25.
16 февраля 2020 г., 08:28
Следующим утром при пробуждении мои глаза затуманены, а настроение приподнятое. Сонно поворачиваюсь на бок, чтобы дотянуться до тебя, но тебя, как обычно, нет. Однако на этот раз ты оставил записку — элегантные темно-синие буквы на обратной стороне моего (неоплаченного) телефонного счета, их рельефные очертания уверенно пересекают весь листок, во многом напоминая тебя.
"Дорогой Уилл, прости, что меня нет рядом при твоем пробуждении, но ты так мирно спал, что я не мог беспокоить тебя. Я отправился выполнить несколько заданий. Не беспокойся, я буду очень осторожен."
Нет никаких указаний на то, когда это было написано, так что ты мог уйти на минуты или часы и вернуться в любое время или… никогда? Нет, конечно, ты вернешься, почему бы тебе не сделать это, ведь с твоей точки зрения все наконец начало становиться интересным. Я сажусь, чтобы потянуться и размять ноющие плечи. Ты прав, эта кровать просто отвратительна, неудивительно, что ты практически никогда не спишь на ней… однако станешь ли ты теперь чаще делать это? Будешь оставаться тут? Я слегка хмурюсь и провожу рукой по волосам. Реально невозможно представить себе такую обыденную домашнюю жизнь: придираться по поводу того, чья очередь выбрасывать мусор, брал ты мою бритву или нет, сколько раз я тайно использовал твой дорогой лосьон после бритья и «честно говоря, Уилл, я ценю твой неустрашимый исследовательский дух, но действительно ли столь необходимо культивировать пенициллин* в каждой из наших чашек?» И в конце концов потом каждый вечер ложиться в спать в одну постель, где я буду воровать одеяло, а ты — оставлять свет включенным, чтобы читать до 2 часов ночи, и я буду раздражаться («твои ноги слишком длинные, ты занимаешь слишком много места… убери свой локоть от моего лица, это все равно что спать с мешком гаечных ключей»), а ты будешь издавать такие звуки, словно тебя это забавляет, и наконец выключишь свет, притянешь меня к себе… и что тогда? А что будет после этого? Чего ты будешь ждать от меня? Что я должен буду говорить, делать? Кем я должен буду быть? Боже, я чувствую себя совершенно не в своей тарелке от необходимости жить в абсолютно новом пространстве, которое так прочно удерживает тебя в его центре. Это как быть высаженным посреди чужой страны: мне нужно ориентироваться в твоих традициях, выучить твой язык, натурализоваться — понять, как быть гражданином тебя. Но я не сожалею об этом. Ведь так? Да… не сожалею. Нисколько. На самом деле есть поразительное отсутствие сожаления (вероятно, это должно беспокоить). Я ощущаю сразу несколько эмоций: застенчивость, смущение, волнение, тревогу, сомнение, возбуждение, небольшую неловкость. Но если быть честным с самим собой (нет причины не быть честным), то нет: сожаление не входит в этот список. _________________________________________________ Примечания *культивировать пенициллин в чашках — Ганнибал намекает на то, что Уилла не заботит чистота посуды. В свое время пенициллин был выделен из плесени (насколько я понимаю, не всякая плесень подойдет, но тем не менее). _________________________________________________ И даже наоборот, я осознаю, что веду себя довольно жалко: легонько улыбаюсь самому себе, чуть касаясь лица кончиками пальцев, вглядываюсь вдаль, переосмысляя то, как ты выглядел прямо перед тем, как поцеловать меня. И тут внезапно на ум приходит Алана, которая, бесспорно, не раз щеголяла с подобным одурманенным выражением лица, что у меня сейчас, и этот тут же отрезвляет меня. Боже, ты же не… не стал бы? Я мысленно возвращаюсь к минувшей ночи, к тому, как восторженно ты цеплялся за меня, к твоим прикосновениям, лицу, голосу, к тому, каким напряженным ты был. Ты ведь не мог подделать это? (Мог). Но даже если и так, то о чем беспокоиться? Я чуть хмурюсь, покусывая грубую кожу своего большого пальца. Так вот чем это все было: ты просто развлекался? Манипулируя мной просто так, черт побери, просто чтобы доказать, что ты это можешь? Я почти желаю, чтобы Алана была здесь и мы могли сравнить наши наблюдения (стоп, нет — нет, я не… Что за хуйня?) Несомненно, связь с ней была лишь способом добраться до меня. Бьюсь об заклад, ты бы никогда не поднял свою самодовольную ленивую задницу и не приложил усилий, если бы не знал, что я уже заинтересовался (ты зловредный… Дерьмо). Начинаю мысленно сравнивать твои действия и поведение в отношении меня и Аланы, но единственный вывод, который можно назвать точным, что ты пытался убить меня или трахнуть на гораздо более регулярной и продуманной основе, чем ее (что по твоим стандартам можно интерпретировать как жест антипатии, так и любовного намерения и/или благожелательно-дружеского интереса). Ай, нахуй это, нахуй всё. Это чересчур, я не могу справиться. Снова кидаю взгляд на твою записку, которая (как нелепо) все еще в моих руках. Ты не подписался, но она могла бы стать убийственной уликой, потому я не могу сохранить ее, так что читаю еще раз, затем рву бумажку и встаю с кровати, чтобы выбросить обрывки в мусорное ведро (а также сам факт того, что я рассматривал возможность спрятать