Не ошибись дорогою, паломник!

Первые дни в Париже граф только спал или дремал. Ему казалось, что он никогда уже не придет в себя и так и будет обессиленным лежать, пока не угаснет. Но силы понемногу вернулись к нему, он стал выходить. Навел справки о друзьях-знакомых и даже посетил кое-кого. Он много и не спеша гулял по городу, вспоминал прошлые события, заново знакомился с изменившейся столицей. Постепенно у него сложилось что-то вроде распорядка: две обязательные прогулки – одна запланированная, для осмотра очередной достопримечательности, одна свободная – куда ноги понесут. Затем посещение небольшой таверны, вполне приличной, где он позволял себе что-нибудь вкусное и вечерний выход перед сном. Неподалеку он набрел на дом, где, похоже, никто не жил. Возле дома был чудный, слегка заросший сад. Калитка только казалась крепкой, но легко поддалась, так что по вечерам граф де Бражелон сидел на скамейке в чужом заброшенном саду, полностью скрытый от улицы зарослями каких-то кустов с невероятно пахучими цветами и предавался мечтам, глядя на звезды. Сюда он ходил один. Если слуги и думали что по поводу его вечерних отлучек, вышколенные графом де Ла Фер они бы никогда не позволили себе даже косой взгляд. Для полного счастья ему необходима была хорошая книга и отличное вино – и то, и другое в доме Оливье имелось в избытке. Бражелон чувствовал себя почти в раю: да он изрядно измучился в дороге, но оно того стоило. Он не хотел думать о том, сколько времени уже находится здесь, конечно, когда-то надо будет отправиться домой, но ведь Оливье не ограничил время его пребывания… Это нехорошо, так злоупотреблять, но пожалуй еще недельку он может себе позволить… Так он время от времени уговаривал сам себя, хотя совесть и говорила ему, что уж давно пора. Но путь назад неблизкий, а он уже немолод, ему надо как следует набраться сил перед дорогой… И Этьен оставался еще на недельку, еще на недельку, еще… Когда пошел третий месяц, совесть взялась за графа всерьез. Тяжко вздохнув, он твердо назначил себе срок – 20 июля он поедет домой. Сразу оказалось, что он еще очень многого не успел увидеть и теперь каждую минуту он куда-то спешил. Однако от вечернего выхода не отказался, так что дома появлялся только ночевать. В тот день граф засиделся невероятно поздно – июльская ночь никак не отпускала его. Он готов был сидеть в саду до утра, но его ревматизм думал иначе и графу пришлось подчиниться. Слегка покряхтывая (все равно никто не слышит!) он вышел на улицу и побрел домой. Дверь оказалась распахнута, и Бражелон уже издалека увидел в освещенном проеме незнакомую фигуру. Дворецкий маячил рядом. Бражелон нахмурился – он не любил неожиданностей. Незнакомец вежливо поклонился, и спросил, имеет ли он честь беседовать с графом де Бражелон к которому у него поручение. Граф утвердительно кивнул. Ливреи на незнакомце не было, но можно было не сомневаться, что это слуга из хорошего дома. Он пояснил, что ему поручено сопроводить графа к человеку, который его ждет. Просьба была странной, если не сказать глупой. Неужели граф пойдет на ночь глядя с каким-то неизвестным человеком неизвестно куда и зачем? Дворецкий явно разделял его опасения. В ответ пришедший, еще раз поклонившись, протянул дворецкому перстень и сказал, что ему приказано показать этот перстень в случае заминки, но также приказано не называть имени того, кто его послал. Дворецкий удивленно глянул на протянутую руку и побледнел, потом повернулся к Бражелону и кивнул. Граф пожал плечами – что же, ему надо идти? Дворецкий еще раз кивнул, в его взгляде была уверенность. Не дав графу опомниться, он позвал двоих лакеев и распорядился, чтоб они сопроводили графа. Когда маленький отряд добрался до нужного кабака, была уже глухая ночь. Бражелону, несмотря на присутствие двух дюжих лакеев было не по себе. Лакеев они оставили на лестнице и посланец повел его на второй этаж. Возле одной из трех дверей он остановился и жестом показал, что граф может войти. Предвосхищая вопрос, отрицательно покачал головой и жестом показал, что останется здесь, граф должен войти один. Бражелон глубоко вздохнул и