reputation

♬ Alice Olivia — When We Were Young.

— Иисус, что у тебя с лицом? Конечно, Корден, еще громче кричи, чтобы весь Лос-Анджелес услышал и обратил внимание на мою разбитую мину. — Не вписалась в поворот на машине, — увиливаю от конкретного ответа, закрывая за собой дверь. Наша студия в Лос-Анджелесе отличается по размерам от студии в Лондоне — рабочего пространства меньше. Мы снимаем здесь реже, чем в Великобритании, а потому продюсеры и не видят смысла арендовать большое помещение — главное, чтобы было, где крупные и общие планы захватить. Маленькая боковая сцена для музыкантов, маленькая сцена для приглашенных исполнителей, маленький стол с диванчиком, зато зрительный зал большой и вмещает в себя приличное количество людей. Когда все прожекторы включены, настроены и готовы к прямому эфиру, площадка действительно превращается в нечто красивое, яркое, презентабельное. Но сейчас, когда горит только несколько ламп по бокам, нет людей и оборудования, она больше смахивает на школьный актовый зал, в котором всегда темно и пусто. В креслах под сценой сидят Джеймс, Джордж, Гарри и ещё один молодой человек, которого я не знаю, но точно где-то видела: его профиль, освещаемый тусклым светом, кажется юным и знакомым. Нарушаю тихий мужской разговор, делая пару шагов вперёд и вытягиваю из папки несколько листов формата А4, отдавая их Кордену. — Я принесла сценарий. Перевожу взгляд поочередно на каждого из присутствующих, останавливаясь на Гарольде, потому что чувствую, как меня обдаёт льдом. То ли от того, что я давно его не видела, то ли от того, что успела соскучиться по лицу, глазам, улыбке, сдвинутым к переносице бровям. Во мне нет отвращения, презрения или насмешки над собой, над ним, над происходящим, я только не могу отогнать от себя мысль о том, что я действительно соскучилась. Хочется улыбаться — лёд потихоньку сползает с моих плеч, на смену ему опускается шелковая теплота бархата, позволяя расслабиться и успокоиться. Объяснить природу вызванных эмоций не получается даже с огромным усилием, но меня мало заботит этот факт — я уже погружаюсь в черно-белые тона и каждое движение, изгиб тела, лица кажется правильным и наполненным. Лили права, он благородно красив. Раньше, когда мне нравились мальчики, я всегда ощущала мурашки. Здесь же абсолютно другая реакция, противоположная — в меня каждый раз бьёт ударной силой горячая волна, будто кто-то раскалил до предела воду и пульнул в меня по ветру, да так, что под кожу пробралась и заставила все органы внутри тела бегать друг от друга, создавая хаос. Здесь что-то другое, совсем другое. Во мне нет кокетства, я всего лишь не могу отвести глаз от гладкости его кожи. Не знаю, что он чувствовал во время моего откровенного разглядывания, наверное, подопытной мышкой, но мне было хорошо. Достаточно для того, чтобы чувствовать себя счастливой. — Финн, — незнакомец махает в мою сторону ладонью, тут же отводя взгляд. Крылья его носа тонки, словно лепестки миниатюрной лилии, губы припухлые и по-детски наивные. Скромный мальчик. — Элизабет, — легонько улыбаюсь, представляясь. — Хорошая актерская игра и слух. Он в удивлении поднимает брови, расплываясь в ответной улыбке. Уже совсем другой, не дежурной или вежливой, скорее немного смущенной, но открытой. Отдаю Тротвуду контракт, и склоняюсь над ним, указывая пальцами области, где нужно поставить подпись. — Привет, лягушенок, — мягкий и вкрадчивый шёпот доносится до края моего уха, а к руке тянется сжатый кулачок. — Привет, цыпленок, — залипаю на жёлтом свитере дольше всех дозволенных рамок приличия, когда громкий окрик вынуждает резко повернуть голову в другую сторону сцены. — Элиз! — Шарлотта буквально искрится светом, пока не видит мою разбитую губу и ссадину над бровью. Ее глаза моментально меняют настроение, а лицо не выражает ничего, кроме сострадания и жалости. — Ой, прости, пожалуйста. Терпеливо выдыхаю, отбивая кулачок Стайлса своим, и выпрямляюсь во весь рост. — Ничего страшного, сегодня все так реагируют