Не ошибись дорогою, паломник!

- Когда же мы, наконец, прибудем в этот треклятый Париж! – в который раз вздохнул граф де Бражелон. Он уже не единожды пожалел о том, что поддался минутному порыву, вообразил себя молодым, отправился в этот самый треклятый Париж, где не был уже лет 15 и нисколько об этом не жалел. И что на него нашло? Он ехал из Берри, путь был трудным, здоровье то и дело подводило его, приходилось задерживаться. Но он не повернул назад, ведь когда он вернется к себе в Блуа, то уже никогда его не покинет. Так что это последнее путешествие в его жизни, пожалуй, стоит потерпеть. В дороге было довольно времени для размышлений, и он размышлял, думал, вспоминал. Конечно, на него подействовало общество племянника. Именно рядом с ним он воспрял духом, проникся его молодостью, энергией, счастьем и вдруг решил съездить в Париж, в столицу! Оливье был так мил, что предложил остановиться в его доме. Он послал необходимые распоряжения, отрядил слуг и сказал, что дядюшка может оставаться, сколько ему будет угодно. Бражелону было неловко, он чувствовал, что Оливье благодарит его за неоказанную услугу, но соблазн был так велик… Он согласился. Оливье… какой он счастливый! Граф с удовольствием вспоминал месяц, проведенный у племянника. Хорошо, что все так закончилось. Когда он получил письмо от графини де Бросс, удивлению его не было предела – что должно было случиться, чтоб она вспомнила о его существовании и даже написала! В свойственной ей безапелляционной манере истеричная графиня требовала, требовала и требовала. Что именно, понять было затруднительно. Бражелон понял только, что граф де Ла Фер влюбился и графиня рассчитывает на его, Бражелона, влияние. Она, видимо, полагала, что Бражелон все бросит и помчится в Берри. Граф даже не стал дочитывать письмо до конца – уж племянник написал бы ему, если б было о чем. Влюбился? Как бы не так! Скорее всего, графиня в очередной раз пыталась его женить, а он, чтоб отвязались, заявил, что уже влюблен. Со страстью графини устраивать браки, родственники давно смирились, Бражелон прекрасно помнил, как в свое время ему самому пришлось отбиваться от настойчивости мадам, донимавшей его предложениями. Собственно с тех пор их отношения и стали натянутыми. Ему тогда пришлось в открытую заявить, что она зря старается, после чего графиня «забыла» о нем на добрый десяток лет. И тут это письмо. Видно Оливье изрядно ее разозлил, раз она решилась написать в Бражелон. Тем более, что собственно дядей его назвать было нельзя – степень их родства с Оливье была более дальней. Родня всегда не понимала их отношений, им казалось странным, что видевшиеся считанные разы они так близки друг другу, гораздо ближе, чем те, кто находился с виконтом, а потом и графом, бок о бок. Это действительно могло показаться странным, но уже с первого знакомства оба прониклись искренним интересом друг к другу, безошибочно почувствовал родственную душу. Впервые граф де Бражелон увидел 13-летнего племянника, когда тот прибыл вместе со своим кузеном бароном дю Валь в Блезуа для решения безотлагательного вопроса связанного с наследственными правами. Если честно, Бражелон так до конца и не понял, почему надо было лично приезжать, зачем нужна была его подпись, да и в обстоятельствах дела он не очень-то пытался разобраться. Речь шла о крохотном, без права титула именьице, которое мог получить племянник, и формально необходим был его, Бражелона, отказ от наследования. Дела всегда утомляли графа де Бражелон, он знал, что не силен в этих вопросах, ему гораздо больше нравилось проводить время за интересной книгой с бутылочкой хорошего вина – вот в этом он знал толк. Племянник не разделял его увлечения вином, зато библиотека привела его в восторг. Он практически там поселился. А вот барон дю Валь, наоборот – к книгам он питал искреннее отвращение, зато знатоком вина был отменным. Так что Бражелон провел прекрасные три недели – попивая вино с бароном по вечерам, а дни проводя в библиотеке с молодым Оливье де Ла Фером. Вот тогда они и обнаружили удивительное сходство интересов и вкусов, даже изрядная разница в возрасте осталась незамеченной. Кроме сходных интересов у них нашлись и общие знакомые - старый приятель бабушки Оливье, епископ Невэрский, частенько гостил в ее поместье. Узнав об этом, Этьен улыбнулся – теперь понятно, откуда у Оливье такая великолепная латынь. Несмотря на неудобства для окружающих, Эсташ дю Лис принципиально говорил только на латыни, считая, что это дисциплинирует ум и укрепляет дух. Французский он оставлял для общения со слугами. Впрочем, если человек знает десяток языков, то его право выбирать, на каком он желает общаться. Бражелон латинский знал и очень любил, но разговорная латынь всегда его затрудняла. Оливье же имел достаточную практику, говорил он очень легко, следуя за своей мыслью и ни разу не споткнувшись о сложности грамматики. Его голос, глубокий и несколько низковатый для подростка, прекрасно гармонировал с чеканными, совершенными по форме латинскими фразами. Лицо его становилось строгим, словно латынь требовала от него не только собранности ума, но и серьезного выражения лица. Черты его лица еще не обрели окончательного рисунка, щеки хранили остатки детской пухлости, но линия носа была прямой и четкой, подбородок прекрасной формы. Глядя на него, Бражелон подумал что племянник и сейчас хорош, но мужчиной будет просто красавец – настоящая античная красота. Это было ребячеством, но Бражелону нравилось представлять, что он беседует с настоящим римлянином. Правда сейчас, пока дядюшка рассуждал о древних философах, этот «римлянин» подняв брови и приоткрыв рот смотрел в окно: под окном прогуливались две милые девушки, дочери фермера, который привез на кухню продукты для гостей Бражелона. Разряженные в пух и прах, они, видимо, напросились с отцом посмотреть замок, и теперь радостно и смущенно подталкивали друг дружку и с восторгом глазели по сторонам. Этьен дернул себя за ус - они тут на латыни философствуют о высоких материях, а стоило появиться паре хорошеньких девушек, и парень аж рот открыл, смотрит не отрываясь. Оливье почувствовал взгляд дяди и смущенно оглянулся. Залившись краской, хрипло выдавил: «Я… смотрел… там статуя… у Вас… красивая очень». Бражелон прикусил губу, чтоб не засмеяться – единственная статуя, которую можно было разглядеть из окна библиотеки, давно заросла плющом и видна была только выбеленная дождями макушка. «Да статуя…- Бражелон давился смехом, - статуя ничего себе… Но живые лучше, поверь мне Оливье, живые – лучше!» - и он поспешил выйти из библиотеки, не желая еще больше конфузить и без того бордового племянника. Его позабавило смущение мальчика. Какой он милый и смешной! Дяде вдруг захотелось сделать Оливье что-нибудь приятное, чем-то его порадовать. Ему нравятся дядины книги – пусть сам выберет в подарок, какую захочет. Бражелон вернулся в библиотеку, но Оливье там не было. Племянник был у себя в комнате. Он что-то сосредоточенно писал, время от времени вздыхая. Потом внимательно перечитал, легко дотронулся до листка, словно погладил, снова вздохнул и перекрестил письмо.. Аккуратно сложил… и вдруг порывисто прижал к губам что-то неслышно прошептав. Бражелону стало неловко, он вовсе не хотел подглядывать и потому тихонько удалился. Позже Оливье спросил, может ли он отправить письмо с дядиной почтой. Письмо было адресовано графине де Ла Фер, его матери. Вечером, распивая вино с дю Валем, Этьен поинтересовался, нет ли и у того писем, чтоб отправить вместе с письмом Оливье. Тот только хмыкнул: - Писал матери, конечно? - Да. - Ну-ну. - А что такое? Дю Валь оживился – для сплетника нет большей удачи, чем "свежие" уши. - Вы не знаете? Историю про короля? Жила-была знатная девушка, красоты неописуемой. И увидел ее добрый король Генрих, и понравилась она ему без меры. Да только не видела она чести в том, чтобы принадлежать королю, и, в конце концов, склонил король голову перед добродетелью девушки. И был у короля дорогой друг, вдовец с двумя малолетними сынами на руках и решил король, что добродетель девушки делает ее достойной чести стать женой дорогого друга - новой графиней де Ла Фер. Сделал ее король статс-дамой самой королевы. Так была вознаграждена добродетель. - Что это? - Это придумал Оливье, он рассказывал эту историю своим сестрам и уверял, что это легенда, сродни тем, которые они читали в книгах. Он так часто ее рассказывал, что ее уже наизусть выучил весь Берри, да и Пикардия в