толкнул дверь. Комната была обычная для такого рода заведений. Когда кабатчик разгонял последних посетителей, особо привилегированные могли в комнатах верхнего этажа переждать ночь. Самое необходимое там было, но только самое необходимое – стол, пара стульев и что-то похожее на кровать. Тот, кто был в комнате, сидел на полу, опершись спиной на кровать. Почему-то казалось, что он хотел лечь, но не смог дотянуться и соскользнул на пол. Причина этого валялась по всему полу – пустые бутылки. Человек в комнате был пьян до изумления. Бражелон сухо представился и спросил, по какому поводу его побеспокоили. Человек шевельнулся и попытался встать. Напрасно. Тогда он с трудом поднял руку и попытался убрать волосы, падавшие на лицо, но рука не слушалась. Раздраженный Бражелон шагнул к нему и сам убрал волосы с его лица… с лица Оливье. То, что это Оливье он понял не сразу, потому что не хотел этого понимать, не хотел верить своим глазам, но пришлось. Это действительно был Оливье. Лицо его было даже не белым – серым. Глаз он открыть не мог, хотя Бражелон тут же уверил себя, что Оливье просто стыдно смотреть ему в глаза. Говорить было невозможно. Он затащил племянника на кровать, а из двух стульев устроил нечто вроде кресла для себя. Племянник, похоже, отключился, а Бражелон, покрутившись в своем «кресле», плюнул и встал. Таинственный слуга по-прежнему был у двери, он сидел на корточках, опершись спиной о стену. Бражелон решил расспросить его. Соседняя комната была пуста и они устроились там. Слуга был немногословен: его наняли несколько дней назад, молодой господин, очень печальный, который в первый же день безбожно напился. И вот уже третий день он пытается допиться до смерти, во всяком случае, ничем иным объяснить такое поведение невозможно. Сегодня утром, еще что-то соображая, молодой человек распорядился насчет Бражелона. Слуга приходил днем, но не застал графа. Ему сказали, что днем графа не бывает и спрашивать лучше вечером - вот он и пришел вечером. Молодой господин не был уверен, что граф де Бражелон в Париже, поэтому дожидаться ответа не стал и опять напился. Больше ничего слуга рассказать не мог. Оставалось ждать утра. Бражелон отправил лакеев домой. Слуга пояснил, что сам граф может остаться здесь, кабатчик не расположен был сдавать комнаты на долгий постой, но они договорились, в накладе он не останется. «Толковый малый, этот слуга, - подумал Бражелон, - И… честный. Правда у Оливье никогда не было проблем со слугами, вот уж кто умеет поставить правильного человека на правильное место и …» Бражелон оборвал сам себя, о каких глупостях он думает! Он сходил проверить как там Оливье. Тот спал. Граф не смог заставить себя поглядеть ему в лицо, просто постоял рядом, слушая тяжелое, прерывистое дыхание. Потом вернулся в соседнюю комнату и снова стал расспрашивать слугу. Оказалось, что сначала они жили в другом месте. Но, по словам малого, место то никак не годилось для такого господина. И когда он в очередной раз… отдыхал, слуга счел возможным приискать что-нибудь более приличное. Здесь место не бойкое, лишние глаза не будут пялиться на его господина, кабатчик вполне сговорчивый. Когда он рассказал господину, что нашел новое место в квартале Маре, тот слегка задумался, будто вспомнил что. А потом распорядился узнать, не в Париже ли сейчас граф де Бражелон. Дальше напрашивался вопрос – почему? Почему Оливье в Париже, почему пьет? Но не слугу же об этом спрашивать! К тому же Бражелон помнил, как попал впросак с женитьбой Оливье, когда вообразил себя излишне проницательным. Нет уж, пусть Оливье сам, надо подождать утра, тем более, ждать недолго, скоро рассвет. Решив пока подремать, Этьен как смог устроился на кровати и конечно заснул. Разбудило его солнце, вовсю сиявшее через грязное окно, лишенное даже облезлой тряпки в качестве занавески. Граф не сразу понял, где он и несколько минут недоуменно оглядывался. В дверях бесшумно возник вчерашний слуга и сообщил, что молодой господин встал и завтракает, и если господину графу будет угодно присоединиться… Граф поспешно стал приводить себя в порядок – да, да, конечно, он все