записку в ящик рядом с фотографией Прайса, как это делают влюбленные подростки, крайне унизителен, и это даже более весомая причина избавиться от нее, нежели риск того, что она превратится в главную улику в суде). После этого я иду в туалет и мое внимание привлекает отражение в зеркале. Выгляжу так, словно побывал в драке: на плече след от укуса, а на шее несколько синяков, хотя я не помню, как ты это делал. Кроме того, у меня самая впечатляюще сексуальная прическа за всю мою жизнь (к сожалению, моя сексуальная прическа не означает, что мои волосы взъерошены и эротично выглядят — только растрепанно и несуразно), так что я разглаживаю волосы с водой и расчесываю. Но несмотря на все эти мучения, на моем лице застывает глупая улыбка. И она становится еще даже глупее, когда я развлекаю себя, представляя, сколько бы заплатила Фредди Лаундс за некоторые фотографии прошлой ночи. Кстати об этом… У нас наверняка однажды состоится настоящий секс. Не так ли? Боже. Это значит, что мне нужно кое-что прикупить. Я не напрягался так со времен, когда учился в колледже или даже до этого. С тех самых пор, как я был подростком. Господи. Конечно же, продавец не скажет ничего. Не скажет ведь? Такое случается только в убогих ситкомах, не в реальной жизни. Какое-то время мое воображение терзает ухмыляющийся фармацевт, кричащий коллеге: «У нас есть смазка на складе? Этот джентльмен хочет купить» (а я демонстративно кричу вслед еще громче: «Да, будьте любезны, добудьте мне тонну смазки, пожалуйста, она мне определенно понадобится для невероятного количества анального секса, которым я намереваюсь заниматься с Номером один в списке Самых разыскиваемых преступников ФБР. Вы принимаете MasterCard?»). Фух, заткнись, дурак, это нормально. Конечно же, им все равно и они не скажут ни слова. Запоздало я решаю, что презервативы нам, вероятно, не понадобятся: я в больнице сдавал все анализы крови, а что касается тебя, то невозможно вообразить, что у тебя есть что-то настолько вульгарное и плебейское, как инфекции, передаваемые половым путем. Более того, мы уже несколько раз проливали кровь на открытые раны друг друга, так что теперь уже довольно поздно заботиться об этом (господи, это просто чертовски отвратительно… неужели это моя жизнь?). Однако я вдруг понимаю, что не могу выйти и заняться всеми приготовлениями, потому что ключ лишь один и ты его, разумеется, взял. Интересно, те же приготовления могли быть одним из твоих «заданий», на которые ты сослался? Мысль одновременно довольно смущающая и сюрреалистично забавная. Следующие 15 минут я провожу в раздражающем занятии — пытаюсь найти свои очки (у этих тупых ублюдков, похоже, есть ноги, так как они постоянно где-то шляются), потом возвращаюсь в постель и проваливаюсь в глубокий сон без сновидений, а когда просыпаюсь, ты уже лежишь рядом поверх покрывала и читаешь газету. — Привет, — бормочу я и улыбаюсь. Я ожидал чувства мучительной неловкости при виде тебя, но теперь, когда ты здесь, я приятно удивлен тому, что ожидание совершенно не оправдалось. Это, конечно, хороший знак? Даже не подумав, я поворачиваюсь так, что моя голова оказывается на твоей груди, а ты обнимаешь мои плечи, прижимая к себе. — Добрый день, — говоришь ты. Показываешь мне заголовок в газете (еще одно проникновенное описание неудачной попытки ФБР поймать тебя) и закатываешь глаза. Я фыркаю от смеха. — Сколько времени сейчас? — спрашиваю. — Приблизительно час. — Черт, серьезно? — Ты спал чрезвычайно крепко. Такой сон явно был необходим. Полагаю, в последнее время ты спал не слишком хорошо. — Я никогда не сплю хорошо. — Но спал этой ночью, — отвечаешь с легким самодовольством. — Подозреваю, что мое присутствие как-то связано с этим. — Нет, скорее всего, это из-за потрясающего оргазма — должен добавить, что благодаря мне самому. — Следовательно, оргазм оказывает на тебя седативный эффект? — отвечаешь. — Это крайне интересно узнать. Кто-то должен сообщить Джеку. Учитывая, что я в состоянии доставить больше приятных ощущений, чем ты самостоятельно — можешь поверить мне на слово — возможно, он согласится нанять меня в качестве специалиста по гигиене труда, чтобы контролировать тебя в этом отношении. — Боже, заткнись. Ты абсолютно безумен. И я тоже. — Так и есть. Folie a deux*. _________________________________________________ Примечания * Folie a deux. — Французский термин для обозначения безумия на двоих. _________________________________________________ — Что-то вроде того, — я переворачиваюсь так, чтобы смотреть на потолок. Чувствую как подо мной поднимается и опускается твоя грудная клетка, и это ощущение почему-то успокаивает. Я завожу руку за голову, чтобы ты мог взяться за нее, твои длинные пальцы скользят по моим. — Итак… прошлая ночь, — наконец начинаю я (потому что было бы очень странно хотя бы не упомянуть об этом). — Это… хм. Это то, чем мы должны быть? Ну, то, о чем ты говоришь? Мягко, думаю я саркастично. Боже ж ты мой. — Вовсе нет, — отвечаешь, — чересчур торжественные разговоры о сексе, — (мне бы хотелось побороть желание хихикать, как Бивис и Батхед, всякий