Ich und mein Holz

      Рождественские каникулы были в самом разгаре. Почти все студенты разъехались по домам, чтобы повидаться с родными и отметить праздник в кругу семьи, лишь единицы остались в замке. Среди этих «единиц» был и Ник, впрочем, он всегда отмечал Рождество в Хогвартсе, и желания хотя бы в этом году недельку погостить в родительском доме у него не возникало. Он очень удивился, узнав, что и Оливер на все каникулы остаётся в школе. Немец догадывался, что Вуд не едет домой, только чтобы провести время с ним, и испытывал тайное удовольствие от осознания этого. Конечно, он сделал вид, что злится, попытался отговорить Оливера, но в глубине души он знал, что слова его ничего не изменят, и от этого ему только приятнее было их произносить.       По вечерам гостиная Гриффиндора обычно пустовала, поэтому ничто не мешало Нику проводить обещанные Вуду импровизированные уроки поцелуев, но сегодня здесь было людно и даже шумно. Гарри о чём-то громко спорил со своими друзьями (кажется, дело касалось подаренной Поттеру метлы), и третьекурсники никак не хотели отправляться в спальни, к великой досаде Оливера с Ником, которые сидели перед камином по разным концам небольшого бордового диванчика и украдкой переглядывались, совсем как заговорщики. Было уже около одиннадцати часов вечера, но шумная троица продолжала дискутировать, упорно не замечая устремлённого на них грозного взгляда Кернера. Вуд от скуки начал потихоньку вникать в суть спора, и суть эта ему совсем не понравилась. Гермиона настойчиво доказывала младшему брату Фреда и Джорджа (Оливер точно не помнил, как его зовут), что метлу необходимо отнести МакГонагалл для проверки, и что аноним, раскошелившийся на «Молнию», наверняка наложил на неё какое-нибудь проклятие. Уизли отвечал подруге, что у неё паранойя и ей везде мерещится Сириус Блэк. Вуд разделял его мнение. Поттеру досталась поистине великолепная метла. Даже не просто великолепная, а самая лучшая! Это приобретение в разы увеличивало их шансы одержать победу над Когтевраном, и капитан искренне полагал, что никто Гарри с помощью метлы убить не пытается, да и вообще дарёному коню в зубы не смотрят.       Внимание Вуда к этой словесной баталии ещё сильнее рассердило Ника. Он, насупленный, сидел, скрестив руки на груди, и мрачно глядел вокруг себя, едва удерживаясь от соблазна криком разогнать спорщиков. У рыжего третьекурсника явно заканчивались аргументы, и он беспомощно смотрел по сторонам в поисках поддержки, но вместо неё наткнулся вдруг на тяжёлый взгляд немца. Мальчик испуганно захлопал глазами, пробубнил что-то, обращаясь к Гарри, и все трое, наконец, поднялись с кресел и направились в сторону лестниц. Когда сверху донёсся звук хлопнувшей двери, Ник со вздохом облегчения и счастливым «Endlich!»* откинулся на спинку дивана. К нему потихоньку возвращалось то лукаво-игривое настроение, с каким обыкновенно проходили его «уроки», и он, придвинувшись к Вуду поближе, шутливо поинтересовался: – Ну-с, чем займёмся теперь?       Оливер усмехнулся, лениво, с видимым наслаждением потянулся к нему и прижался губами к самому краешку его рта. Этот «урок» был далеко не первый, и Вуд уже научился скрывать смущение за решительностью. – Боже, да даже бабушка целует меня менее целомудренно, чем ты! – воскликнул Ник с озорным блеском в глазах. – Ты целуешь меня не в лоб, не в щёку, а в губы! Почувствуй это! Почувствуй, наконец, что это не дружеский поцелуй. Или, может быть, ты стесняешься, потому что я парень? – добавил он, вопросительно изогнув бровь.       