Ich und mein Holz

      До рождественских каникул оставалась ровно неделя. Все важные работы были сданы, зимняя сессия с горем пополам закрыта, и студенты пребывали в том ленивом, празднично приподнятом настроении, которое бывает у человека в последний рабочий день перед долгожданным и, несомненно, заслуженным отпуском. Это настроение передавалось и учителям. Все важные темы были пройдены в спешном порядке ещё на прошлой неделе, и теперь уроки проходили шумно и весело. Профессора ходили по кабинетам, надолго оставляя студентов без надзора, пили чай, оживлённо беседовали с коллегами или с парочкой старшекурсников, а остальная часть класса, не вовлечённая в разговор, была предоставлена сама себе. По классным комнатам в беспорядке летали разноцветные самолётики с пожеланиями, в коридоре то и дело возникала наколдованная кем-то тучка, из которой шёл белый пушистый снежок, а потолок кабинета ЗОТИ с лёгкой руки одной семикурсницы за ночь и вовсе полностью зарос омелой, заставив опоздавшего на первый урок Люпина слегка смутиться и покраснеть.       К несчастью для учеников, не все профессора поддались магии Рождества. Мрачное подземелье Снейпа оставалось таким же мрачным, как и всегда, но в сравнении со светлой, праздничной атмосферой, царившей в замке, казалось ещё более зловещим. Студенты с некоторой опаской спускались в кабинет Зельеварения и вели себя гораздо тише, стараясь не нарушать хрупкое душевное равновесие профессора, но далеко не всем это удавалось. Снейп единственный из учителей распланировал занятия вплоть до последнего учебного дня, не допуская на своих уроках предпраздничного безделья, за что близнецы Уизли прозвали его «Похитителем Рождества». В последнюю неделю профессор и впрямь сделался угрюм и чрезвычайно раздражителен, отчего страдали абсолютно все (наказания и штрафные баллы не обошли стороной даже слизеринцев).       Ник сидел на Зельеварении и задумчиво вертел в руке крошечный пинцет с гирькой для весов. Его «Напиток живой смерти» был уже почти готов, и он позволил себе отвлечься на несколько минут от бурно кипящего котла. «Правильно ли я поступаю?» – мысленно спрашивал он сам себя. Конечно, Ник имел в виду своё поведение после того совершенно неожиданного для обоих поцелуя, который перевернул их с Оливером отношения сверх на голову. Кернер поклялся себе, что ни единым словом, ни единым жестом не повлияет на решение Вуда, но время шло, а Оливер всё никак не мог осмелиться поговорить с ним, и он продолжал ждать, хотя терпение его было уже на исходе. Для себя Ник давно всё решил: он страстно желал быть с Оливером, с этим кротким, серьёзным и безукоризненно честным Оливером, который со своей безумной любовью к квиддичу, со всеми капитанскими замашками так чертовски нравился ему. «Уже прошёл целый месяц… Неужели ему так сложно разобраться в произошедшем? – нетерпеливо думал Ник. – А вдруг я жесток? Вдруг я мучаю его своим бездействием? Может, стоило ему признаться ещё тогда? Но это было бы подло». Кернер прекрасно понимал, что делать этого ни тогда, ни теперь не стоило. Признание просто вынудило бы Оливера решать быстро, необдуманно, и это-то, наверное, и погубило бы их дружбу совсем. Бездействие казалось лучшим из возможных вариантов. Но теперь, когда прошло столько времени, Ник начинал сомневаться. Его ужасала мысль о том, что Оливер мог просто забыть. «Может, я один мучаюсь, а тот поцелуй сразу же стёрся из его памяти!» – порой отчаянно восклицал он про себя, лёжа на постели и проклиная бессонницу. Но следующим утром на тренировке он тут же утешался, ловя на себе взгляд печальных карих глаз. «Нет, не может быть, чтобы он забыл…»       Приближение Рождества, которое всегда обещает исполнение самых заветных желаний, лишь дразнило Ника. Его нетерпение разгоралось с каждым днём всё больше, он с тоской думал о том, что они так и не поговорят до Рождества, глядя на подарок, который он приготовил для Оливера, – красивые вратарские перчатки из тонко выделанной драконьей кожи. Каждую ночь перед тем, как заснуть, Ник живо и ярко представлял себе их примирение. Эти видения были настолько реальны, продуманы до мельчайших подробностей, что он почти верил в них, находясь в пограничном между сном и явью состоянии. Вот снег, тихо падающий за окном, испещрённым морозными узорами, вот пылающий камин, вот раскидистая, украшенная разноцветными огнями ель, а вот он нежно целует Оливера, обхватив ладонями его залитое краской смущения лицо. Ник почти чувствовал свежий запах хвои, касание тёплых губ… – Scheiβe!