раз, когда я слышу, как ты говоришь слово «секс»), — придают интеллектуальный характер и таким образом лишают силы то, что лучше исследовать через телесный объектив, сквозь призму плоти и чувств. Все гедонистическое, любое плотское удовольствие в жизни, — (Господи, я краснею… блять), — должно быть прочувствовано и испытано, а не обсуждено. — О, — выдаю я (что, серьезно… на этом все?). Одной рукой гладишь меня по волосам, а другой — шуршишь газетой, и мне даже не нужно смотреть на тебя, чтобы понимать, что ты улыбаешься. Неловко кашляю. — Что ж, ладно, — говорю и добавляю: — Раз ты так говоришь. Несмотря на смутное ощущение выбитой почвы из-под ног (хотя в самом деле, чего я ожидал? Что у нас будут уютные фразочки типа «нет, сначала ты», «нет, ты»?), я все же не ощущаю себя проигнорированным. Честно говоря, даже испытываю некое облегчение, учитывая, насколько я ужасен даже в лучшие времена в подобных высокопарных разговорах. Не то чтобы я искренне верил, что ты позволишь мне так легко отделаться — разумеется, однажды ты упомянешь это (и могу представить, как много всего ты скажешь). Только ты ждешь своего часа. Ты сделаешь это, когда тебе будет удобно, и это будет совершено причудливым, абстрактным, макиавеллевским* способом, который взволнует меня, бросит в дрожь и абсолютно запутает мой мозг. По факту начало положено: ты отбрасываешь физический аспект, потому что он не столь интересен тебе, как психологический. Но черт с ним, я готов подыграть. Откидываю голову назад и закрываю глаза. _________________________________________________ Примечания * макиавеллевский способ — хитро, коварно, цинично. _________________________________________________ Заправляешь прядь волос за мое ухо. — Ты выглядишь невероятно задумчивым, — говоришь после паузы. — Узнаю этот взгляд: он делает тебя юным и наивным. Это довольно мило. — Фу, нет. Я выгляжу загадочно и круто. А ты описываешь меня, словно мне 12. — Совсем не так. Я нахожу этот контраст изумительным: наивный вид в сравнении с тем, что, я знаю, происходит тут, — касаешься моего лба. Вместо ответа я издаю хрюкающий звук, а затем поворачиваюсь на живот. Твой комментарий о гигиене труда напомнил мне о том переулке в ночь, когда ты вернулся, — как я призывал помощь с небес в лице Джека Кроуфорда, когда большинство людей заключали бы сделки с богом. К сожалению, я захожу слишком далеко и начинаю воображать, что происходило бы, если бы я кричал «Джек!» вместо «Боже!» во все критические и неподходящие моменты (включая — но не ограничиваясь ими — минуты сексуального наслаждения). — Что рассмешило тебя? — спрашиваешь ты. Открываю рот, но после мудро закрываю его. — Ничего. — Хм-м… — ты смотришь пристально. — Ты вспомнил что-то, что забавляет тебя. В конце концов я признаюсь тебе (правда, в моей голове это звучало менее странно), и ты выглядишь возмущенным. — Даже не шути с такими вещами, — произносишь. — За исключением бога, которому, полагаю, позволено вторгаться туда, где он не нужен, как он это делает всегда, единственное имя, что я разрешаю тебе выкрикивать в такие моменты, — мое. — Принято. Запоздало я добавляю (потому что, черт возьми, да): — С нетерпением жду этого. — Превосходно. Тем не менее я не удерживаюсь от экспериментального вскрика «О Джек! Джек!», и ты выглядишь так, словно теряешь волю к жизни. — Если ты продолжишь следовать этой довольно устрашающей линии поведения, — говоришь с притворной суровостью, — я запишу это и анонимно перешлю ФБР. Снова фыркаю: — Хорошо, я остановлюсь. — Отлично. Был бы признателен, если бы ты так и сделал. Представляю себе лицо Джека при прослушивании такого аудиофайла и едва не начинаю снова смеяться, поэтому откатываюсь подальше, чтобы скрыть это, и ложусь на спину. Ты вытягиваешься рядом со мной, длинный и гибкий, приподнимаешься на локте и подпираешь рукой подбородок. — Куда ты уходил сегодня утром? — В первую очередь я забрал свои вещи из отеля, — отвечаешь. Лениво проводишь пальцами по отметинам на моей шее, и я подаюсь ближе к твоим прикосновениям. — Очень приятно снова иметь свои книги. Бросаю взгляд на прикроватную тумбочку и, конечно же, там их целая куча. Верхняя переплетена в пыльную зеленую кожу, а на ее корешке — письмена средневекового стиля: Собрание сочинений Уиллэма Саксен-Кобург-Готского. — Выглядит невыносимо скучно, — комментирую я. — Это действительно не слишком вдохновляет, хотя некоторые его идеи о морали и гуманизме весьма интригуют. Я купил его у антиквара, пока был в отъезде, — наклоняешься и быстро целуешь мой лоб. — Я признаю, что прежде всего мой взгляд притянула комбинация твоего имени: «Уилл» и «Эм»*. _________________________________________________ Примечания * В оригинале Уиллэм — Wilham, то есть Ганнибал говорит о комбинации имени и фамилии Уилла — Will Graham. _________________________________________________ — Неужели? Я бы тоже мог скомбинировать твое имя. Могу звать тебя Гектором*. — Разумеется, можешь, но только не жди, что я откликнусь. — Ты должен быть доволен. Разве Гектор не был невероятно крут? Более впечатляющ, чем Уиллэм Секс-Кобург-Готический. — Он