Конечно, это была хитрая и коварная уловка. Такие фразы действовали на Вуда, как красная тряпка на быка, Ник хорошо это выучил. Оливер со свойственной всем молодым людям горячностью спешил доказать, что он взрослый и что поцелуи – даже самые страстные – не могут его смутить. Он требовательно, жадно бросался целовать немца в призывно раскрытые губы, запустив руку в светлые пряди его волос. Запала Вуду хватало ненадолго, и Ник с удовольствием брал инициативу на себя. Он медленно, тягуче начинал терзать особенно чувствительные сейчас, припухшие и ярко-алые от поцелуев губы. В буйном порыве страсти Кернер обхватывал их своими губами, сминал, чуть прикусывал, не больно, но весьма ощутимо, заставляя Оливера коротко, несдержанно вздыхать. Ник и сам не заметил, как оторвался от губ и начал так же чувственно и неспешно покрывать поцелуями его подбородок и упрямую линию челюсти, спускаясь к шее. Его влажный, безумно горячий язык коснулся кадыка, и Оливер почувствовал жаркое дыхание на своей коже. Вуд сходил с ума от новых, невероятных ощущений и бессознательно откидывал назад голову, подставляя шею под пьяняще жаркие поцелуи. Рука Ника твёрдо легла на самый центр его неистово вздымавшейся груди, где за тонким слоем кожи и рёбрами отчаянно, бешено билось его растревоженное сердце. Он старался дышать реже, глубже, боясь, что всё это может закончиться, если Ник проснётся, опомнится от этой внезапно охватившей его страсти, но немец продолжал свои чувственные, откровенные ласки. Жар пламени ярко горевшего камина, близость, покорность Оливера действовали на него, словно дурман, окутывая белой пеленой его сознание, не позволяя ни на чём сосредоточиться. Рука, так трепетно ловившая удары Оливерова сердца, машинально дёрнулась к вороту его рубашки и начала спешно выдёргивать верхние пуговицы из петелек. Почувствовав, что ловкие, цепкие пальцы справились уже с половиной пуговиц, Вуд расправил плечи и подался вперёд, заставляя рубашку красиво, широко разойтись на его груди. Ему всё труднее и труднее становилось игнорировать нарастание тянущего, пульсирующего ощущения в паху, и он едва сдерживался, чтобы не начать унимать его. Влажные, мягкие губы Ника нежно коснулись ямочки между ключиц, и Оливер не смог удержать глухой, сдавленный стон. И этот-то стон обрушился на голову Кернера, как гром с ясного неба. Он резко, почти испуганно отпрянул от Вуда и с растерянностью поглядел на него. Оливер полулежал на бархатном диванчике с расстёгнутой до середины рубашкой и запрокинутой головой. Его веки с длинными, дрожащими ресницами были прикрыты, а по щекам разливался жгучий румянец. Только теперь Ник с пугающей ясностью увидел, насколько сильно Оливер был возбуждён. Вуд приподнял голову и вопросительно-выжидающе посмотрел на него. Кляня свою несдержанность, Кернер поспешно отвёл взгляд от этой вызывающей картины и виновато, с явной неохотой проговорил: – Прости меня, Оливер, я так увлёкся. Нам нужно… нужно остановится прямо сейчас.       Он вновь поднял глаза на Вуда, вгляделся в его красивое, освещённое мягкими отблесками огня лицо, и, устало прикрыв глаза, покачал головой. Каким низким, гадким, пошлым представлялся теперь ему его поступок! Как мог он позволить себе так беспечно играть с невинностью и наивной пылкостью Оливера! Всё случилось невольно, спонтанно, но Ник всё равно не мог превозмочь чувства вины за то, что он без колебаний поддался мимолётному порыву, ни на секунду не задумавшись о последствиях. Немец неожиданно для себя понял, что ощущает над собою груз ответственности за Оливера. В своём решении он был непреклонен и твёрд: ещё рано, ещё не время.       Оливер боялся и ждал этих слов. Он отчаянно надеялся, что не услышит их, но теперь всё было сказано, и обманчивая иллюзия, которой он тешил себя, рассыпалась в прах. Ему хотелось разозлиться, вспылить из-за неожиданно больно кольнувшей сердце обиды, но он сдержался. Непонятно откуда взявшийся холодок вдруг пробежался по коже его открытой груди, и Оливер почувствовал себя невероятно уязвимым, незащищённым. Он стыдливо запахнул рубашку, порывисто вскочил с дивана и, не проронив ни слова, отправился в спальню. Ник пошёл было за ним, но на полпути одумался и вернулся к камину. Оливера сейчас нужно было оставить одного хотя бы на некоторое время, он как нельзя лучше это понимал.       