*       Из размышлений Ника выдернул короткий булькающий звук упавшей в котёл гирьки. Он кинул молниеносный взгляд на преподавательский стол, желая убедиться, что его оплошность осталась незамеченной, но Снейпа там не было. Кернер удивился своей везучести и начал, торопясь и беззвучно ругаясь, шарить ложкой по дну котла в поисках гирьки. Отыскав, наконец, утопленницу он с радостью заядлого рыбака, поймавшего увесистую форель, гордо поднял свой «улов» на ложке и тут же подцепил пинцетом. Но радоваться ему оставалось совсем недолго… Ровно столько, сколько потребовалось бы, чтобы развернуться и увидеть горящий негодованием взор Снейпа, который вот уже три минуты стоял у него за спиной и с закипающей яростью наблюдал за этой ловлей…

***

      В наказание за «витание в облаках» и «рано начавшиеся каникулы», Ник должен был убирать класс Зельеварения после занятий (конечно, без помощи магии). «Что ж, по крайней мере, не тухлых флоббер-червей перебирать», – философски рассудил он, подходя к назначенному времени к двери кабинета. Он хотел было постучаться, но дверь отворилась сама, и навстречу ему вышел Снейп. – С удовольствием понаблюдал бы за вашей работой, но, к сожалению, у меня есть дела, – с неприятной, ехидной усмешкой на губах сказал профессор. – Я вернусь через полтора часа, и чтоб к моему приходу класс был вычищен, – он ещё раз оглянулся на дверь, хмыкнул и добавил: – Впрочем, вдвоём вы управитесь и за час.       Ник, озадаченный словом «вдвоём», вошёл в кабинет, и его взору предстала презабавнейшая картина: какой-то старшеклассник, сидящий к нему спиной, корячился и ползал по полу с тряпкой в руках, явно не совсем понимая, что он на самом деле должен с ней делать. Тряпка была совсем плохо выжата, и вода с неё, смешиваясь с пылью, заливала пол, но парень отчаянно старался делать вид, что оно так и было задумано. «Вот она, жертва чистящих заклинаний!» – весело подумал Ник, неожиданно понимая, почему наказание, которое, в сущности, и не было таким уж тяжёлым, казалось ученикам, выросшим в магических семьях, лютой и жуткой карой. Сам он (благодаря ценнейшим жизненным урокам бабушки) умел делать по дому практически всё, правда, не слишком хорошо, но и не настолько плохо, чтобы было стыдно за свою работу. Поэтому он несколько надменно посмотрел на спину маячившего перед ним старшекурсника (спина эта, между прочим, показалась ему смутно знакомой) и сказал с лёгкой усмешкой в голосе: – Вот уж не думал, что у меня будут помощники.       Старшекурсник вздрогнул от неожиданности – он и не подозревал, что в комнате кроме него ещё кто-то был, он так старательно и сосредоточенно возил тряпкой по полу, что только теперь заметил вошедшего. Он беспокойно обернулся на звук голоса, и сердце Ника вздрогнуло и болезненно сжалось в груди: это был он. Оливер Вуд смотрел на него своими удивлёнными и испуганными глазами. Ник почувствовал, как кровь мгновенно прилила к его лицу и так же быстро схлынула. «Наверное, я тоже сейчас выгляжу испуганным, – думал он. – Нужно взять себя в руки». Успокоиться оказалось на удивление легко, как только Кернер ясно осознал, что находится в самом выгодном положении. Во всём этом калейдоскопе случайных совпадений, по вине которых они оказались в мрачном, душном классе вдвоём, он вдруг увидел провидение, некую высшую силу, которая, по-видимому, не меньше него желала разрешения их с Оливером проблемы. «Может, рождественские чудеса всё же существуют? Ну же, Оливер, не трусь! Сейчас или никогда!»       