займет, ты будешь ждать — невозмутимо и с улыбкой — ждать столько, сколько понадобится. Это не первые минуты твоего ожидания, не так ли? Ты ждешь уже годы. Я вынужден неуклюже стягивать джинсы, чтобы не задеть свой — донельзя очевидный — стояк, мой член так разгорячен, что пульсирует и исходит влагой, и у меня ощущение, что я окончательно рехнулся: опьяняющая смесь ощущения абсолютной уязвимости, паники и невероятного возбуждения. Ты томно откидываешься назад, наблюдая за мной с нескрываемым удовлетворением. — Думаю, что это изрядно волнует тебя, — произносишь. — Тебе это нравится, верно? Показывать себя, демонстрируя мне, как ты прекрасен в действительности. И это заставляет тебя ощущать стыд, затем вину, а после некоторое беспокойство. Ну, а в итоге… это пугает тебя. Не так ли, Уилл? Ведь вся твоя рассудительность, твои восхитительные нравственные устои кричат, что тебе не следует наслаждаться этим так сильно. — Господи, не надо, — жалобно отвечаю, — не надо этого сейчас. Эта ебаная бесконечная метафора. Ладно, с вызовом думаю я, я признаю это. Мне понравилось убивать его. Я насладился тем, что тебе это понравилось. И я был так напуган этим, что сбросил нас обоих с той гребаной скалы. Что ты хочешь, чтобы я сказал? Тем не менее как только я говорю тебе прекратить, тут же сожалею, потому что если и есть что-то, что может тебя подстегнуть, так это просьба оставить что-то в покое. Но к моему удивлению ты действительно останавливаешься (полагаю, как и всегда, все из-за твоего безошибочно верного чувства того, как далеко следует заходить). Все еще улыбаешься, но просто обхватываешь меня руками и притягиваешь к себе, нежно массируя выступы моих тазовых костей большими пальцами. Эти прикосновения вызывают у меня дрожь. — Иди сюда, — тихо произносишь. Когда ты тянешь меня, я слегка запинаюсь, так что позволяю тебе маневрировать моим телом и в итоге оказываюсь на твоих коленях лицом к тебе, мои же колени находятся по разные стороны от твоих бедер. Ты убираешь волосы с моего лица, а затем крепко обхватываешь его руками, и теперь мои глаза прямо напротив твоих. — Мой дорогой агент Грэм, — говоришь, — ты знаешь, что однажды — и довольно скоро — тебе придется признать это. Пялюсь на тебя, глупо моргая. А ты в свою очередь почти не моргаешь — и это один из многих знаков, которые делают тебя столь пугающим. — Я знаю, — наконец отвечаю приглушенным голосом, и два этих небольших слова приобретают весомое значение, ведь я впервые допускаю, что есть нечто, что нужно признать. Ты подаешься вперед и легонько целуешь меня в лоб. — Это очень хорошо, — говоришь. Теперь все становится еще более напряженным, и я отчаянно желаю перейти к невербальному аналогу смены темы. Подчиняясь своему порыву, неуклюже расстегиваю твою рубашку и несколько стыдливо провожу руками по точеным линиям твоего торса. Вообще-то, это реально наводит страх: интуитивное напоминание о том, как ты силен (и о том, что если ты используешь и свой ум, то сможешь расколоть меня пополам без особых усилий). Тем временем ты смотришь на меня, забавляясь, но с нежностью, наблюдая, насколько далеко я осмелюсь зайти. А я не могу заставить себя раздеть тебя полностью — по ощущениям это словно смена власти, и хотя ты почти наверняка позволишь мне это (я думаю… думаю, позволишь), не уверен, что хочу проверять. Кроме того, это начинает выглядеть так, будто у меня есть ранее невостребованное (а потому неиспользуемое) стремление к покорности — что ты, конечно же, заметил — потому что несоответствие количества одежды на нас заводит меня еще больше (Господи). Ты вновь подаешься вперед, аккуратно кусая зубами мочку моего уха, я прерывисто вздыхаю и откидываю голову назад. Слегка усмехаешься этому, запутываешься пальцами в моих волосах и подергиваешь их — практически на грани боли. — Я нахожу твои реакции пленительными, — оповещаешь меня. — Ты столь