вспомнил – Оливье! Слуга провел его вниз. Там, в общей зале, было несколько отгороженных закутков, в одном из них Этьен нашел племянника. «Встал и завтракает» было сильно сказано. Оливье сидел, откинувшись на стену, глаза закрыты, дыхание было неровным и тяжелым. Завтрак был нетронут. На появление дяди он не отреагировал. Пока Бражелон завтракал Оливье так и не пошевелился. Гул за перегородкой становился явственнее, кабак постепенно наполнялся посетителями. Бражелон начал нервничать, мысль, что посторонние люди будут смотреть на Оливье, была ему противна. Но вести его домой тоже было немыслимо – слуги не должны его видеть таким. Дыхание Оливье было таким прерывистым, что казалось, он задыхается в этом месте, где не только стены, пол, потолок, но и самый воздух источал винные пары. Бражелон сам чувствовал настоятельную потребность в свежем воздухе. Он объяснил слуге, терпеливо ожидавшему у дверей, что им надо выйти. Тот кивнул, и уже привычным движением подхватил своего господина. Оливье слегка закинул голову и приоткрыл глаза. - Это я, Оливье, - поспешно пояснил граф. – Тебе надо выйти на воздух. Тут есть одно место, я покажу. Не без труда они добрались до заброшенного сада. По дороге Оливье начал приходить в себя, по крайней мере, ноги он переставлял сам. Поместив Оливье на скамью, слуга растворился в зарослях, оставив их одних. Свежий воздух слегка отрезвил молодого человека. Однако начинать разговор он не спешил. Дядя не выдержал первым, плюнув на церемонии, он спросил в лоб: - Ты решил теперь пожить в Париже? И как, в «Золотом яблоке» тебе нравится? Вина вдоволь? Резкость тона подействовала на графа де Ла Фер как пощечина. Он вскинул голову и выпрямился. Щеки едва заметно порозовели. Дядя удовлетворенно кивнул головой: - Тебе стыдно, это хорошо. К вечеру, полагаю, мы сможем пойти домой. В ответ прозвучало такое бешеное «Нет!!!», что Бражелон оторопел. Пока он подыскивал слова, Оливье с трудом заговорил: - Я прошу прощения за то, чему Вам пришлось быть свидетелем. Я не должен был Вас беспокоить, это была минутная слабость. Я был бы безмерно Вам благодарен, если бы Вы позабыли то, что видели, а я …я более не намерен Вас утруждать! Последние слова были сказаны столь вызывающим тоном, что Бражелон побледнел от негодования: - Милостивый государь! Вы немедленно возьмете свои слова обратно… - Или что? Тон Оливье стал откровенно провоцирующим. Бражелон внезапно успокоился, все понятно, этот юнец хочет вызвать ссору, чтоб дядя вознегодовал и ушел. Но бросить его в явной беде - нет, этого племянник не добьется. - Или что? - Бражелон пожал плечами, - Или то. Он встал и с размаху влепил племяннику пощечину. Оливье замер от неожиданности, лицо стало как мраморное – побелевшее и застывшее.. - Господин граф, - холодно продолжил Бражелон. – После, Вы можете порвать со мной всякие отношения, но сейчас я Вас не оставлю, так что можете не утруждать себя наглостью. Если Вам не угодно сопровождать меня, значит, я буду сопровождать Вас. Куда бы Вы ни пошли. Должен заметить, что Вам следует покинуть «Золотое яблоко» - есть гораздо более злачные места, они как нельзя лучше будут соответствовать Вашему стремлению к непотребству. Если, конечно, Вы и далее намерены напиваться до скотского состояния и окончательно лишиться человеческого облика. Итак, в какой кабак Вы меня поведете дальше? От бешенства Оливье чуть не терял сознание. Но постепенно, чем дальше Бражелон говорил, тем явственнее он видел, как ярость сменялась таким мучительным отчаянием, что Этьен испугался, не перегнул ли он палку. Во взгляде Оливье было такое страдание, что у Бражелона замерло сердце. Поддавшись порыву, он схватил молодого человека за руки: - Оливье, мальчик мой! Чем я могу тебе помочь? Губы Оливье дрогнули, словно он хотел что-то сказать. Бражелон крепче сжал руки племянника. - Оливье, ты можешь сказать мне все, я ведь знаю тебя с детства, ты мне как сын, мы ведь родня, я тоже твоя семья… Бражелон почувствовал, как мгновенно похолодели руки Оливье. Потом он услышал чужой мертвый голос: - Благодарю Вас, граф. Поверьте, я высоко ценю Ваше доверие. Буду