на моё лицо, я почти привыкла. — Нужно снять пилот осеннего сезона, — бормочет Джордж, уткнувшись носом в свои записи. — Кто будет в первом выпуске? — Нам нужен Эндрю Скотт, но он на съёмках и приехать не сможет, так что поедешь к нему и возьмёшь интервью. А в студию пригласим кого-то другого, чтобы забить время. — Мониторь новости, кто-нибудь проскользнет интересный. Осень — время премьер, — констатирует Корден, я соглашаюсь слабым кивком, заправляя волосы за ухо. — Формат? — открываю ежедневник, садясь на корточки напротив Джеймса, предварительно облокотившись на его колени. — Тот же, разве что перебивки делаем реже. Только без воды, Элизабет. Четко и по существу. — Говоришь так, будто она не сдает тебе каждую неделю готовый сценарий, — Корден выглядит взвинченным, будто его самого попытались оскорбить. — Ты знаешь, как она работает. Потираю ладонью руку Джеймса чуть ниже локтя, присмиряя тем самым. Всё в порядке. Стараюсь не обращать никакого внимания на слова Джорджа — если реагировать на такие мелочи, нервов никаких не останется, а после знакомства со Стайлсом у меня их с каждым днем все меньше и меньше. Я всеми силами стараюсь эту ситуацию изменить — уже почти ничего не смотрю, не читаю и полностью абстрагируюсь от постороннего вмешательства. Понятия не имею, почему это стало проблемой личного характера, но я принимаю всё на личный счёт. Почему меня вообще волнует что-либо, кроме музыкальной составляющей этого человека, я тоже пока слабо догоняю. — Иди сюда уже наконец, — пыхтит Стайлс, подвигаясь и освобождая для меня место. Приподнимаюсь с корточек и сажусь в кресло между Гарольдом и Финном, заметно расслабив ноги после напряжения. Последние несколько недель крайне натянутые отношения — Джо постоянно пытается ерничать и задевать, а мне приходится либо отбиваться, либо игнорировать. Причин для открытых атак я не вижу, хотя, скорее всего, плохо смотрю: личную неприязнь никто не отменял, как и мою возможную профнепригодность тоже. Злюсь на него, а виновата сама — так зачастую и бывает. Открыто послать его тоже не могу, во всяком случае, пока что. — Давайте оговорим на берегу: каких вопросов лучше избегать? — бегаю глазами между Стайлсом и Уайтхедом. — Есть нелицеприятные темы? — У меня нет, а Гарри... ангел, для него не существует нелицеприятных тем. — Я дам знать, если возникнут проблемы, — смеется тот. Джеймс бросает в меня скомканный листок бумаги, посвистывая: — Ты уже обедала? — Я и позавтракать не успела, а ты говоришь про обед. Он мигает бровями, усмехаясь. — Понимаю, все мы были молодыми. Страстные ночи, страстные дни. — Колись, кто он? — подключается Шарлотта, заинтересованная в новых сплетнях. Не сказать, что эта черта в ней разочаровывает, но я бы предпочла, чтобы меня подобные казусы в коллективе обходились стороной. Разумеется, я слишком много хочу. — История искусств. — Профессор, что ли? — Я была в библиотеке, читала историю искусств, извращенцы, — хохочу, закатывая глаза, и запускаю листок в Кордена, а когда он возмущается, показываю язык: — Пора платить по счетам. — Решила, что подарить Нику? — мою шею вновь обдаёт горячей волной, теперь уже от физического вмешательства чужого дыхания. Мотаю головой, поджимая губы, и пока Джеймс перекидывается фразами с Шарлоттой, возвращаю взгляд к Стайлсу. — У него всё есть, это целая проблема. — Да и в его возрасте... Я улыбаюсь, проводя пальцами по задней стороне шеи, но по-прежнему не свожу с него глаз, а он — с моих губ. — Как насчет того, чтобы преподнести в виде подарка блендер или комбайн? — Тогда уж лучше сертификат на косметические услуги, чтобы совсем тонко. — Мы лишимся друга, в таком случае, — хрипло усмехается Гарольд, устало откидывая голову назад. — Согласна. У меня была идея подарить ему несколько пластинок, но свои отрывать от сердца больно, да и предпочтения в музыке у нас разные. Хочу сегодня вечером поездить по магазинам с винилом, может, найду что-то стоящее. — Он любит The Beach Boys, можно поискать журналы с ними. — Или