восприимчив. Видишь, как восторженно ты реагируешь на малейшее прикосновение? Контраст завораживает: совершенная композиция безыскусной наивности, растворенная в полном бесстыдстве. Как тебе удается это? Возникает пауза, и с нарастающим смущением я понимаю, что ты и правда ждешь от меня ответа на этот (откровенно говоря, немыслимый) вопрос. — Я… я не знаю, — говорю. — Полагаю, это одна из твоих многочисленных дихотомий*, — весело произносишь. Проводишь руками по моим ребрам и сжимаешь так, что я ощущаю дрожь. — Итак… теперь, когда ты рядом, что мне следует сделать с тобой? ________________________________________________ Примечание *дихотомия — раздвоение на взаимоисключающие части. ________________________________________________ Я колеблюсь. Во рту становится совершенно сухо. — Я не знаю, — повторяю. — Мой бедный Уилл. Похоже, в этот самый момент ты понимаешь весьма мало. Это несколько нехарактерно для тебя. Хотя, должен признать, я считаю это довольно привлекательным. Не говоря уже о том, какое отличие это придает твоим чертам. Ведь никто другой не увидит тебя таким, не правда ли? Лишь качаю головой, немного беспомощно, и ты кладешь руку на мой затылок, сжимая его нежно, но крепко. — Ты все еще не ответил на мой вопрос. Закрываю глаза и подаюсь навстречу твоему прикосновению. — Что угодно, — слышу свой голос. — Что угодно, — повторяешь. — Поскольку ты не можешь выразить свои предпочтения, это означает, что ты полностью отдаешь себя в мое распоряжение, ты же понимаешь это? Довольно смело с твоей стороны — учитывая все обстоятельства. Тихо стону, и ты перемещаешь руку с моей шеи так, что один из твоих длинных пальцев касается моего рта и поглаживает нижнюю губу. — Открой рот, Уилл. Повинуюсь незамедлительно, и твой палец скользит внутрь; почти экстатически посасываю его, покорно смотря на тебя из-под ресниц. Второй рукой ты гладишь мою спину, и я едва осознаю, что крепко вцепился в твои плечи. Наверняка это больно, но ты даже не морщишься. — Какая прекрасная податливость, — произносишь. — Думаю, я мог бы сделать все, что предпочту, пока ты в таком состоянии, и ты не остановишь меня. Верно? Ты даже не попытаешься. Однажды мы должны будем проверить это, согласен? Узнать, насколько далеко ты действительно готов зайти. У меня вырывается еще один стон, а ты вытаскиваешь из моего рта блестящий от влаги палец и мучительно медленно проводишь им по моей спине и заднице. Ох блять, проносится мысль — до меня наконец доходит, что сейчас произойдет, и вот тут я натурально вскрикиваю, когда твой ловкий палец настойчиво обводит анус по краям, нежно поглаживая, проверяя, насколько я напряжен, будто убеждая мышцы расслабиться, прежде чем скользнуть в тугой жар моего тела, лаская и исследуя одновременно осторожно и требовательно. — О боже, — меня едва слышно. Теперь я так крепко держусь за твои плечи, что мои пальцы болят, а ты поворачиваешь голову, чтобы поцеловать мое запястье. — Так хорошо? — Да… Да. — Кто-нибудь делал это с тобой раньше? — Нет, — выдыхаю и давлю на твои плечи в поисках некоего рычага, отчаянно толкаясь бедрами к твоей руке — ровно как ты и предсказывал. — А ты сам когда-либо делал это с собой? Ну твою ж мать — ничего не скрыть, да? — Да, — тихо и неохотно. Абсурд, но, учитывая сложившуюся ситуацию, мне все еще неловко признавать это. И это смерти подобно, ведь теперь ты еще больше будешь расспрашивать. — Как? — тихо спрашиваешь. — Как ты это делал? Лежа на спине? На коленях? — В… в душе. Пожалуйста, не… это… просто прекрати.