чрезвычайно признателен, если Вы удостоите меня встречи завтра, в десять часов на этом же месте. Сейчас же, не сочтите за дерзость, я бы просил Вас оставить меня одного. Граф де Ла Фер встал и коротко кивнул головой, давая понять, что разговор окончен. Этьен де Бражелон неловко поклонился в ответ и нерешительно двинулся к калитке. На полпути он оглянулся, ожидая, что Оливье позовет его, должен позвать! Но граф неподвижно стоял, глядя безжизненным взглядом на что-то, чего не мог видеть никто, кроме него. Бражелон терялся в догадках, что он сделал не так? Что такого он сказал, что Оливье, уже готовый ему открыться, вместо этого превратился в чужого далекого человека? На следующий день он едва дождался назначенного часа. Старательно гнал от себя мысль, что Оливье может просто не прийти, может опять быть в таком состоянии, в каком он застал его вчера, а может просто исчезнуть, раствориться в омуте Парижа. Но граф де Ла Фер был на месте в назначенное им самим время. У Этьена отлегло от сердца, он понадеялся, что сегодня сумеет разговорить племянника. Он с улыбкой бросился навстречу и наткнулся на холодный, отстраненный взгляд. Поклон и приветствие молодого человека были в высшей степени церемонными и вежливыми, слишком вежливыми… Так не приветствуют того, кого рады видеть. Еще более был поражен Бражелон, когда понял, что племянник опять нетрезв. Правда, это ни в какое сравнение не шло со вчерашним. Но Бражелон готов был поклясться, что Оливье сделал это нарочно. Он смотрел на дядю в упор, высокомерно подняв брови и едва удерживался от откровенно вызывающей гримасы. Весь вид его говорил: «Только посмейте мне что-то сказать по этому поводу!». В этот раз дядя не посмел. Он смотрел на Оливье и чувствовал себя больным глупым стариком, которому дали понять, что он никому не нужен и его мнение ничего не стоит. Он грузно опустился на скамью и устало сказал: - Рад видеть Вас граф. Полагаю, Вы пожелали встретиться со мной, потому что я могу быть Вам полезен. Если это в моих силах – я к Вашим услугам. У Оливье что-то дрогнуло в глазах. Он помолчал, а потом сказал неожиданно мягким тоном: - Благодарю Вас… дядя. Еще раз простите меня за вчерашнее, я был неправ. Мой тон был недопустим, а поведение – вызывающе. Вы совершенно справедливо напомнили мне, что не к лицу графу… - Оливье остановился, словно собственное имя никак не шло с его губ. Он так и не договорил фразу. Потом тихо добавил: - Я обидел Вас – простите меня. Бражелон сделал невольное движение в сторону Оливье, но тот выглядел таким отстраненным, что Этьен осекся. Они помолчали. Затем Оливье снова заговорил: - Вы… как член семьи… могли бы помочь мне обеспечить ее интересы. Мне необходима помощь в делах, пока я нахожусь здесь. Бражелон непонимающе уставился на племянника: - Вы хотите сделать меня своим доверенным лицом в управлении Вашими имениями? - Нн-нет… Я не вправе просить Вас взвалить на себя подобную обузу. - В конце концов, у Вас должен быть поверенный, стряпчий или как там его. - Да, конечно, но… нужны бумаги… Бражелону показалось, что он понял: - Вы хотите, чтоб я привез Ваши бумаги из Ла Фера? При последнем слове лицо Оливье стало серым. Бражелон отвел взгляд, он ничего не понимал, но видеть такое лицо Оливье было невыносимо. Он поспешно сказал: - Я съезжу куда надо, только объясните, что от меня требуется. Оливье кивнул и с явным усилием продолжил: - Я дам Вам все указания, что и где взять. Напишу письмо управляющему. Когда Вы сможете отправиться? - Завтра. Оливье опять кивнул. - Хорошо, тогда я буду ждать Вас здесь вечером, часов в семь, Вам будет удобно? - Вполне. - Я подготовлю письмо. - Так значит в семь? В голосе Бражелона отразилось сомнение. Губы Оливье едва заметно дрогнули – это трудно было назвать даже тенью улыбки. - Я не буду напиваться, как Вы выразились, до скотского состояния. Я приду. - Оливье, я был бы рад, если бы Вы вообще никак не напивались. Оливье ничего не ответил. Он отвесил дяде поклон и простился. Когда молодой человек ушел, Этьен постарался собраться с мыслями. Он даже не пытался угадывать, что могло заставить графа искать пристанища