Но Вуд молчал, и тишина, повисшая между ними, казалась почти материальной. Если бы Оливер сказал хоть одно единственное слово, она бы разлетелась вдребезги, взорвалась, исчезла бы навсегда, но он всё молчал. Ник смотрел на него сперва с затаённой надеждой, но спустя минуту молчание Оливера неожиданной, резкой болью отозвалось внутри, и во взгляде немца мелькнула почти что злоба. «Что же ты делаешь, Вуд!» – хотелось крикнуть ему, но он, из последних сил сохраняя самообладание, с деланным равнодушием взял стоящую в углу кабинета швабру и принялся за работу.       Оливеру было по-настоящему страшно, он чувствовал, что попал в западню, в ловушку, из которой ему не выбраться. В резких, отрывистых движениях Ника он ощущал раздражение и досаду, коих он сам был причиной. Немой упрёк, повисший в воздухе, накалял и без того напряжённую атмосферу до предела, но они продолжали убираться в этом проклятом классе Зельеварения, который Оливер теперь ненавидел до безумия. Ему отчего то противно стало наводить здесь порядок, он хотел разбить все эти банки, склянки, флакончики на мелкие кусочки, чтобы их содержимое разлилось по полу и смешалось в едкую, мерзкую жижу, он хотел опрокинуть стоящие у стен стеллажи, смести с преподавательского стола свитки, перья, чернильницу и убежать от этой давящей духоты. В кабинете и впрямь было нечем дышать – огонь в каминах подземелья поддерживался почти постоянно. Оливеру было дурно и тошно, почти как в то самое утро…       Несмотря на всю бурю эмоций, бушевавшую у него душе, он, сохраняя внешнее спокойствие, продолжал аккуратно расставлять по полкам ингредиенты снадобий. Стеклянные пробирки на подставке зазвенели, стукаясь друг об дружку, из-за дрожи в его руках. Он поставил подставку обратно на стол, вытянул руки перед собой и как-то отрешённо посмотрел на свои трясущиеся пальцы. Оливер сжимал кулаки, стараясь унять дрожь, но это не помогало, тогда он схватился за швабру и начал резкими, быстрыми движениями мыть уже вымытый пол. Ник с невыразимой грустью в глазах наблюдал за ним, ловя на его лице следы напряжённой внутренней борьбы, но, как ни старался, не мог удержать себя от невольного любования им.       О, Оливер был великолепен в этот миг. Тяжело дышащий, раскрасневшийся от работы и жара каминного пламени, он никогда ещё не выглядел более привлекательным. Рукава его рубашки были по локоть засучены, галстук совсем распущен, а из-за широко раскрытого ворота взору Ника открывались ключицы и напряжённые мышцы шеи. Вуд заметил испытующий взгляд немца, и что-то перевернулось у него внутри. – Я давно должен был извиниться перед тобой, – тихо начал он. – Я так виноват… – Да, виноват, – с неожиданной обидой в голосе проговорил Кернер. – Виноват за то, что тянул так долго и игнорировал меня целый месяц. Теперь-то ты созрел для разговора?       Ник вовсе не хотел быть грубым, но затаённая глубоко в душе злость на нерешительность Вуда рвалась наружу. Сколько бы ни заверял он себя, что будет терпелив, сколько бы ни старался держаться холодно и равнодушно, от этой безотчётной злости ему было не скрыться. Это тягостное чувство росло в нём изо дня в день. Он чувствовал себя влюблённым мальчишкой, который по ночам дрожит и млеет от жарких, сладостный мечтаний об объекте своей юношеской страсти, а днём прячется, боясь остаться с ним наедине, боясь быть отвергнутым. От этого чувства Ник давно успел отвыкнуть. Из-за той чрезмерной свободы, которую давали молодому человеку его безответственные родители, из-за легкомыслия и доступности девушек и парней на безумных вечеринках, где Кернер был частым гостем, сам себе он представлялся бесчувственным, но рассудительным взрослым, который брал от жизни всё, нисколько не верил в серьёзные, длительные отношения, и потому ничуть не боялся отказов (да и, откровенно говоря, отказывали ему нечасто). То, что Ник испытывал теперь по отношению к Оливеру, казалось ему слабостью, поэтому он быстрей хотел получить ответ на свои чувства или окончательный отказ.       