… — Сколько пальцев ты попробовал? — Господи, я не… Не помню. — Ты не помнишь, следовательно, ты пытался некоторое время назад и не повторял больше? Значит, тебе это не понравилось. Это не удовлетворило тебя? — Я не… Черт, зачем тебе вообще это знать? Ты немного сгибаешь палец в сторону, и я снова вскрикиваю. — Я любопытен. — О… Боже… Нет, ясно? Все было совсем не так. — Не так, — повторяешь и протягиваешь другую руку, чтобы обхватить мой затылок, удерживая его на месте. — Не закрывай глаза, — говоришь, — я хочу наблюдать за тобой. Ты не должен быть таким застенчивым, Уилл. Нам придется поработать над этим; тебе нужно гордиться тем, насколько ты удивительно уникальный. — Я не могу… Я не… — Но это так, — говоришь ты. — И прямо сейчас ты совершенен. Как мокрый шелк, туго натянутый и обвитый вокруг меня. Я уже могу представить, как прекрасно ты будешь себя чувствовать, когда я действительно войду в тебя, когда ты позволишь мне взять тебя в первый раз. Я уже не могу отвечать, так что просто позволяю своей голове опуститься на твое плечо, чтобы скрыть лицо. — Ты становишься таким расслабленным, — нежно говоришь. — Таким открытым. Восприимчивым. Как будто твое тело пытается втянуть меня в себя. Тебе не потребовалось много времени, согласись? Можно было бы подумать, что ты привык к этому, словно делал это постоянно. Ты ведь тоже это чувствуешь, не так ли? Как мало сопротивления? Ты почти полностью убираешь палец, а затем глубоко вводишь его обратно, и я стону низким голосом и отчаянно выгибаю спину, так что мои бедра сильнее прижимаются к твоей руке. — Именно так, — мягко произносишь. — Приятно, правда? Ты наслаждаешься этим. Собственно, думаю, сейчас ты готов принять немного больше, согласен? Боже, звук твоего голоса заводит меня почти до безумия: ты мог бы просто читать телефонный справочник, и это все равно свело бы меня с ума. Целуешь мое плечо, затем вынимаешь из меня палец — мой тихий скулящий звук в знак протеста против внезапной пустоты — и тянешься к своему пальто, которое, как обычно, висит на спинке дивана. Я растерянно моргаю, гадая, какого черта ты делаешь, и отчетливо слышу резкий, неровный звук собственного дыхания. Начинает кружиться голова, и я все еще хватаюсь за твои плечи в отчаянной попытке найти опору. Завтра у тебя, наверное, будут синяки. Слишком много всего и сразу, и даже прошлая ночь не вполне подготовила меня к этому. Разве вообще возможно, что ты можешь так безумно воздействовать на меня? Я не ожидал… Боже, я не знал. Извлекаешь из кармана пальто маленькую пластиковую бутылочку, в которой я сразу узнаю смазку. О, значит, ты все-таки кое-что купил, хитрый мерзавец. Слегка размазываешь ее по своим пальцам, а затем и по моему члену, хотя делаешь это прямо из бутылки и вообще не прикасаешься ко мне (ох блять, блять, пожалуйста, прикоснись ко мне, это пытка. Ты, очевидно, делаешь это нарочно). Смазка, слава Богу, чистая и простая, смутно напоминающая медицинскую: не думаю, что я справился бы, если бы она имела яркий цвет и пахла синтетическими фруктами, серьезно, я бы не вынес. Твои пальцы снова скользят между моих ног, лаская, но в этот раз ты просто гладишь меня какое-то время, намеренно дразня и провоцируя; прижимаешься к отверстию пальцем, но снова отодвигаешься, когда я уже думаю, что ты, наконец, собираешься войти внутрь. Из меня снова вырываются тихие скулящие звуки, пока я отчаянно толкаюсь к твоей руке. — Скажи мне, — шепчешь мне на ухо. — Попроси меня о том, чего хочешь. — О Боже, пожалуйста, просто… — Что? — Пожалуйста… Я не могу. — Нет, можешь. Я снова колеблюсь. Знаю, что ты намеренно делаешь это: хочешь подавить меня, сломить мою сдержанность. Господи Иисусе, мне сносит крышу. — Пожалуйста. Пожалуйста, — наконец выдавливаю я. Мой голос звучит грубо, отчаянно. — О черт. Пожалуйста… Я хочу, чтобы твои пальцы были внутри меня. — Я издаю глубокий задыхающийся звук, чтобы снять напряжение, и снова мертвой хваткой цепляюсь в твои плечи. — Господи, я хочу жестко, глубоко… Хочу, чтобы ты заставил меня чувствовать себя хорошо.… Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить. — Прекрасно. Ты послушный мальчик, верно? — говоришь. — Думаю, нам это удастся, — и ты протягиваешь другую руку, чтобы просунуть в меня большой палец. Все мое тело конвульсивно дрожит, а ты вынимаешь палец, снова дразня меня, чтобы подключить еще и второй и ласкать меня изнутри, почти массируя. Я беспомощно вскрикиваю, а ты прикусываешь мою нижнюю губу зубами, в то же время круговыми движениями потирая мою простату. О Боже, блять, охренеть, как же это приятно. — М-м-м, тебе это нравится, да? — произносишь. — Посмотри, как ты раздвигаешь ноги и толкаешься ко мне. Взгляни на себя, Уилл, ты совершенно ошеломлен этим удовольствием. Интересно, мог бы ты кончить лишь от этого? Когда-нибудь нам придется это попробовать. Я снова положу тебя на колени, как сейчас: исследуя твое тело, прикасаясь к тебе столько, сколько потребуется, но отказываясь давать тебе что-либо еще. Как думаешь, такой стимуляции будет достаточно? Думаешь, тебе бы хватило? Я уже могу представить, как бы ты выглядел, такой отчаянный и нуждающийся, умоляющий меня о разрядке. Интересно, как долго ты вытерпишь? Будешь ли умолять меня? — Да Господи, ты же знаешь, что буду. Ты знаешь… — Знаю, — целуешь меня в лоб. — Такой красивый, Уилл. Я бы хотел знать, о чем ты сейчас думаешь. — Я не могу… Я не могу думать… — Нет, боюсь, я не могу принять этот ответ. Я знаю, что можешь. Ты ведь столь умен, разве нет? Такой прекрасный, быстрый ум: он никогда по-настоящему не затихает. Я знаю, что ты можешь думать и расскажешь мне об этом, потому что знаешь, что я хочу все слышать, а тебе нравится доставлять мне удовольствие, верно? — Боже, да не знаю я. Я просто думаю о том, как это хорошо. — Где именно? — Везде, повсюду. По всему моему телу. Как будто давление нарастает. — Так ты уже скоро, значит? И если мы сможем продержать тебя в таком состоянии еще немного, тебе станет еще лучше. Скажи, ты удивлен тем, как тебе это нравится? — Да, — я снова задыхаюсь и делаю еще один сильный толчок бедрами, а ты обхватываешь пальцами мою шею, чтобы удержать меня, и поглаживаешь ее с одной стороны. — Но это не просто физическое ощущение, да? — спрашиваешь снова. — Ты знаешь, что большинство мужчин нашли бы это приятным, если все сделать правильно, так что не это беспокоит тебя. Есть что-то еще, так? — Да. — И что же это? — Ты. Я не думал… О Боже. Потому что это ты. — Да. Ты не был полностью готов к этому, верно? Ты думал, что когда придет время, ты сможешь сопротивляться. Что вся твоя мораль и разум, а также твой прекрасный здравый смысл будут контролировать тебя более эффективно. — О Боже, я знаю. Я знаю. — Ты не ожидал, что я смогу полностью овладеть тобой? Я прикусываю губу и качаю головой. Ты столь беспощаден. Не могу заставить себя взглянуть на тебя. — А теперь ты понимаешь, что жаждешь этого. Ведь так? Того, какие ощущения ты испытаешь со мной. Того, как я проникну в тебя. — Да пошел ты. Господи, зачем ты это делаешь? Ты уже знаешь, ты всегда знал. Не отвечаешь сразу, просто проводишь рукой по моему лицу, и я не могу удержаться — перехватываю ее зубами, отчаянно пытаясь укусить тебя. Ты выдыхаешь так тихо, что это похоже на шипение. — Око за око, — отвечаешь. — Ты, должно быть, знаешь, что в ответ я нахожу тебя совершенно очаровательным? — Не знаю… Я не уверен. Не знаю. — Разве нет? Ты действительно необычный, правда. Столь исключительный, сколь и не осознающий этого. Но это неважно, ты научишься этому. Это будет нетрудно. В конце концов, ты столь умен. Такое молодое, находчивое, изобретательное создание. Ты перемещаешь большой палец на гладкую тугую кожу вокруг того места, где другие твои пальцы скользят внутрь моего тела и наружу, затем резко давишь на мою промежность, и на этот раз я почти вскрикиваю от удовольствия, отчаянно двигая бедрами, чтобы трахнуть себя твоими пальцами. — Прекрасно, — ласково говоришь. — Именно так. Идеально. До этого момента ты в основном двигал пальцами во мне и из меня, но теперь совершенно неподвижен, позволяешь мне проделать всю работу и задавать свой собственный темп. Я