придачу. Бражелон, конечно, слышал эту семейную байку, о том, как будущая графиня отказала королю, но сильно сомневался в ее правдивости. Хотя брак родителей Оливье и правда устроил сам Генрих IV, но там был простой расчет и старая дружба. - Отец – Юпитер-громовержец, мать – неприступная Диана, чего еще ждать от ребенка, у которого голова забита только латынью? Бражелон улыбнулся, вспомнив дочерей фермера: - Слава Богу, не только! Чем дальше, тем больше приятности находил Бражелон в обществе племянника. Оливье очень нравился дядюшке, он был таким, каким граф всегда сам хотел быть, но, полагая, что хочет слишком многого, смирился со своей посредственностью. А этот мальчик был живой и настоящий, словно воплощение его собственных юношеских мечтаний. Красивый, даже слишком, ловкий, раскованный, умный. Двое взрослых мужчин только хлопали глазами, когда он разбирался с бумагами – барон, как оказалось, тоже был не силен в делах. Как-то вечером за традиционной бутылкой он признался, что чувствует себя ребенком, рядом с этим подростком. Бабушка, у которой жил мальчик, всегда все дела вела при нем и считала, что учиться никогда не рано. Ребенок оказался очень понятливым, и надо признать, уроки пошли впрок. Впрочем, что ему еще оставалось, ведь все на что он мог рассчитывать – это бабушкины милости. Он был шестой ребенок в семье, младший сын от второго брака. Наследник титула с рождения находился при отце, вместе со вторым братом. Сам Оливье был в Ла Фере только в раннем детстве, а потом его вместе с сестрами отправили в Берри. До него, младшего, у отца не доходили руки и последний раз они виделись лет 5 назад, не считая короткой встречи перед поездкой в Бражелон, когда графу де Ла Фер было угодно посетить Берри. Старого графа де Ла Фер Бражелон в свое время неплохо знал, правда они уже давненько не виделись, однако сейчас, глядя, как Оливье слегка хмурит брови, разбирая бумаги, как при этом выражение его лица становится застывшим и серьезным, он ясно видел Ангеррана. Оливье изо всех сил старался подражать отцу, хотя значительность, так впечатлявшая в довольно крупном и уже немолодом графе, выглядела несколько забавной, когда ее напускал на себя изящный, юный Оливье. Об отце он говорил, замирая от восторга, в его глазах тот был кумиром. Бражелон знал, что у графа довольно тяжелый характер, и живи Оливье рядом с отцом, вряд ли он сохранил бы такое трепетное восхищение. Но виделись отец с сыном редко, а производить впечатление граф де Ла Фер умел, это Бражелон когда-то испытал на себе. Ему тоже долгое время казалось, что этот человек не знает сомнений и колебаний, что он почти всеведущ и практически всемогущ, просто олицетворение власти. Для Оливье он и сейчас был таким и когда Бражелон сказал, что он очень похож на графа де Ла Фер, мальчик не удержался от радостной улыбки – для него не было большего счастья, чем быть как отец. Так началась их дружба, они сразу стали понимать друг друга почти без слов, слишком сходны были их мысли и мнения. Оливье нельзя было назвать говоруном, в подражание отцу он старался говорить только по делу и ничего лишнего, но им порой довольно было просто обменяться взглядами, чтоб сказать больше, чем в самой пространной беседе. Зато дю Валь говорил за двоих, особенно после четвертой-пятой бутылки, так что граф де Бражелон поневоле оказался весьма информированным о делах своего семейства, от которого последние годы он старался держаться подальше, ибо весьма ценил покой и уединение. После той встречи его уединение стало довольно часто нарушаться письмами от Оливье. Впрочем, граф был только рад этому. Своей семьи у него никогда не было, да он и не стремился к этому - слишком много хлопот. Оливье словно стал его семьей, но без обременительных обязанностей. Будучи в курсе всего, он был избавлен от необходимости участвовать в делах и принимать решения. Оливье писал ему обо всем: о поездке в Англию для учебы морскому делу, о том, как неожиданно, за какой-то год он остался единственным ребенком в семье, когда старший брат скончался, подхватив лихорадку, а второй брат погиб на глупой дуэли. Сестры умерли еще в детстве, поэтому он в одночасье стал главным объектом семейных забот. Отец увез его в Ла Фер и, похоже, был