Саксен-Кобург-Готский, и хотя я убежден, что твое замечание абсолютно верно, ничто не заставит меня откликнуться на Гектора. _________________________________________________ Примечания * Под Гектором подразумевается троянский принц в древнегреческой мифологии. _________________________________________________ — Что ж, я рад, что ты воссоединился с Уиллэмом, но все равно не хочу, чтобы ты выходил. Боюсь, что кто-нибудь узнает тебя. — Никто не узнал меня. Я перенял другой акцент и воспользовался твоим набором для маскировки. Не забывай, что у меня значительный опыт в таких делах. Едва ли это первый раз, когда я «в бегах». — Даже если и так, — я раздраженно вздыхаю. — Может, нам лучше уйти отсюда? Найти другое место. — Конечно, мы можем это сделать. — Сначала мне нужно разобраться кое с чем… Видишь ли, я не могу просто уйти, это будет выглядеть странно. Люди заметят. Но, возможно, нам следует… Однажды. Может быть. — Как пожелаешь. Я снова замолкаю, кусая ногти. То, что я только что сказал тебе, навалилось на меня: если я сбегу с тобой — если действительно пойду на это — тогда что, блять, это всё будет значить? Какой будет наша жизнь? Более того, в какого человека я превращусь? И мне известно, что у тебя есть собственные планы (ты подбросил достаточно зашифрованных подсказок), так как же они вписываются в это? Знаю, что веду себя нелепо: конечно, мы не можем вечно оставаться здесь. В какой-то момент мне придется принять решение (и я уже знаю, каким оно будет). Просто… не сейчас. Ты внимательно наблюдаешь за моим лицом: естественно, ты сразу понял, о чем я думаю, откуда этот внезапный всплеск сомнения. — Нет нужды куда-то спешить, — наконец произносишь. — Да… — смотрю на тебя с безмолвной благодарностью. — А пока просто будь осторожен. — Я всегда исключительно осторожен. — Ты, кажется, забываешь, что Джек Кроуфорд — как в «О, Джек!» — практически по соседству. И это не как в прошлый раз. По факту — совсем не так, теперь я соучастник, — черт, неужели так и есть? — Боже, — едва слышно добавляю, когда до меня наконец доходит, — я не хочу в тюрьму. — Ты не окажешься там. — Ты не знаешь этого. Как ты можешь быть уверенным? Ты всегда говорил, что ты никогда не окажешься за решеткой, и посмотри, как все обернулось. — Если помнишь — а ты, разумеется, должен помнить, поскольку был там — я отправился туда по собственному выбору. — Неважно! Это нормально для тебя, все тебя боятся — они держат тебя в одиночной камере не из заботы о твоей безопасности, а для безопасности других. Как долго, по-твоему, продержусь там я? — Уилл… — Я из правоохранительных органов, и, по твоим словам, выгляжу на 12… — Уилл… — Господи, да меня убьют в первую же неделю. Кому-то придется вступиться за меня, чтобы этого не случилось. Я должен буду стать тюремной женой какого-нибудь жулика… — делаю паузу и всматриваюсь в тебя: — Ты смеешься? — Нет. — Ты смеешься! Смеешься! — Уилл, ты должен успокоиться. Ты не окажешься в тюрьме, я не допущу этого. — Ах да, я и забыл, какое влияние ты имеешь на окружного прокурора. Этот парень пиздец как обожает тебя. — Я не допущу этого, — повторяешь. — В том маловероятном случае, если меня поймают, я всем, кто захочет слушать, расскажу, что принуждал Уилла Грэма ко всему, заставлял его действовать против его воли. Если вообще хоть кто-то связывал тебя с этим, учитывая, что нет никакой возможности ретроспективно доказать, что я был здесь все это время. — Ага, да… А что мне делать, если тебя посадят? Если ты снова оставишь меня. Ты пристально смотришь на меня. — У меня нет намерений отправляться в тюрьму, — наконец говоришь. — И никаких других, которые могут привести к тому, что кто-то заберет тебя у меня, — твоя рука скользит по моей груди под тканью. — Прекрати, — сердито говорю. — Перестань задабривать меня. — Ты действительно хочешь, чтобы я перестал? К счастью, я избавлен от необходимости неловкого «нет, вообще-то, раз ты упомянул об этом… продолжай», так как звонит мой телефон (спасенный звонком*). — Джек! — восклицаю я, а ты притворяешься, будто шлепаешь меня по голове. _________________________________________________ Примечания * отсылка к ситкому «Спасенные звонком» (1989-1993) _________________________________________________ — Уилл, ты в порядке? — Спасибо, да. Все хорошо, — осознаю, что это правда — я в порядке — и улыбаюсь вопреки себе. — Что я могу сделать для тебя? — Ты в последнее время заходил на TattleCrime? Едва Джек произносит это, я больше не в порядке: мой желудок переворачивается ужасным, тошнотворным образом. Я бросаю быстрый взгляд на тебя панически широко раскрытыми глазами. — Нет, — слабо отвечаю. — Что случилось? — Эта сучка Фредди Лаундс выпустила номер с тобой. — А, ладно, — отвечаю почти весело (статус «в порядке» восстановлен). Я уж было подумал, что он собирается сказать что-то про тебя — обнаружение, слухи, догадки о следе, который помечен на карте. Неизменная многословная речь Фредди Лаундс в духе «какого хрена никто до сих пор не запер этого психопата?» находится довольно низко в списке моих приоритетов. — Все очень