снова стону, дико и страстно, а твоя рука возвращается на затылок, чтобы ты мог притянуть меня к себе и поцеловать; крепко, почти до крови, как бы врываясь в меня. Удерживаешь мою голову на месте, сжимая мои волосы в кулаке, собственнически загоняя свой язык мне в рот, и я чувствую слабый медный привкус там, где моя верхняя губа захвачена твоими зубами. Отчаянно хочу прикоснуться к себе, но не осмеливаюсь: почему-то мне кажется, что ты остановишь меня, будто я должен ждать твоего разрешения, и я понимаю, что отрываю свой рот от твоего и стону — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — тебе в лицо. — Пожалуйста — что? — спрашиваешь. — О чем ты молишь? — прижимаешься зубами к моему горлу. И ведь мои руки не связаны, и ты не пытаешься остановить меня: нет никакой реальной причины, по которой я не могу сделать это сам, несмотря на стыд и покорность, но я знаю, что все равно скажу это. — Пожалуйста, — снова выдыхаю я. Голос срывается. Господи, кажется, я вот-вот заплачу. — Пожалуйста, позволь мне кончить. — Хороший мальчик, — все, что ты говоришь, и это одновременно как-то тревожит и невероятно волнует: твои губы прижаты к моему лбу, и я кожей чувствую, как ты улыбаешься. Отталкиваешь меня, почти грубо, и мне приходится вновь схватиться за твои плечи, чтобы сохранить равновесие. Пристально смотришь прямо на меня, и это чертовски напрягает, так что я чувствую, как мои глаза слегка расширяются; моя кожа сейчас словно начнет покрываться волдырями под жаром твоего острого, словно лазер, взгляда. — О Боже, — вырывается. — Ты. Ты такой… Такой… — но я не могу точно сформулировать какой. — Такой, — отвечаешь просто. Не отрывая взгляд от моего лица, гладишь мой член, который в этот момент так тверд, что даже ноет, и это, вообще-то, некомфортно. А я так разгорячен, что даже малейшего прикосновения твоей руки достаточно — более чем достаточно — и выкрикиваю твое имя, пока кончаю тебе на грудь серией горячих выплесков, столь быстрых, что это как-то смущает. Но ты, кажется, не против. — Боже мой, Уилл, ты абсолютно идеален, — произносишь. Ты слегка задыхаешься. Я слышу и себя — почти всхлипывающие вздохи, и тут все мое тело сдается, и я падаю вперед, измученный, дрожащий и задыхающийся на твоем плече. Ты обнимаешь меня обеими руками, и чем сильнее я дрожу, тем крепче ты меня держишь. — Это было так хорошо, — беспомощно шепчу. — Из-за тебя я… эти ощущения… это чересчур. Я не могу… Я так сильно хочу тебя. — Все в порядке, — успокаивающе отвечаешь. — Все в порядке, Уилл. Ты был великолепен, ты хорошо справился. Гладишь мои вспотевшие волосы и целуешь в макушку, затем прижимаешься щекой к моему виску, проводя руками вверх и вниз по моей спине. Я ошеломлен и ощущаю собственную уязвимость, это невыносимо, и я не могу перестать цепляться за тебя. Мучительное осознание раздвоения крутится у меня в голове: часть меня смущена и напугана, другая половина восторженно возбуждена. Я словно начинаю расщепляться на эти части. Начинаю, и однажды это и правда случится — одновременно восхитительно и тяжко, и я знаю, что будет больно — вопрос только в том, насколько сильно. Но я все еще не отпускаю тебя, не отстраняюсь. Не могу. Не хочу. — Похоже, ты зашел в тупик, — говоришь ты наконец. В тоне твоего голоса есть что-то незнакомое, и я не могу понять, что это значит, так что просто продолжаю лежать, уткнувшись лицом в твою шею. Ты больше ничего не говоришь, просто обхватываешь меня и переворачиваешь так, что я оказываюсь на спине на диване (из меня вырывается растерянное «уф» от внезапности этого… Хрен знает, как тебе удается так легко маневрировать моим весом). Потом ты садишься рядом со мной на самый край подушки, в этом полумраке и свысока твое лицо выглядит суровым. Ожидаю какого-нибудь заумного замечания о том, как я задумчив и глуп (снова… Господи), но нет. Вместо этого ты чуть касаешься моей щеки, а затем