им весьма доволен. Впрочем, Бражелон не сомневался, что Оливье из кожи вон лезет, чтоб удовлетворить немалые требования отца. Об этом виконт не писал, но Бражелон умел читать и между строк. Так что на письмо графини можно было наплевать, Оливье написал бы ему, если бы оно того стоило. И действительно, через неделю после письма от графини де Бросс, пришло письмо от Оливье - это было приглашение на свадьбу. Оливье хотел, чтобы граф де Бражелон был свидетелем. Там же была приписка: «Прошу Вас – как можно быстрее!». Этьен де Бражелон усмехнулся, не иначе графиня добилась своего, бедный Оливье! Ну, в конце концов, это должно было случиться, почему бы не сейчас? К тому же графиня хоть и бесцеремонна, но невест подбирать умеет, кого попало она в семью не введет. Бражелон отправился почти сразу, вот только быстрее не получилось – сердце в который раз подвело, на добрых две недели пришлось задержаться во Вьерзоне, пережидая приступ. Дата свадьбы была указана приблизительно «через месяц», Оливье явно давал ему время на поездку, так что Бражелон тешил себя надеждой, что все же не опоздает. Дорогу в имение он нашел не сразу, пришлось расспрашивать, так что к дому он подкатил, когда уже стемнело. Слуга отправился доложить. Ждать пришлось довольно долго, что удивило Бражелона. Неужели тут уже все спят? Время, конечно, позднее, но не настолько! Еще более его удивил вид племянника, его явно подняли с постели. Он как-то смущенно улыбался, хотя был очень рад видеть дядюшку. Граф полагал, что они поужинают вместе, посидят, племянник все ему расскажет. Однако Оливье явно тяготился обществом и, сославшись на то, что дяде надо отдохнуть с дороги, предложил отложить разговоры до завтра. Ужин Бражелону подали в комнату. Несмотря на усталость, спать ему не хотелось. Он устроился в кресле и стал раздумывать, что бы могло значить такое странное поведение Оливье. Последний раз они виделись по весьма печальному поводу – на похоронах Ангеррана де Ла Фер. Оливье как никогда был похож на отца – он был безупречен, все было устроено безукоризненно и великолепно. Любители церемоний были в восторге. А поздним вечером, когда новый граф де Ла Фер наконец остался один, он прошел в библиотеку, сел в кресло, откинул голову на спинку, и сидел так до самого утра. Бражелону достаточно было беглого взгляда, чтоб понять, что граф не хочет быть один, хотя тот не сказал ни слова. Этьен просидел рядом всю ночь, иногда дремал, время от времени прохаживался или бесцельно перелистывал книги. Они так и не произнесли ни слова. Бражелон осторожно, стараясь не побеспокоить племянника взглядом, искоса поглядывал на него. Бедный мальчик! Он так хочет быть похожим на отца, но по силам ли ему быть каменным идолом? Будь на его месте Ангерран, он бы никого не позвал, ему никогда не была нужна ничья поддержка, ему всегда было довольно собственной гордости, но Оливье не такой, неужели он сам не понимает? Этьен чувствовал, что больше всего Оливье сейчас хочется зарыдать, хочется, чтоб его обняли, утешили, дали понять, что разделяют его горе, но единственная уступка, которую он себе позволил, было молчаливое присутствие дяди. Когда рассвело, бледный и осунувшийся, но с сухими глазами, племянник наконец покинул библиотеку, по дороге слегка коснувшись дядиной руки – это была благодарность. Почему же сейчас, когда у него радость, он не желает разделить ее с дядей? Неужели так трудно было сказать хоть пару слов – он бы понял, они всегда отлично понимали друг друга. За этими размышлениями Бражелон незаметно уснул. Хотя утром он проснулся гораздо позже обычного, в столовой еще никого не было. Накрыто было на него одного. Бражелон продолжал недоумевать. На его вопрос слуга ответил, что граф де Ла Фер еще не вставал и вообще, не велел себя утром беспокоить. Это было совсем не похоже на племянника – такое нарушение приличий! Дядя решил пока пройтись по саду, рано или поздно все разъяснится. Он прогуливался уже около получаса, когда в конце аллеи увидел стройную фигуру племянника. Тот шел легкой, танцующей походкой и сиял улыбкой. Он рассыпался в извинениях за утреннее отсутствие и замялся, как будто хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. Они продолжали прохаживаться, дядя