Оливер вмиг оробел от тона, с каким говорил немец, вся его решительность лопнула, как мыльный пузырь. Он стоял перед Ником, опустив глаза, и его щёки пылали от стыда, ему ужасно хотелось прикрыть их ладонями, но он не смел пошевелиться. Он только слушал своё прерывистое дыхание и болезненно частые стуки сердца в груди. Вдруг Оливер почувствовал лёгкое прикосновение холодных длинных пальцев. Ник обхватил руками лицо Вуда и медленно, осторожно приблизил к своему. На бледных высоких скулах немца выступил яркий, кажущийся почти нездоровым, румянец: всё это было так похоже на его ночные видения… – Что же ты делаешь со мной? – порывисто прошептал он, озвучивая давно созревший в его мыслях вопрос. Ник с мучительной ясностью видел, что не смог сохранить своего чувства в секрете, что обратного пути больше нет. Мог ли он теперь – в случае отказа – рассчитывать на дружбу? Понял ли Оливер истинный смысл его слов?       Вуд не в силах был отвести взгляд от горящих зелёным пламенем глаз немца, в голосе Ника ему слышалось неразделённое страдание, горечь, и в тот момент что-то словно оторвалось в его душе. «Он мучился всё это время, как и я. Он любит меня!» Восторг этой новой, неожиданной догадки поразил его. – Никки, прости меня! Я не мог... Я не знал… – залепетал Оливер, как никогда остро ощущая свою вину перед Кернером. Ник стоял настолько близко к нему, что он мог чувствовать его жаркое дыхание на своей коже, и когда немец слегка отстранился, Оливер неосознанно потянулся к нему, стремясь вновь ощутить его лёгкие вздохи. – Но теперь-то ты знаешь? – чуть дрожащим от волнения голосом спросил Ник и тут же добавил, считая своим долгом расставить все точки над «i»: – То, что чувствую я, ничего не значит, если тот поцелуй был лишь ошибкой для тебя. Я всё пойму. Просто скажи: «да» или…       Кернер не успел договорить. Оливер ответил ему. Ответил самым верным из всех возможных способом. Он робко, осторожно прильнул к его губам, неумело целуя их. О, как не похож был этот поцелуй на поцелуй в Зале Трофеев! Не было алкоголя, который придал бы Оливеру смелости, – он застенчиво, едва-едва касался губ немца, и эти губы на сей раз были тёплыми, мягкими, податливыми. Ник, быстро подавив своё изумление, охотно отвечал ему и чувствовал при этом невероятную лёгкость во всём теле, словно скинул с плеч тяжёлый камень. Время застыло, позволив им, не торопясь, наслаждаться мгновением близости. И пусть этот поцелуй был неловким и едва ли походил на страстные, жаркие ласки, которые дарили Кернеру случайные люди на вечеринках, он был самым лучшим, заветным, желанным. Неважно, что Вуд смущается, краснеет и порой, чуть отстраняясь, шумно выдыхает, забывая дышать, пока целует его. Этот поцелуй всё равно самый лучший! Ведь он означает, что таких поцелуев будет ещё очень и очень много, и Ник всем своим существом ликовал, понимая его значение для них. У него ещё будет время научить Вуда целоваться! Разгорячившись, он попытался раздвинуть губы Оливера языком, но тот испугался и только сильнее их сжал. Ник широко и весело улыбнулся, не разрывая поцелуя, и Оливер, почувствовав это, покраснел ещё сильнее и отстранился, глубоко и часто дыша, он поднял взгляд на немца и увидел, что глаза Кернера искрятся счастливым блеском, а на губах его играет прежняя лукавая улыбка. – Мда, целуешься ты неважно, – с усмешкой заметил Ник, глядя сверху вниз на смешавшегося Вуда (немец был чуть выше него). – Но я тебя научу.       Услыхав это, Оливер, не в силах больше сдерживаться, слабо простонал что-то неразборчивое и уткнулся Нику в плечо, пряча своё пылающее от стыда лицо. Тот понимающе хмыкнул и обнял его, крепко-крепко прижав к себе.       Кажется, сегодня они оба поверили в рождественское чудо.