исчезаешь за соседней дверью: я слышу, как бежит вода из крана, и предполагаю, что ты пошел мыть руки (не говоря уже о груди), и не жду что через несколько минут ты снова появишься с набором постельного белья, в которое обернешь меня. В обычное время я посчитал бы это невыносимо раздражающим и смущающим, но сейчас просто позволяю тебе. Блять, мне серьезно нужно взять себя в руки, иначе все наши сексуальные контакты будут состоять исключительно из того, что ты (мастерски) поможешь мне разрядиться, а затем применишь антишоковый плед и психологическую первую помощь. Импульсивно хватаю твое запястье. — Мне жаль, что вышло односторонне, — наконец удается произнести. После всех этих криков я охрип и неминуемо краснею от этого осознания. — Я хочу этого. Я тоже... Это просто… знаешь… Ты одариваешь меня легкой непроницаемой улыбкой и склоняешься, чтобы приподнять мой подбородок одним пальцем. — Тебе не нужно извиняться, — отвечаешь. — Я прекрасно понимаю, что это не так просто для тебя; прошло совсем немного времени с тех пор, как мы таким интересным образом пересмотрели рубежи наших отношений, потому меня не удивляет, что твоему разуму требуется немного больше времени для принятия, чем телу. Пока ты говоришь это, я краснею еще сильнее, и этому сопутствует несколько сюрреалистичное чувство раздражения на собственное тело, как если бы оно коварно предавало меня, вступив с тобой в сговор. — Кроме того, — добавляешь после паузы, — я не рассматриваю это как сделку; ты мне ничего не должен. — Убираешь руку от моего лица и указываешь на диван. — Я хотел бы побыть с тобой некоторое время, будет ли это приемлемо для тебя? Вместо ответа киваю и придвигаюсь ближе. Ты приподнимаешь меня, чтобы сесть, затем притягиваешь к себе так, чтобы моя голова лежала на твоих коленях и ты мог запустить пальцы в мои волосы. Берешь свою книгу сбоку от софы и продолжаешь читать мне ее разделы: что-то про полиматов эпохи Возрождения (вообще с твоей стороны до умиления оптимистично предполагать, что меня хоть как-то заинтересует подобная хрень). Плюс бо́льшая часть на итальянском, так что я не понимаю ни единого долбаного слова, но меня это и не волнует, мне просто нравится тебя слушать. Твой голос совсем другой, пока ты читаешь: все с тем же грубым, дымчатым оттенком, но плавный и неровный, как не бывает, когда ты говоришь на английском. ________________________________________________ Примечание Полиматы — люди, талантливые во многих сферах. ________________________________________________ Лежа вот так с тобой как-то удивительно легко забыть, что я странный неудачник, а ты чудовищный маньяк, и вместо этого представить, что мы просто двое нормальных людей (не могу заставить себя сказать «пара»), у которых только что был секс (точнее, еще не было… пока). Боже, это невероятно — категорически невозможно — как далеко все зашло. За последнюю неделю весь мой мир переместился настолько, что мне понадобился бы фургон доставки FedEx, чтобы вернуть его на место. Это безумие какое-то: вместо того, чтобы хотеть чего-то, чего я не могу реально иметь, у меня теперь есть то, чего я в здравом уме не должен хотеть. Я знаю. Я знаю, что не должен хотеть тебя, хотеть нас, хотеть этого (чем бы «это», блять, ни было). И все же я хочу: возможно, больше, чем когда-либо чего-либо. И я хочу, чтобы ты тоже хотел меня, чтобы боролся рядом со мной, присматривал за мной — и чтобы я за тобой присматривал — и, самое главное, чтобы ты никогда больше не уходил. Потому что простая истина заключается в том, что я уже не знаю, что бы делал без тебя. — О чем ты думаешь? — звучит твой голос. Ты перестал читать и смотришь на меня сверху вниз: конечно же, ты заметил напряженное выражение моего лица, то, как мои глаза потеряли фокус, когда я погрузился в себя. Я колеблюсь. Не могу рассказать тебе ничего из этого. Могу ли? Господи, нет… определенно нет. — Среди