Кернер присел на корточки у камина и, сам не зная зачем, снял с кованой подставки длинную кочергу и начал шебуршить прогоревшие, покрытые белёсым пеплом поленья. Деревяшки с глухим поскрипыванием ломались под кочергой, рассыпаясь на крохотные угольки, объятые багровым жаром. Когда Ник осторожно постукивал по ним, они вспыхивали, словно недовольные тем, что их растормошили, и пускали вверх красные искорки, которые, поднявшись, оседали на закоптелой стенке камина красивыми тлеющими узорами. Ник смотрел на них и думал об Оливере. «И чего я разнервничался? Зачем так резко отшатнулся? Наверное, даже напугал его, – немец досадливо поморщился от этой мысли. – Мог же просто аккуратно отстраниться! Мог же свести всё к какой-нибудь дурацкой шутке а-ля «Продолжение следует», улыбнуться, поцеловать его в щёку. Он бы понял, что всё произошедшее было несерьёзно, что ещё рано думать об этом. Он бы непременно всё понял! А теперь… А теперь он, огорчённый и растерянный, лежит у себя на постели и наверняка, как и я, всё ещё чувствует это».       Под «этим» Ник подразумевал тот животрепещущий, будоражащий жар, который так внезапно вспыхнул в них обоих. Он словно бы до сих пор чувствовал быстрый стук сердца под своей ладонью, словно бы слышал тот самый приглушённый стон, так отчётливо прозвучавший в уютной тишине гостиной. «Дурак! – обозлился Ник. – Ну чего тебе стоило держать себя в руках!»       Однако в ту самую минуту сохранение самообладания не то что требовало от него усилий, оно было невозможным для него, но он постыдился бы признаться в этом. Никогда прежде Ник не отказывал себе в продолжении, которое следовало за жаркими поцелуями, потому что для того не было никаких моральных препятствий. Его мало интересовали чувства партнёров, и их неопытность никогда его не смущала. Какая разница, что человек, который по глупости и незрелости ведёт себя с ним так развратно, потом будет испытывать стыд и раскаяние? Это не его забота. Это его не касается. Каким бы отвратительно эгоистичным показался он сам себе, если бы припомнил все свои похождения теперь, когда он чувствовал острую потребность оберегать Вуда от своего же дурного влияния.       Ник ещё немного посмотрел на тлеющие в камине головешки, ощущая на лице и шее исходящий от них жар, и повесил обратно кочергу, отряхнув ладони от сажи, в которой почему-то оказалась вымазана её ручка. Он встал и с тяжёлым сердцем пошёл наверх.       В спальне было темно, но Кернер сразу заметил, что полог над кроватью Оливера плотно задёрнут. Он тихонько, стараясь не шуметь, подошёл поближе и чуть отвёл тяжёлую бархатную штору. Вуд лежал на постели, натянув на себя одеяло так высоко, что из-под него виднелась одна лишь макушка. Кровать тихо скрипнула, когда Ник присел на краешек. Он стал прислушиваться: Оливер дышал ровно и медленно, но, несмотря на это, немец готов был поклясться, что Вуд не спит. Так оно и было. Когда Ник склонился к нему и осторожно потянул одеяло, чтобы увидеть его лицо, он сердито взбрыкнул ногами и укрылся с головой, как обиженный ребёнок. Кернер улыбнулся этому детскому, наивно-честному выражению обиды. Таким ничтожным показалось ему то, что он испытал в гостиной, в сравнении с чистым, тёплым чувством, переполнявшим его сердце теперь, когда он смотрел на закутавшегося в одеяло Вуда. Ник, не долго думая, сгрёб обиженного в охапку вместе с одеялом, обнял и прошептал, уткнувшись куда-то ему в спину: – Это не значит, что я не хочу. Просто нужно немного подождать...