в Париже. Может там, в Ла Фере, что-то прояснится, может его жена… Бражелон вдруг с удивлением подумал, что почему-то ни он сам, ни граф, ни разу не вспомнили о графине. Как же он мог забыть! Ведь граф - молодожен! Как могла жена отпустить его в Париж, шляться по кабакам? Да и сам граф, что заставило его променять обожаемую супругу на столь сомнительное общество? Если граф и впрямь внезапно ударился в пьянство, в чем его когда-то пытались обвинить ретивые родственницы, что ему мешало предаваться этому пороку у себя в графстве? Там уж точно никто не посмел бы ему перечить. Да и зачем бы напиваться тому, кто был пьян от счастья и разделенной любви? Бражелон понял, что ему самому крайне необходимо побывать в Ла Фере. Если он хочет помочь Оливье, то истину он узнает только там. Когда поговорит с Анной. Путешествие прошло без приключений и задержек. Привычные болезни оставили графа. Мысли Этьена настолько были заняты племянником, что он даже не заметил, болело ли у него что-нибудь. Управляющий хоть и видел его только раз – на похоронах старого графа – но узнал сразу. Сказалась привычка уделять повышенное внимание господам. К удивлению Бражелона, его уведомили, что граф и графиня в отъезде. Управляющий говорил настолько уверенно, что Бражелон почувствовал себя одураченным – значит здесь знают, где хозяин, а он и впрямь старый дурак? Но ведь ему говорят «граф и графиня», а ее в Париже точно нет, раз в их доме живет он, Бражелон, а сам граф обретается противно даже вспомнить где. Так куда же девалась графиня? Прочитав письмо, переданное Бражелоном, управляющий растерялся. Он выполнил все распоряжения, выдал все ключи, провел во все комнаты и кабинет графа. Он все сделал, но растерянное выражение так и не покинуло его лица. Бражелон без труда выполнил поручение – у графа все было на своих местах и в образцовом порядке. Можно было отправляться назад. Но Бражелон медлил. Он осторожно пытался навести разговор на интересующую его тему, но, то ли управляющий был слишком хитер, то ли и впрямь ничего не знал, он мог сообщить только, что графу и графине было угодно внезапно отправиться путешествовать. На осторожные расспросы, не могло ли перед отъездом что-то серьезно расстроить графа, управляющий только пожал плечами – граф не чужак, чтоб плакать, когда уезжает.* Расспрашивать остальную прислугу граф не решился, а с ним никто откровенничать не спешил. Что-то определенно произошло, но сейчас он знал об этом не больше, чем когда был в Париже. Поездка не оправдала его ожиданий. Значит, он ничем не сможет помочь Оливье, ничем… Размышляя об этом, он рассматривал старинную шпагу с изумительным эфесом. Чудная вещь! Помнится, Ангерран что-то рассказывал про нее. И тут Этьена осенило: он привезет эту шпагу Оливье! Может эта шпага с фамильным гербом, точно таким же, как на шкатулке с бумагами, которую он везет, этот символ доблести и благородства как-то воздействует на заблудившегося графа де Ла Фер. На него не действуют слова старого глупого дяди, так может эта шпага безо всяких слов сумеет напомнить ему о достоинстве. Управляющий ни словом не возразил, когда Бражелон сказал, что забирает шпагу. Он так и ходил с потерянным видом, словно все еще пытался понять смысл письма своего господина. Вернувшись в Париж, граф де Бражелон узнал, что за время его отъезда о нем уже дважды справлялся новый слуга Оливье. Значит, племянник никуда не делся, по крайней мере, пока. Однако в «Золотом яблоке» о нем ничего не знали – он съехал почти сразу, как только дядя покинул Париж. Бражелон не знал радоваться этому или огорчаться. Он безвылазно засел дома – ждал вестей. Вести пришли через два дня – Оливье назначил ему встречу. Бражелон поостерегся сразу брать с собой бумаги, но шпагу взял, старательно обмотав эфес плащом от греха – слишком бросалась в глаза эта роскошь. С облегчением он увидел, что место встречи хотя бы выглядело прилично, с еще большим облегчением отметил, что Оливье тоже выглядел прилично, хотя и был очень мрачен. Посетителей в трактире было умеренно, обычная публика, разве что бросался в глаза разодетый и очень рослый молодой