плохо, — раздражается Джек, как будто я недостаточно серьезно к этому отнесся. Почему он так взбешен? Это ведь не он — тот, которого, по мнению Фредди, следует связать и бросить в колодец (или другой подобный вариант… но не раньше чем ему вскроют череп, чтобы медицинская наука могла изучить его слетевший с катушек мозг). — Слушай, тебе, наверное, не следует читать это, но я просто хочу, чтобы ты знал, что я не воспринимаю это всерьез, — он делает паузу, прежде чем добавить: — Это не повлияет ни на что. — Спасибо. Я ценю это, Джек, — снова не могу удержаться от ухмылки, а ты закатываешь глаза. — Просто… будь осторожен, — отвечает Джек. Он больше ничего не говорит и после короткого молчания кладет трубку. Я кладу телефон на прикроватный столик и снова зарываюсь под твою руку. — Фредди Лаундс выпустила номер со мной, — говорю я. — Да? Как забавно. Мы должны почитать. — Почему? — Потому что будет интересно узнать, насколько близко она подошла к истине. Есть несколько вариантов истолкования твоей фразы, но ни один из них особо не привлекателен, поэтому в итоге я вообще ничего не отвечаю, а просто встаю, заворачиваюсь в шоковый плед (этот плед, как и вирус-уродец, превратился в вездесущий, но приемлемый раздражитель… у меня явно выраженные симптомы Стокгольмского синдрома) и шаркаю к ноуту. Жду, что ты последуешь за мной, но ты остаешься лежать. Фредди, очевидно, была достаточно напугана предупреждением Джека, чтобы не упоминать меня в своем первоначальном освещении убийства агентов, но на этот раз не проявила такой сдержанности. Волк в овечьей шкуре? — кричит заголовок с фотографией, на которой я выгляжу более маниакально, чем обычно. Закатываю глаза еще до прочтения статьи. Это в основном мешанина из стандартных выпадов, хотя и с драматическими приукрашиваниями: к примеру, она старательно подчеркивает, что пусть тебя и не нашли пока, но в последний раз видели со мной, твоим «известным компаньоном». Вывод, к которому она подводит читателей, очевиден, но она просто останавливается, не говоря ничего дельного (стыдобища… Первая поправка может поцеловать меня в задницу). С другой стороны, за некоторыми цитатами «эксклюзивного источника ФБР» о том, какой я жуткий и непредсказуемый, отчетливо слышен голос Сандерсона. Внезапно мне становится стыдно, что я смеялся над Джеком. Он позвонил и проявил солидарность, вряд ли кто-либо другой на его месте поступит так же. По привычке я просматриваю комментарии (там обычный раскол между «Гений! Дайте этому парню медаль!» и «Психопат! Бросьте его в колодец!») и уже собираюсь позвать тебя, чтобы рассказать о строчке «Грэм, который, по общему признанию, сыграл важную роль в задержании печально известного Чесапикского Потрошителя…», когда мой взгляд внезапно цепляет комментарий в самом низу, написанный знакомо кричащими заглавными буквами. Ощущаю, как холодок пробегает по коже, и мне даже не нужно смотреть на ник, чтобы знать, что я увижу «Манилоа». «ТИК-ТАК ТИК-ТАК МИСТЕР ГРЭМ. ГРЯДЕТ РАСПЛАТА. ТЫ И Я. СКОРО ТЫ УСЛЫШИШЬ ОБО МНЕ». Ох блять. — Посмотри на это! — ору я. — Что? — спокойно спрашиваешь ты, выходя из спальни и все еще держа в руках газету (подозреваю, что ты собираешь и каталогизируешь некоторые из наиболее ярких цитат о себе, чтобы припрятать в своем дворце памяти — без сомнения, для этого понадобится новое крыло, и оно уже в разработке). — Это он! — восклицаю, тыча пальцем в экран. Наклоняешься, чтобы прочитать, твоя рука на моем плече, и я невольно поворачиваю голову, чтобы приникнуть к ней. — Да, похоже на то, — говоришь в итоге. После паузы добавляешь: — Еще одно театрально кричащее сообщение. Как утомительно. — Это так. Определенно. — Я соглашусь: определенно. — Так ты не обеспокоен? — Нет, не особенно, и тебе не стоит, — подаешься вперед, чтобы перечитать послание. — Его зависимость от немощного красноречия поистине ужасна. Я избавлялся от людей по гораздо более слабым поводам. — Господи, ты непостижим. Ты взъерошиваешь мои волосы в чрезвычайно покровительственной манере: — Как и ты, мой дорогой Уилл. Я думал, ты будешь гораздо счастливее от этого, разве это не то, чего ты ждал? — Да, но… Но теперь все по-другому. Я хочу бездельничать с тобой без одежды на диване и не беспокоиться о том, что один из нас или оба будут убиты в переулке Мэттью Брауном. Бросаю на тебя хмурый взгляд, который должен быть нетерпеливым, но, вероятно, больше смахивает на скорбный и трагический. Ты просто глядишь на меня, выглядя (если это возможно) еще более сфинксоподобным и непроницаемым, чем обычно. — Это твое покерное лицо? — раздражаюсь я. — Возьми его с собой в Вегас. Ты можешь выиграть для нас достаточно денег, чтобы нанять охрану и действительно хорошего адвоката. Даже произнося это, я понимаю, что доли шутки в этой шутке мало… По крайней мере могу поспорить, что ты умеешь считать карты, как гребаный босс. — Ты способен справиться с этим, — весь твой ответ. Ты несколько самодовольно взмахиваешь рукой. — Я — более чем способен. — О да, потому что ранее тебе удалось так успешно справиться с ним. Ты хмуришься — излишне говорить, что ты