молча ждал, а племянник покусывал губы, тщетно пытаясь принять серьезное выражение. Но улыбка никак не желала покидать его, эта удивительная улыбка, сразу делавшая его похожим на мать, настолько чарующая, искренняя, что вы невольно начинали улыбаться в ответ и без боя сдавались в плен его обаяния. Наконец Оливье решился. Он жестом предложил дяде сесть на скамью, а сам остался стоять. Коротко вздохнув, он сказал, что очень рад, приезду дяди, хотя, к сожалению, тот не сможет быть свидетелем на свадьбе, поскольку венчание было два дня назад. Но он надеется, что дядя останется погостить, и обязательно познакомит его со своей женой… но позже. Он опять замялся и Бражелон увидел удивительную картину: говоря о жене, граф де Ла Фер залился таким румянцем, какого трудно было ожидать на его всегда таких матово-бледных щеках. Запинаясь, он проговорил, что графиня еще изволит почивать, и тут уж порозовели щеки Бражелона, до него, наконец, дошло, почему вчера вечером так долго не могли дозваться племянника, и почему утром он распорядился себя не беспокоить. Ведь они женаты всего два дня… Какой же он болван, а еще воображал себя умным и проницательным! Желая как-то смягчить возникшую неловкость, Бражелон сказал, что намерен посвятить сегодняшний день визитам и если племянник не возражает, то они увидятся за обедом. Губы племянника опять разошлись в улыбке – он никак не мог с собой справиться. Первый визит был, конечно, к графине де Бросс. После ее письма у Бражелона просто не было выхода: графиня узнает о его приезде очень скоро и все равно пошлет за ним, так что ждать не имело смысла. К тому же она, пожалуй, расскажет, что тут произошло: впервые в жизни граф де Бражелон не знал, как говорить с любимым племянником и был бы рад, если бы кто-то просветил его. Графиня просветила, да так, что Бражелон только рот открыл. Сначала она осыпала его упреками, за то, что он опоздал. Граф удивленно поднял брови – ведь все равно Оливье женился на ее протеже, разве не этого она добивалась? Графиня выкатила глаза, чуть не задохнувшись от возмущения, а громкость, с которой она высказалась в адрес Бражелона и графа де Ла Фер явно была чрезмерной. Этьен ничего не понимал. Положение спас мрачный граф де Бросс. Он быстро привел супругу в чувство, и выпроводил ее, навязав ей какое-то неотложное дело. После чего налил по бокалу себе и гостю, потом повторил и молча пил, пока бутылка не опустела. За второй бутылкой он рассказал то, что его жена пыталась прокричать на всю провинцию. Да, его жена нашла великолепную партию, но Оливье заупрямился, она настаивала, граф вспылил, и огорошил их заявлением, что его сердце занято. В то время он начал волочиться за одной девицей, как говорили, специально, чтоб позлить графиню, которая и впрямь слишком его донимала. Если бы они знали, чем все закончится! Глупая интрижка быстро перестала быть таковой. Граф стал вытворять такое, что всем стало ясно, делает он это уже не для того, чтобы досадить назойливой родственнице. Проще говоря, он потерял голову, девица свела его с ума. Кто только не пытался на него влиять, даже епископ лично вправлял ему мозги – бесполезно. Каждый день он ездил к ней, не скрываясь, на глазах у всех. Всего лишь за намек в адрес девицы чуть не вызвал на дуэль барона де Тардье. Ходил как чумной, ничего не видел, не слышал, не соображал, на родственников смотрел, будто впервые их видит. Вот тогда-то графиня в отчаянии и написала Бражелону, они тут просто уже не знали, что делать. Кое-кто даже предлагал обратиться к королю – граф-то явно спятил! Тетушки грозили чуть ли не публичными проклятиями. Происходящее казалось невероятным, кто кто, а граф де Ла Фер всегда был исключительно внимателен в соблюдении приличий. Даже о его личных делах мало что было известно, поскольку в отличие от других, он не только не стремился хвастаться своими победами, а наоборот, тщательнейшим образом скрывал любые свои похождения, о которых если и становилось известно, то только благодаря чужой болтливости. Он всегда был непроницаем, спокоен и предельно вежлив, проявление любых чувств никогда не переходило границ приличий, потому в это умопомешательство никак не могли поверить. Готовы были приписать его чему угодно – от пьянства