человек, с хозяйским видом расположившийся по соседству с Оливье. Судя по пестроте его одежды, он явно считал, что недостаток вкуса с лихвой может быть компенсирован обилием лент и разнообразием шитья. Впрочем, он мог одеваться, как заблагорассудится – его внушительные габариты служили наилучшей гарантией доброжелательного отношения окружающих. Сердечного разговора, которого так хотел Бражелон, не получилось. Племянник вежливо слушал и только. Графу казалось, что он говорит со статуей – классические черты, застывшие в своей безэмоциональности, и пустой взгляд: такими же невидящими глазами смотрят мраморные творения. Когда Бражелон сказал, что бумаги он пока не принес, Оливье в первый раз посмотрел прямо на него: - Вы могли не опасаться за меня, я же сказал – такого больше не повторится, я не собираюсь обращаться в… скота. Бражелон поморщился, конечно, это похвально, но к чему такие выражения? Чтоб переменить тему он протянул шпагу Оливье: - Ваше намерение не может меня не радовать, я вижу, что не напрасно взял это с собой. Увидев шпагу, граф де Ла Фер судорожно вдохнул и замер, он не решился прикоснуться к ней. Бражелон почти насильно вложил эфес в руку молодого человека. - Э-э-э, … ско.. (тьфу, что за гадкое слово!) недостойному она и впрямь не нужна, но Вы – другое дело! Вот если бы еще вернуть ее домой! Бражелон не почувствовал, как напрягся Оливье. - Даже паломники по святым местам, да хоть с Афона, однако ж возвращаются домой, а Париж уж точно не святое место. Что здесь искать? Ведь дома лучше, в конце концов, ты ж не чужак, чтобы дома плакать! - Там даже Маруай не чувствует себя как дома, **- мрачно заметил Оливье. Бражелон хмыкнул – чувство юмора племяннику не изменило. Однако ответить он не успел - их беседа была прервана самым неожиданным образом. Один из изрядно набравшихся посетителей, пробираясь к двери, был вынужден ухватиться за их стол, чтоб не упасть. Обведя сидящих мутным взглядом, он внезапно заявил: «А ну-ка, вместе!» и загорланил какую-то непристойную песню. Но они не успели даже приподняться со скамьи, как чей-то мощный кулак успокоил пьяницу. Тот рухнул, даже не пикнув. Разодетый гигант добродушно подкрутил усы: - Прошу прощенья что вмешался, господа! Однако парижан приходится учить манерам! Не дожидаясь приглашения, он устроился на скамье напротив, не забыв любовно расправить смявшиеся кружева на манжетах. Он смотрел на собеседников с таким радушным видом, словно был тут хозяином. Махнув трактирщику, чтоб тот принес вина, он продолжил: - Приятно встретить земляков! Я тоже пикардиец. Бесцеремонность нового знакомого была столь добродушной, а физиономия такой довольной, что Бражелон невольно улыбнулся в ответ, даже лицо Оливье просветлело. - Как только я услышал про «маруай», - продолжил гигант, - сразу понял – мы земляки! «Маруай» - глупым парижанам такое ни за что не выговорить. «Марой» - вот как они зовут наш сыр! Едят его уже семьсот лет, а слово так и не выучили. Трактирщик принес вина и незнакомец поднял стакан: - Позвольте представиться – Портос. Рад знакомству! - Граф де Бражелон. Этьен заметил, как при упоминании титула слегка погрустнел новый знакомец. Как же у него тогда вытянется лицо, когда он услышит имя Оливье? Если он из Пикардии, имя графа де Ла Фер может сказать ему о многом. Но Оливье медлил. Скользнув взглядом по лицу дяди, он на секунду задумался, а потом поднял свой стакан: - Атос, к Вашим услугам сударь! Этьен почувствовал себя лишним. Молодые люди чокнулись и в этот момент сильный и точный удар шпаги выбил стаканы из рук. Вино залило манжеты Портоса, тонкие струйки быстро устремились по столу, грозя красной капелью пролиться на блестящее шитье. Раньше, чем Бражелон успел что-то понять, оба молодых человека были на ногах с обнаженными шпагами. Стоявший напротив высокий, крепкий мужчина развязным тоном заявил: - Вы, господа, обидели моего друга, - он слегка ткнул носком сапога в пьяницу, который, отведав кулака Портоса, все еще неподвижно лежал на полу. – Вы ответите за это! Этьен тревожно оглянулся – трое вооруженных мужчин потихоньку приближались к ним, в дверях