ненавидишь, когда тебе напоминают об одном из тех редких случаев, когда кто-то брал над тобой верх. — Ну, если помнишь, — говоришь, — в тот раз у него было преимущество неожиданности, но теперь он его упустил, — язвительно улыбаешься. — Будь здравомыслящим. Даже я не мог предположить, что ты так усердно флиртовал с ним все время, чтобы заставить его действовать в своих интересах. — Я не флиртовал с ним, — протестую я. — Ну, по меньшей мере использовал свою чудовищную «силу убеждения». Нам следует называть это так? Знаешь ли, вообще-то это выражение звучит гораздо хуже — в нем заключено неудачное эвфемистическое свойство. Открываю рот, чтобы наорать на тебя, но ты непроницаемо продолжаешь: — Большинство людей обратились бы в суд и ходатайствовали о помиловании в ФБР. Но только не ты. Серьезно, Уилл, ты столь коварен. Должен признаться, что я часто развлекал себя, представляя, как ты без устали машешь ресницами Мэттью Брауну через решетку, чтобы отомстить ему. — О, ради… Ты выгибаешь бровь, не отводя взгляда: — Полагаю, ты заставил этот очаровательный синий комбинезон работать во всю мощь? Испытываю сильное искушение запустить в тебя кофейной кружкой, но сдерживаюсь, ведь ты не только поймаешь ее, но и бросишь назад (без сомнения, попав в голову и выведя меня из строя). — Иногда я тебя терпеть не могу, ты ведь понимаешь это? — говорю наконец. Одариваешь меня самой жуткой ухмылкой, а затем взглядом скользишь вниз и вверх по моему телу, от чего я краснею. — Но даже с таким привлекательным стимулом, — добавляешь, — мы видим, что в конечном счете он потерпел неудачу, и судьба заботливо заступилась за меня. — Ага, судьба. Ты почти ничего не делал. — Напротив, это произошло потому, что у меня был отряд маленьких нетерпеливых спасателей, которые трогательно стремились поверить мне, а не тебе, и прибежать ко мне на помощь. Как видишь, перехитрить меня невероятно трудно, даже тебе это никогда не удавалось полностью. — Господи, какой же ты тщеславный. Клинический и патологический нарцисс. Ты застраховал свое эго? Тебе приходится оплачивать сверхнормативный багаж каждый раз, когда ты покидаешь страну на самолете? Это даже мягко сказано: твое эго настолько огромно и всепоглощающе, что оно словно третий человек в этой квартире. Вероятно, мне стоило бы попросить его внести свой вклад в арендную плату. — Как это часто бывает, ты абсолютно прав, — самодовольно отвечаешь ты. — Мое эго неизбежно должно быть пропорционально размаху и широте моих многочисленных возможностей. Поэтому оно, естественно, несколько увеличено в размерах. Изучи своего Ницше, и ты увидишь, что это вполне разумная позиция. — Боже, им лучше не арестовывать тебя снова — придется предъявить обвинения вам обоим по отдельности и дать ему отдельную камеру. — Дорогой мой Уилл, ты ужасающе груб. — Ага, ну… съешь меня. Ты лишь довольно злобно улыбаешься, и в этот самый момент кто-то громко и нетерпеливо тарабанит в дверь. Я подпрыгиваю так резко, что едва не падаю с долбаного стула. Ты выглядишь так, словно все это чрезвычайно развлекает тебя. — Было бы исключительно великолепно, будь по ту сторону двери Мэттью Браун, — говоришь, — но, боюсь, не стоит на это надеяться. — Да, — слабо отвечаю. Ты ухмыляешься: — Мне открыть дверь? — Что? Нет! Боже. Я открою. Никто не должен знать, что ты здесь, помнишь? Я в лихорадочной спешке натягиваю джинсы и заменяю шоковый плед футболкой (эти вещи все еще лежат на софе со вчерашнего вечера, и я не могу не покраснеть при их виде), а стук раздается снова, громкий и настойчивый. Ты просто сидишь и наблюдаешь за мной с явным удовольствием. — Так тревожишься, — ты широко улыбаешься. — Не беспокойся, Уилл. Если ты окажешься в тюрьме, я обещаю, что обязательно буду навещать тебя. — Это не смешно. Что в этом веселого? Я открываю дверь. За ней стоит высокий худощавый мужчина, угловатый и бледный, будто бесплотный, со слегка выпуклыми глазами, одетый в выцветший комбинезон с логотипом агентства проката на нагрудном кармане. Он окидывает меня пристальным взглядом с головы до ног — ощущение, будто его выпученные глаза ползают по мне, — и я инстинктивно отодвигаюсь чуть дальше за дверь. — Мистер Грэм? — спрашивает он. — Вы Уилл Грэм? — Да, — я подумываю о том, чтобы резко спросить «а кто спрашивает?», но в конечном счете решаю этого не делать — нет смысла обороняться. — Управляющий домом послал меня проверить тебя, приятель. Слышал, что ты сдавал квартиру в субаренду. — Что? — тупо спрашиваю я. — Субаренда? Нет. Вовсе нет. Ни в коем случае, — я говорю так невероятно пылко, что не хватает только искреннего приветствия, за которым последует «Честь скаута, сэр! Боже, благослови Америку!» Господи, не переусердствуй, мысленно говорю себе. Он сверяется со своей стопкой бумаг, делая целое представление из облизывания большого пальца и усердного пролистывания каждой страницы. — Высокий темноволосый парень был замечен в помещении, — наконец говорит он, и я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Блять. Блять! Я немо смотрю на него. Как это произошло? — Ах, это? — заставляю говорить себя