до порчи. А потом… потом он известил их, что девица стала его женой, их обвенчал в приходской церкви брат невесты, местный кюре. Бражелон растерянно посмотрел на хозяина дома, тот криво ухмыльнулся. Да, да! Неизвестно откуда взявшаяся девица, теперь графиня де Ла Фер! В полном молчании они опустошили еще одну бутылку. Бражелону хотелось узнать что-нибудь об этой таинственной девице, но спросить было неловко. Однако хозяин дома понял незаданный вопрос. Рассказал, что девушка исключительно красива, красивее он лично не видел за всю жизнь. Вела она себя очень скромно, графа не поощряла, поводов для сплетен не давала. Но не это главное. Есть в ней что-то необъяснимое, какая-то колдовская сила, что кружит голову, опьяняет и вы уже не хотите избавляться от этого наваждения. Графиня снизошла до того, что говорила с ней два раза. Просила отказаться от Оливье. Но она как вода, когда смотришь и видишь отражение девственных небес, но это только отражение, и ты не знаешь, что там в глубине. Оливье смотрит на нее и думает, что видит ангела, но это только его собственное отражение в ее глазах. Кто она? Этого никто не знает. Граф де Бросс поинтересовался, неужели Бражелон еще не видел ее, ведь нет сомнения, что он остановился у племянника. Этьен сухо пояснил, что еще не имел чести быть представленным графине. Ответом ему была насмешливая улыбка: граф де Бросс не сомневался, по какой такой причине у графини не нашлось минутки, чтоб представиться гостю. Разговор принимал не совсем приличный оборот и граф де Бражелон предпочел откланяться. Кроме того, ему надо было собраться с мыслями, похоже, он переоценил свою проницательность в отношении племянника. Когда за обедом в столовой он опять оказался один, Бражелон начал хмуриться - со стороны Оливье это уже неприлично. Но он не успел как следует разозлиться, потому что в дверях появился, наконец, граф де Ла Фер. Исключительно внимательный к гостю, вежливый и обаятельный – тот Оливье которого он знал. Извинился за отсутствующую графиню – она нездорова. Обед прошел прекрасно – манеры графа были безупречны, его светские таланты на высоте - Бражелон чувствовал себя самым дорогим и желанным гостем. После обеда Оливье почти официально пригласил дядю пройти в свой кабинет. Разговор получился совсем не таким, каким видел его Бражелон после визита к де Бросс. Он приготовился упрекать, сетовать, качать головой, словом играть роль старшего, который распекает натворившего глупостей юнца. Но перед ним стоял не юнец, перед ним был Ангерран. Это было его отстраненное дружелюбие, которое располагало к себе, но не позволяло приблизиться. Его спокойная, взвешенная уверенность в собственном решении, изменить которое не может никто и ничто. Его доброжелательное выражение лица парадоксальным образом сочетавшееся с высокомерным изгибом бровей. Как когда-то давно, перед Ангерраном, так сейчас перед Оливье, Бражелон почувствовал себя младшим. Ему сейчас все объяснят и расскажут, он просто должен молча и внимательно слушать. Но все же, Ангерран никогда не стал бы обсуждать свои личные дела с кем бы то ни было, равно, как и объяснять, почему поступил так, а не иначе. Все-таки, Оливье не отец, и слава Богу. По мнению Бражелона, Оливье был талантливее и разностороннее отца. Но отец так и остался для сына кумиром, идеалом, если не идолом. Совершенным человеком, без страстей и слабостей. Они слишком мало общались и так и не успели по-настоящему сблизиться. Вернее Оливье так и не узнал, что быть близким с Ангерраном де Ла Фер было почти невозможно. Им хорошо было восхищаться со стороны, таким безупречным, цельным, настоящим рыцарем, для которого честь превыше всего. Вот только как холодно могло быть рядом с этим рыцарем, знали немногие, слишком ограничен был круг тех, кто мог бы назвать себя друзьями старого графа. Бражелону было досадно видеть, как смешливый, порывистый и ласковый мальчик старательно возводит вокруг непроницаемую стену, не для других – для себя, как кует себе ледяные доспехи, которые гасят его природную пылкость, которая прорывается порой в виде приступов бешеной ярости, и тогда окружающие, ничего не понимая в его натуре, говорят, что он вылитый отец. Того тоже было трудно довести, но если уж кому