виднелся еще один. Больше всего они смахивали на бретеров и грабителей. Тем более, что не сводили взгляда со сверкающего эфеса который сжимала рука его племянника. С запоздалым сожалением Бражелон подумал, как неосторожно он поступил. Конечно, эти разбойники просто воспользовались предлогом для ссоры, они рассчитывают изрядно поживиться. Пять против двоих, потому что он ничем не сможет помочь. Увы, он слишком стар и будет только помехой. Остальные посетители с любопытством стали оглядываться, но вмешиваться никто не спешил. Портос с негодованием оглядел свое изгаженное платье, казалось, что этим обстоятельством он озабочен гораздо больше, чем наличием пятерых человек, желающих отправить его к праотцам. Неожиданно быстрым движением он ухватил со стола бутылку и запустил в нахала, видимо решив, что будет справедливо изгадить и его тоже. Тот увернулся и сделал выпад, но вместо Портоса наткнулся на клинок фамильной шпаги графов де Ла Фер. Трое бандитов с некоторым удивлением смотрели на своего предводителя. Он лежал на полу рядом с пьяным, но в отличие от того не шевелился. Портос одобрительно хмыкнул. Молодые люди переглянулись и разом бросились вперед. Стоявший в дверях счел за благо ретироваться. Оставшиеся трое все же решили рискнуть – слишком заманчива была награда. Места между столами было немного, противник Портоса не успел толком пустить шпагу в ход, когда мощный пикардиец навалился на него, практически задавив. Для верности он как следует приложил противника эфесом по голове. Двое других в это время атаковали Атоса – блестящий эфес притягивал их как магнит. Они уступали ему в мастерстве, но их было двое, и действовали они на редкость слаженно – сказывался немалый опыт совместных грабежей. Когда шпага одного из бандитов просвистела в опасной близости от груди племянника, Бражелон, неожиданно для себя закричал на весь трактир: «Патруль!» Секундное замешательство стоило одному из бандитов жизни. Второй, лишившись поддержки, сразу утратил свой пыл. Когда через несколько мгновений шпага Атоса уперлась ему в шею, он сразу бросил оружие. Портос презрительно сплюнул: «Трус!» Добивать поверженного, конечно, не стали, и он удрал, бросив и шпагу и товарищей. Дальше оставаться в этом трактире было невозможно. Повеселевший Портос предложил пойти в «Сосновую шишку», заведение, которое он всячески рекомендовал. Бражелон не поверил глазам, когда в ответ на шумное красноречие Портоса племянник… улыбнулся! Улыбка была едва заметной и меланхоличной, но это была улыбка! Похоже, этому добродушному пикардийцу удалось хоть на время разогнать мрачную тень, окутавшую когда-то беззаботно улыбавшегося графа де Ла Фер. Бражелон идти отказался – с него было достаточно приключений на сегодня. Атос бережно провел кончиками пальцев по лезвию драгоценной шпаги и протянул ее Бражелону: - Будет лучше, если сейчас Вы заберете ее с собой. Мы проводим Вас. Уже прощаясь возле дома, Атос, предупреждая вопрос дяди, сказал, что о делах они поговорят завтра, ему надо время кое-что обдумать. Однако увиделись они только через неделю. Все волнения и тревоги последнего времени дали о себе знать, а последнее приключение окончательно выбило Бражелона из колеи – он слег. Атос по нескольку раз в день присылал слугу справляться о здоровье дяди, но сам ни разу не переступил порога своего парижского дома. Слуга на расспросы коротко отвечал, что господин Атос проводит много времени с господином Портосом в той самой «Шишке», подробности он сообщать не желал, ссылаясь на запрет волновать больного. Такие ответы волновали больного гораздо больше, чем любые подробности. Бражелон рисовал себе в воображении самые ужасные картины – бесконечные дуэли, попойки и самое беспутное общество. Нервы его не выдержали, и он решился на совершенно немыслимое для него раньше дело – он тайком пошел в «Шишку». Дождавшись вечера, он распорядился не беспокоить себя до утра, и незаметно выскользнул из дома. Дорогу в трактир, где была драка, он помнил хорошо. Там на месте он рассчитывал навести справки. Действительно, первый же спрошенный посетитель радостно сообщил, что «Шишку» знает и