видеокассеты, — решается заговорить Уайтхед. — Что-то атмосферное и не стареющее. Случайно задевает мою грудь рукой. Извиняется. Смущается. Краснеет. Меня откровенно забавляет и одновременно напрягает его реакция нашкодившего котенка. Быть может, я просто отвыкла от застенчивых парней, в моем окружении их с каждым днем всё меньше. — Кто с чем пиццу будет? — Шарлотта уже стоит в дверях, деловито размахивая телефоном в руках. — Можно мне салат и сок? Не знаю, смогу ли поужинать сегодня. — Диетический? — насмешливо хихикает в мою сторону. — Вовсе не обязательно, — склонив голову набок, прищуриваюсь, продолжая улыбаться. — Достаточно, чтобы больше свежих продуктов и меньше вредных ингредиентов внутри. — День добрый, — широкая мужская грудь резко сталкивается с хрупкой спиной Фармер, когда она дергает ручку двери. Молодой человек просовывает голову внутрь помещения, но его внешность не вызывает во мне симпатии: ярко выраженный, очерченный контур челюсти и подбородка, тонкая линия губ, ухмылка на лице, отнюдь не украшающая его черты. — Вам кого? — Проходите, мы уже ждём вас, — Джеймс встает с кресла, протягивая парню руку для рукопожатия. — Чарльстон, иди сюда. Мне приходится отвлечься от аккуратной ямочки на щеке Стайлса, поднимаясь и шагая к мужской компании на сцену, неловко вклинившись в разговор. — Барри Кеоган, Анайрин Барнард, Том Глинн-Карни и... — Корден отвлекается на подоспевшего блондинчика. — Джек Лауден. С Финном и Гарри ты знакома, а Нолан будет здесь через пару минут. Обвожу взглядом всех мужчин. Становится немного неудобно, когда глаза каждого сверлят любопытством. Мне легче общаться с парнями, чем с девочками, но в данной ситуации я бы предпочла женскую компанию и беседы о сумочках. — И каково это — работать с Гарри? — Вам лучше знать, мы виделись лично дважды, а вы довольно продолжительный срок, насколько правильно я понимаю, — решаю проигнорировать выпад, ответив холодно и равнодушно. — Правильно, но мы сотрудничали не так близко, — ухмылка на губах Джека тянется вверх по лицу, когда он склоняется к моему уху. — А зависть — нехорошее чувство, — кровь приливает к моим щекам и шее, я недовольно дергаю плечами, приказывая ей отступить. — Однажды и Вам повезет. Как только мы с Джейсом возвращаемся в зрительный зал, чтоб посмотреть как со стороны будет выглядеть Стайлс, читающий свой монолог в кадре, Шарлотта обнимает меня сзади, усмехаясь резкому тону Лаудена: — Есть кто-то, кому Стайлс не по душе? — Многие теряются на его фоне в тот момент, когда он остается собой, — шепотом произносит Корден, облокотившись на моё плечо. Моя улыбка рвется наружу — прямо как Ангел и Демон по обеим сторонам моего разума. — Разумеется, этим многих и раздражает. — Надеюсь, на него это мало влияет. Мне бы не хотелось, чтобы он менял себя только потому, что кто-то не может взаимодействовать с собеседником так же. — Мне кажется, его сердце либо занято, либо до сих пор нестерпимо болит. Он выглядит грустным и одиноким, в его глазах столько тоски. Но он продолжает жить, с дырами внутри, усиленно пытаясь заново воскреснуть, как и любой другой человек, — слабо качаю головой, нерешительно поддерживая беседу собственными мыслями. — Зря они видят в нем соперника, а в его сердце титановую выдержку и безразличие. — Гарри очень осязаемый человек, — потирая указательным пальцем нижнюю губу, Джеймс сосредотачивает свой взгляд на Стайлсе, — он всегда целует, обнимает, прикасается и смотрит на другого человека, он действительно заставляет вас чувствовать, что Вы являетесь центром его Вселенной в тот момент. Это уникально и неподдельно, иногда такое поведение сбивает людей с толку, потому что они не привыкли к тактильному взаимодействию с собой без сексуального подтекста. Вот почему для большинства людей Гарри — флиртующий со всеми, везде и всегда, когда в действительности, он просто хороший человек, нежный и заботливый. — Нужно взять у Энн уроки по воспитанию детей, — улыбается Фармер. — Они будут полезны в своё время.