как можно небрежнее. — Это мог быть мой дядя. Но он уехал на прошлой неделе, вернулся в Европу. — Не возражаете, если я зайду посмотрю? — У вас есть документы? Он роется в кармане и достает несколько штук. Черт. — Ладно, — неохотно соглашаюсь. — Но вы же в курсе, что вам нельзя заходить в чей-то дом без уведомления за 24 часа до этого? Так что… — (так что отвали). Он смотрит на отметины на моей шее и ухмыляется: — В чем дело, приятель? Я что-то прервал? Ухватываюсь за это почти с благодарностью. — Да, вообще-то. Моя девушка приехала из другого города, так что, ну знаешь же… — я машу рукой, пытаясь поддержать нечто вроде дерьмового мачо-братства, но мне слишком не терпится избавиться от него. Я почти наверняка выгляжу чудаковато, так что, вероятно, он думает, что моя девушка надувная, стерильно чистая и только что доставлена из другого города в картонной коробке. — Да-да, я понял, брат, — он бросает на меня пугающе зловещий взгляд, и я еще больше съеживаюсь за дверью. — Тогда завтра, — он больше ничего не говорит, просто пялится на меня, и в конце концов я не выдерживаю и захлопываю дверь перед его носом. Возвращаюсь в гостиную и провожу рукой по волосам. Отстраненно замечаю свое отражение в окне: они теперь стоят дыбом, словно меня ударило током. А ты просто развалился на диване и выглядишь совершенно беззаботно. — Черт. Черт! Кто-то знает, что ты здесь! — Напротив, они точно не знают, — спокойно реагируешь. — Они подозревают что кто-то есть, да, но не кто именно. Если бы было иначе, то все здание уже кишело бы сотрудниками ФБР. Это бесспорная истина, но все равно мне не нравится происходящее. — Что-то не так, — с тревогой говорю я. — Точно. В этом нет смысла. Как кто-то мог сообщить, что видел тебя? — Возможно, твой сосед? — Что? Мистер Хавершам? Нет. Быть не может. — Да, я склонен согласиться. Похоже, он слишком любит тебя для такого. — Думаешь, это как-то связано с тем интернет-сообщением? — Не имею представления, — отвечаешь, — но было бы занимательно узнать это. — Как, блять, кто-то мог узнать? Ты практически не покидал квартиру. Ты почти не покидал это кресло. — Или, если уж на то пошло, этот диван, — невинно добавляешь. — Это не смешно, — я рассеянно потираю отметины на шее, на этот раз скорее со страхом, чем с удовлетворением. Черт, я должен найти что-нибудь, чтобы прикрыть их прежде, чем кто-нибудь еще обратит внимание на них. — Тебе следовало наложить холодный компресс этим утром, — говоришь ты. — Это разрушило бы кровяные сгустки и уменьшило опухоль. Разумеется, теперь уже слишком поздно, — ты выглядишь отвратительно самодовольным. — Отлично, спасибо, — отвечаю. — Благодарю за столь бессмысленный совет. Падаю рядом с тобой на диван, и ты прижимаешь меня к своей груди и обнимаешь. — Неужели совершенно бессмысленный? — мурчишь мне в макушку. — Я уверен, что это принесет большую пользу в ближайшем будущем. Я чувствую, что начинаю краснеть, и зарываюсь лицом в твое плечо, чтобы скрыть это. — Нам пора уходить, — говорю. — Завтра, и как можно скорее. Мы должны поехать в отель… где-нибудь за пределами города. — Конечно, как пожелаешь. — Ты иди первым, встретимся там позже. Я не хочу, чтобы нас видели вместе. — Естественно. Хотя я бы посоветовал тебе подольше задержаться — если ты покинешь квартиру сразу после проверки, это будет выглядеть подозрительно. — Да… хорошо. Но тебе нужно найти что-то завтра. Тогда тебя здесь не будет, когда этот парень вернется. Я снова начинаю кусать ногти, встревоженно и раздраженно, и лишь позже осознаю, что другой рукой вцепился в твою рубашку. На самом деле я знаю, что самым разумным для тебя было бы уйти, пока я здесь (просто уйти, и точка), но об этом не может быть и речи, и я отбрасываю эту мысль, едва она возникает. Потому что все это точно так же, как раньше, как в ту ночь на скале, как было всегда: мы тонем или плывем вместе. — Полагаю, что именно присутствие твоего огромного эго подняло среди них тревогу, — сокрушенно говорю. — Печальная ирония, учитывая, что я даже не взял с тебя плату. — Ты просто смешной мальчишка. — А ты смешной нарцисс. — Негодник. — Старик. — Если я старик, — говоришь, — то это делает тебя кем-то наподобие катамита*, хотя, по общему признанию, довольно пожилым. Мне придется начать называть тебя Ганимедом. Или ты предпочитаешь латинский эквивалент? _________________________________________________ Примечания Катамит — в древней Греции и Риме это был мальчик-спутник мужчины, обычно состоявший с ним в сексуальных отношениях. Слово «катамит» — латинизированная форма имени Ганимед, которое стало нарицательным для подобного рода отношений. _________________________________________________ — Хрень. Ты не посмеешь. Ты снова покровительственно ерошишь мои волосы. — Не будь столь печален, Уилл, твои мучения преждевременны. У нас есть план, и в данной ситуации нет ничего такого, что нельзя было бы исправить или заслуживало бы серьезной тревоги. — Полагаю, так. — Ну, ты можешь полагать, но не я. Моя позиция основана на тщательном и беспристрастном рассмотрении фактов. Я вздыхаю и смотрю прямо на стену перед