даже готов его проводить, намекнув, что и выпьет там тоже с удовольствием. Дойдя до места, Бражелон без труда отделался от доброжелательного выпивохи, сунув ему несколько монет и пообещав прийти попозже. Пьяница, схватив монеты, поспешно скрылся за дверью. Окна трактира сияли, шум и крики свидетельствовали, что веселье в «Сосновой Шишке» в самом разгаре. Бражелон осторожно заглянул в окно. Компания, в которой был Атос, занимала центр зала – господин Портос не любил себя стеснять. Племянника Бражелон видел со спины, по крайней мере, он сидел, а не валялся под столом, чего в глубине души опасался граф. Более того, собеседники смотрели на него с уважением и интересом, то и дело обращаясь к нему. Хорошенькая белокурая трактирщица принесла им жареного поросенка и компания оживилась: девушка отшучивалась, мужчины улыбались. Она обернулась к Атосу и, задорно уперев руку в бок, что-то сказала ему. Тот вздрогнул так сильно, что девушка испугалась. Что-то коротко сказав сотрапезникам, Атос стремительно направился к выходу. Когда раздался скрип двери, Бражелон запоздало сообразил, что его могут увидеть. Он вжался в тень от ставня и понадеялся, что человеку со света не так-то просто видеть в темноте. Он сам почти ничего не видел: свет, падавший из окна, делал ночную темноту еще более густой. Человек у входа глухо застонал, потом раздался звук удара, еще раз, еще… Он с размаху бил кулаком по двери. Снова сдавленный стон… или это сдерживаемые рыдания?... Постепенно звуки затихли, потом снова раздался скрип двери. Когда Бражелон глянул в окно, Атос был на месте, он говорил тост. Видимо удачный – собутыльники просто покатились со смеху и наперебой стали чокаться с ним. Атос выпил залпом и тут же несколько человек протянули бутылки стремясь наполнить пустой стакан. Веселье продолжалось. Рука Атоса поднимала стакан с пугающей регулярностью. У Бражелона больше не было сил на это смотреть, он медленно отошел от окна и побрел домой. Прошло еще несколько дней. Слуга по-прежнему по три-четыре раза за день появлялся справляться о здоровье графа. Тот отвечал, но сам уже ни о чем не спрашивал Он чувствовал себя бессильным на что-то повлиять, на него напала апатия. Ему захотелось домой, в Блуа. Париж его больше не интересовал. К тому же, если племянник не хочет жить в этом доме, это не значит, что он, Бражелон, должен здесь оставаться. Была еще одна проблема – деньги. Когда граф ехал в Париж, племянник очень тактично объяснил, что ему, как гостю, тратиться не надо, он позаботится обо всем. До сих пор так и было, вопрос с деньгами не возникал. Бражелону ни в чем не отказывали – значит, средства поступали регулярно. Но теперь самому хозяину они могли понадобиться. Бражелон заметил, что у племянника стали исчезать вещи – кольца, цепочки, всякие мелочи, которые можно без проблем продать. Графа грызла совесть, что он живет в доме и на средства племянника, а тот продает вещи, чтоб заплатить за жилье и выпивку. Нет, решительно ему больше нечего делать в Париже, пора и честь знать. Граф де Ла Фер считает себя теперь каким-то Атосом, а у графа де Бражелон такого племянника нет. Он просто отдаст бумаги и будет считать себя свободным. Этьен храбрился сам перед собой, но сердце его болело невыносимо, он был готов на что угодно, чтобы помочь Оливье. Но как? Как заставить того объясниться? Ах, если бы он мог привести Оливье сюда, домой! Может быть тогда… И Этьен решился. Пусть потом племянник думает о нем что угодно, но он испробует это последнее средство достучаться до сердца Оливье. ______________________________________________________________________________ *Пикардийская пословица – Чужак, попадая на Север, плачет дважды, сначала по приезде, а второй раз, когда приходится уезжать. **Maroilles или Marolles, пикардийский сыр, известный с 10 века, любимый Филиппом II, Карлом VI, Людовиком IX , Франциском I. Название произносится как «mar wahl», Оливье имеет в виду, что «wahl» сходно с «walh» - древнегерманское «чужак», от этого же слова происходит название региона Валлония в Бельгии, где, как и в Пикардии распространен «пикардский язык» (picard).