удалось…Вот только единственной причиной, которая могла вызвать такую бурю в Ангерране, было противоречие его воле, это было то, чего он не терпел ни от кого. Даже странно, как внешне – лицом и манерами Оливье похож на отца, и как все-таки различны их натуры. Жаль, что Оливье не хочет этого понять и тянется за идеалом, которого никогда не достигнет, не потому, что хуже отца, а потому что он совсем другой. Вот и сейчас, Этьен де Бражелон смотрел на молодого человека, так похожего на того, кого он знал много лет назад и одновременно, совсем другого, обсуждающего с ним такие вещи, о которых его отцу и в голову бы не пришло говорить. Граф де Ла Фер без лишних подробностей рассказал ему про знакомство и последовавшее венчание - то, что Бражелон уже знал. Через некоторое время, может несколько недель, он собирался вывести жену в свет. Он предлагал дяде свое гостеприимство, если тому будет угодно остаться до официального представления графини. Бражелон усмехнулся, да, Оливье не отец. Ему нужна поддержка, пусть он никогда не попросит об этом прямо. Но они по-прежнему прекрасно понимают друг друга, и, конечно, он останется, и будет рядом, не оставит Оливье на растерзание родственникам. Вот только графиня, сумеет ли она быть на высоте? Задавать этот вопрос не пришлось, довольно было взгляда, чтоб Оливье ответил: «Да, она справится, Вы сами увидите, как она великолепна». И в этот момент, когда граф говорил о жене, Этьен увидел его настоящего, не Ангеррана – а Оливье. Счастье в его глазах было безмерным, в голосе было все – и любовь, и восхищение и обожание. Перехватив вопросительный взгляд дяди, Оливье ответил: «Да, я ее люблю» - сказал так, словно благодарил мир, за то, что в нем есть она, за то, что ему позволено было жить, чтобы встретить ее. Задавать вопрос о графине не имело смысла, конечно, она тоже любит его, остаться равнодушной к такому чувству она не могла, это бесспорно. По крайней мере, тогда это казалось бесспорным. Граф де Бражелон пробыл в Берри чуть больше месяца. Он, познакомился, наконец, с графиней, был на ее первом официальном приеме, разделил с супругами триумф. Он понимал, что его присутствие оказалось не так уж необходимо, графине поддержка была не нужна, родственники и так были посрамлены. Ледяные доспехи Оливье растаяли без следа, его больше не волновало, выглядит ли его любовь слабостью или силой, насколько идеальным и безупречным рыцарем он выглядит в глазах света. Все, что его волновало – счастье любимой, теперь это был единственный идеал, которого он всеми силами старался достичь. Он поделился с дядей своими планами: самое большее через полтора месяца они переедут в Ла Фер. Пусть за такой короткий срок там успеют подготовить только самое необходимое, но он не намерен откладывать переезд - его королева должна, наконец, вступить в свои владения. Вот тогда, слушая радостного и взволнованного Оливье, Этьен вдруг решил поехать в Париж, ему тоже захотелось какого-то праздника, куда-то ехать, предвкушать удовольствие встречи и потом сполна ею насладиться. Выехали они одновременно и даже часть пути проделали вместе, но молодые спешили, а он просто хотел получить удовольствие от путешествия. Однако возраст очень быстро напомнил о себе, так что останавливаться пришлось уже не из прихоти, а по необходимости. Пришлось помахать молодоженам рукой и расстаться. В Париже супруги пробудут недолго, так что вряд ли он их там застанет, но так или иначе, Оливье уверил его, что граф нисколько его не стеснит, даже если поселится в его парижском доме на веки вечные. Бражелон только лукаво улыбнулся – особенно не стеснит, если супругам вздумается провести там часть свадебного путешествия! Впрочем, он был бы рад снова увидеться с ними. Однако, достигнув Солони, Этьен с трудом поборол желание плюнуть на Париж и свернуть на Блуа, домой. Но ведь по распоряжению Оливье в Париже его будут ждать, он сам напросился. Да и, похоже, это последнее путешествие в его жизни, еще раз он такое не переживет. Так что уж потихоньку… Выходило и впрямь, потихоньку. Каждый день он начинал и заканчивал одной и той же фразой: «Когда же мы, наконец, прибудем в этот треклятый Париж!» Когда он произнес ее в пятидесятый раз, оказалось, что они прибыли.