собой. Там есть пятно от сырости, напоминающее мне очертания Калифорнии. Ты перестаешь трепать мои волосы, но держишь руку на моей голове, и вес твоей ладони странным образом успокаивает. — Останься со мной, — резко выдыхаю я. — Когда? Всегда. — Сегодня. — Конечно. Я думал, мы только что договорились об этом, — ты отцепляешь мои пальцы от своей рубашки один за другим, затем берешь мою руку, изучая ее, словно какой-то интереснейший заморский артефакт. — И многие ночи впоследствии. Ты уже осознал, что от меня не столь легко отделаться. Но тебя легко потерять из виду, думаю я. Ох блять, я столько всего могу потерять: жизнь, свободу, разум. Самоощущение. Тебя. Что я буду делать, если потеряю вторую половину своего уравнения? Что будешь делать ты? Черт, я слишком остро реагирую, да? В конце-то концов ничего не произошло на самом деле. Практически ничего. Какой-то сверхправедный мудак сообщил мне в арендное агентство и Мэттью Браун оставил лишь очередное из своих многочисленных дебильных посланий. Ты не обеспокоен (но тебя никогда ничто не беспокоит). Все нормально. Разве нет? Все в порядке. Но ничего особо хорошего в этом нет. Потому что я в глубине души знаю, что это не так. — Я вижу, чем ты недоволен, — говоришь, — и учитывая все, с чем ты имел дело последние несколько месяцев, неудивительно, что твои ресурсы иссякают. Утешь себя тем, что теперь у тебя есть значительное преимущество, которого не было ранее. — Какое? — Ну очевидно, у тебя есть я. Я собираюсь использовать это довольно избитое выражение «сила в количестве» — потому что теперь нас двое. — Нас всегда было двое. — Да, но мы не всегда наслаждались нашим нынешним уровнем сотрудничества. — Хм, — рассеянно говорю я. Я хочу сказать тебе, что это не совсем утешительно, потому что больше всего меня беспокоит тот факт, что теперь я должен заботиться еще и о твоем благополучии, а не только о своем. Но я не знаю, как сказать тебе это, чтобы оно не прозвучало ужасно сентиментально (и в любом случае ты, вероятно, просто оскорбишься на то, что я, похоже, ставлю под сомнение твой статус неприступного крутого парня). Вместо этого я убираю голову с твоего плеча и выпрямляюсь. — Все будет хорошо, — ты говоришь так, будто мы обсуждаем продление ипотеки. — Ага, — неопределенно бормочу я. Я хочу как-то прикоснуться к тебе, но не могу набраться достаточно смелости, чтобы начать это (что на самом деле чертовски смешно… учитывая то, что я делал перед тобой на этом самом месте менее 24 часов назад, все ставки должны быть официально отменены). Я смущенно откашливаюсь и меняю свое положение. Подтягиваю колени к подбородку, затем обхватываю их руками, затем отказываюсь от всего и ставлю ноги обратно на пол. Не могу перестать смотреть на твои губы и наконец поднимаю взгляд и вижу, что ты точно так же смотришь на мои. Позже мы одновременно поднимаем глаза, и наши взгляды встречаются. — Пожалуйста, — слышу я свой голос. — Иди сюда, Уилл, — мягко говоришь ты. — Ты знаешь, что можешь получить это, тебе не нужно просить. Кладешь руку на мой затылок, чтобы притянуть меня к себе, и я не удерживаюсь от стона, потому что мне это так нужно, и я до сих пор не могу поверить, что мне можно. Мы переплетаемся так естественно и легко, будто делали это годами (будто всегда делали это и больше ничего другого), и хотя поцелуй глубокий, медленный и нежный - никакой неистовой настойчивости прошлой ночи - страстная искренность была той же самой. Ощущения прикосновения твоего языка к моему так невероятно, что я беспомощно выгибаюсь навстречу к тебе, временами всхлипывая от потери контакта, когда ты отстраняешься, чтобы провести губами по моим скулам, векам, лбу. Твои прикосновения столь невероятно легки, словно касания ресниц. Ты все время шепчешь мое имя, тихо и ритмично: — Уилл... Уилл... Уилл... Одна твоя рука гладит мою щеку, другая скользит вверх и вниз по спине, иногда поднимаясь выше, чтобы погладить нежную кожу за ухом или просунуть пальцы под ворот. Господи, как прекрасно лежать вот так в твоих объятиях. Это ощущение всего, когда-либо ощущавшегося, но при этом не похоже ни на что. Я прижимаюсь к тебе, жажду как можно большего контакта, отчаянно хочу быть ближе к тебе, и ты, похоже, инстинктивно понимаешь, в чем я нуждаюсь, и обвиваешь мою спину, крепко сжимая меня - так крепко, что становится больно, но этого все равно недостаточно. Твои губы так приятно касаются моих, твой рот такой теплый, твое тело горячее, твердое и подталкивающее к действиям, и я цепляюсь за тебя обеими руками, будто ты единственный спасательный круг в бездне. Боже, я хочу, чтобы ты понял. Пожалуйста, услышь это, пожалуйста, узнай. И в каждое движение, в каждый вдох, в каждый выдох я отчаянно вливаю все, что не могу сказать вслух: Ты нужен мне. Не покидай меня. Ты пугаешь меня. Я сам себя пугаю. Я хочу защитить нас, и я боюсь, что не смогу. Я хочу, чтобы мы остались, и хочу, чтобы ушли. Я хочу узнать тебя, но не знаю как. Я хочу быть уверенным. Я хочу слишком многого. Я просто хочу тебя. Я хочу тебя, хочу тебя, хочу тебя все время. И я знаю, что не должен, но хочу.