прочего, — наконец отвечаю, — думаю, что я, видимо, безумец. — Разумеется, да, — оживленно отвечаешь. — И ты должен быть благодарен. «Происхождение безумия божественно, тогда как здравомыслие – порождение человечества»*. — Ах да? И «кого бог хочет уничтожить, того он сначала лишает разума»**. — Никто не уничтожит тебя, даже бог. Давай учитывать, что даже мне не вполне удалось это. — Это не так обнадеживает, как тебе кажется. И еще — ты только что сравнил себя с богом? Чуть ухмыляешься. — Я не намеревался обнадеживать. Это просто объективный факт. — Значит, это все, что нам осталось? — ровным голосом говорю я. — Обмен объективными фактами? — Нет, не все, — проводишь пальцем по моей щеке, и я на мгновение закрываю глаза. — У нас также есть субъективная интерпретация всех этих отстраненных, беспристрастных фактов. Кроме того, мы есть друг у друга. Объективно мы создаем союз нового типа. Субъективно ты можешь решить, что это самое лучшее, что могло с тобой случиться, или самое худшее. ________________________________________________ Примечание * — цитата Платона. ** — цитата Софокла. ________________________________________________ — Как обычно, в разговоре много внимания уделяется мне. Что насчет тебя? — я слегка вздыхаю. — Полагаю, ты уже знаешь? — Конечно, я знаю. Знаю с давних пор. — И? — И даже в качестве противника мир гораздо интереснее и приятнее, когда в нем есть ты. В качестве союзника он обещает быть неизмеримо лучше. — Субъективно? — Субъективно, разумеется. — Субъективно говоря, я не имею никакого гребаного понимания того, что будет со мной дальше, и… — …И это тебя беспокоит. — Да. Да, это меня беспокоит. — Но? — Но… я открыт для выяснения этого. И это правда: так оно и есть. — Путешествие самопознания, — говоришь. — Я могу гарантировать, что это будет чрезвычайно интересно. И конечно, у тебя по-прежнему есть преимущество в моем лице — самый сведущий и опытный гид. Слегка поворачиваю голову, чтобы посмотреть на тебя. — В смысле? Чтобы найти себя, я должен потерять себя в тебе? — Ты уже нашел себя, Уилл. Это и есть твое истинное «я», ты просто не хочешь признавать его. Твое истинное «я» — это не то, чем ты себя считаешь, и даже не то, чем ты хотел бы быть, а то, что ты всю жизнь пытался сокрыть от себя и утаить от мира. Разумеется, нельзя сказать, что это полностью твоя вина: ты постоянно окружен людьми, которые поощряют тебя за притворство тем, кем ты не являешься. — Нет. Нет, это неправда. — Ты не хочешь признавать свое «я», — зловеще повторяешь, — но все же ты всегда узнавал во мне его черты. Ты понял это сразу, как и я. Просто тебе потребовалось больше времени, чтобы признать это. — Черты — возможно, — резко отвечаю, — но я не такой, как ты. Не совсем. — Нет, разумеется нет. Ты был бы намного счастливее, будучи таким. — Сейчас я вполне себе счастлив. — И так может продолжаться долго, — отвечаешь. — Просто помни о том, что постоянное отречение и отрицание своего истинного «я» — это один из величайших актов насилия над собой, который только можно совершить. Требуется отвага, чтобы изучить себя, Уилл, и изрядное мужество, чтобы претерпеть любую боль, которую это знание принесет. Но это гораздо предпочтительнее — гораздо выгоднее и достойнее восхищения, — чем агония непрерывного бессмысленного отрицания. — Мы действительно должны делать это сейчас? Я больше не твой пациент, запомни. — Технически ты никогда не был моим пациентом. — Слава Богу, — угрюмо отвечаю. Ты посмеиваешься и шутливо шлепаешь по моему лбу. — Нет правильного или неправильного выбора, — говоришь, — не для таких людей, как мы. Это не просто вопрос истинности или ложности, правильности или неправильности: менее изучен этот путь или он не пройден. Нельзя применить ни одно из обычных правил. — Так что же нам тогда делать? — Мы просто делаем свой выбор, — отвечаешь. — И после того, как он сделан, превращаем его в правильный.