~❁~

— Хазза в желтом, как отдельный вид искусства, — слышу шепот за своей спиной, пока Гарри раздаёт автографы и фотографируется с набежавшей к студии кучкой девочек, опираясь спиной на дверной косяк. Они загородили весь путь на стоянку, так что мы с Шарлоттой лишь улыбаясь, наблюдаем за тем, насколько вежливо в этот раз они себя ведут. В Лондоне я видела другую реакцию — здесь же всё спокойно и цивилизованно. Возможно, в виду последних событий с тем громким скандалом в Нью-Йорке, поклонники действительно начали вести себя уравновешеннее. — Он ещё и в голубых джинсах, а не черных. Цыпленочек. — Кто такой Хазза? — изгибаю в изумлении бровь, смотря на брюнетку. — Гарри, — поясняет Шарлотт, смеясь с моего выражения на лице. — Однажды на репетиции Гарри вместо «Gotta Be You» спел «Hazza Be Lu», — повернув ко мне голову, пояснила одна из невысоких девушек, ожидающая своей очереди. Нервно киваю в знак благодарности, поправляя лямку рюкзака на плече. — Хазз, значит, — заключаю, видимо слишком громко, потому что перехватываю на себя взгляд Гарольда. Буквально секунда и он снова возвращает свое внимание фанатам. Снимаю очки, перемещая их на лоб, оставив удерживать волосы, когда замечаю идущего в нашу сторону Кордена. Махаю ладонью, подзывая к себе, жестом указывая, где лучше обойти людей. — Есть ещё? — он устремляет глаза на надутый шар между моих зубов и только потом обнимает одной рукой мои плечи, а второй Шарлотт. Лопаю клычками жвачку, кидая в открытую ладонь несколько подушечек. — Дай мне свою машину на вечер, ты все равно со Стайлсом куда-то намылился. — Не «куда-то», а в бар, — бормочет брюнет, выхватывая из моих рук цветастую упаковку, закидывая несколько подушечек мятной жвачки в рот. — Поедешь с нами? Это было слишком дерзко. Мотаю головой, напоминая: — Гримшоу. — День рождения. Подарок. Точно, — вспоминает, попутно доставая из кармана ключи от своего «Classic Mercedes Benz», и кидает их мне. Я едва поспеваю поймать до того, как моя челюсть отвалится. — Джеймс закинет меня домой. — А когда я вернуть её смогу? — Всё равно у нас завтра эфир, подгонишь утром прямо сюда, — невзначай пожимает плечами, уставившись на меня с самодовольной ухмылкой. — Ты же хорошая девочка. Мои брови летят вверх без моего ведома, а на лице застывает непрошеная усмешка. Если бы ты знал, насколько я «хорошая» девочка, вряд ли бы отдал мне ключи. — Только есть условие, — он делает шаг ко мне, нарушая все мыслимые границы личного пространства, — в моей машине место только хорошей музыке. Закатываю глаза, доставая из рюкзака диск Криса Айзека, мельтеша им перед носом Стайлса. — Катируется? — Это же рокабилли, детка! — он меняется в лице, восторженно выхватывая из моих рук пластинку, внимательно разглядывая содержимое. — Где ты его нашла? — Там же, куда и сейчас поеду. — Что бы ты не откопала, покажи мне завтра всё. Улыбаюсь, оставшись довольной его реакцией и одобрительно киваю, возвращая очки на глаза. — Я позвоню, — целую щеку Шарлотт, прощаясь с Джеймсом, и быстро ныряю внутрь белой машины. Да уж, это будет впечатляюще.

♬ Chris Isaak — Life Will Go On.

Солнечный Лос-Анджелес — город открытий, где светская беседа всегда начинается с вопроса: «Откуда ты?». Этот вопрос — отражение действительности Эл Эй, его энергичной сути, бесконечной мечтательности, шулерства и прохиндейства вкупе с невозмутимым оптимизмом. «Город Ангелов» — место, где сценаристы вдохновляются в тени огромных букв Hollywood, серфингисты придирчиво морщат носы на волны в Малибу, в то время, как истинные мечтатели, вечные оптимисты готовы простоять полдня в очереди за знаменитым хот-догом с соусом чили. Это Лос-Анджелес — шумное месиво культуры, общества и кухни, мерцающих аллей, несущихся нескончаемым потоком шикарных автомобилей и великолепных музеев. Беверли-Хиллз — одна из самых роскошных частей Лос-Анджелеса: бутики, особняки голливудских звезд, правда, я здесь не за этим, меня интересуют винтажные магазинчики. Осматриваю знакомую местность, пока солнце медленно скатывается к горизонту — лучше найти до заката, чтобы потом не блуждать среди тёмных улиц. Район благоприятный, но чем черт не шутит. Выбираюсь на улицу, вставляя наушники с музыкой в уши, и уверенным шагом направляюсь вверх по асфальтированной дороге. Я люблю пешие прогулки — это тренирует выдержку и поддерживает в тонусе всё тело, но Лос-Анджелес слишком огромный город для этого. Можно потратить весь день, но так полностью и не обойти весь район, а время, потраченное на то, чтобы добраться из одной точки в другую на машине может занять не менее трех часов. Так что нагрузку, безусловно, нужно дозировать. Сейчас у меня было прекрасное настроение, много свободного времени и цель — если собрать всё вместе, получится отличная мотивация для вечерней вылазки на воздух. Миную шумный бульвар Робертсон, сворачивая на Ла Брея. Перед моими глазами мелькают громкие вывески авангардных бутиков «American pag cie», «Steven Alan» и горячо любимого мной «What goes around comes around» — ведущие стилисты, дизайнеры и модные редактора заходят в этот бутик, знаменитый по-настоящему уникальными винтажными коллекциями. Еще немного и я оказываюсь на Мелроуз Авеню — одно из тех мест для шопинга, в котором есть немного от каждого направления. Alexander McQueen, Decades, Chagoury — превосходный крой и неповторимая эстетика, отличающаяся романтизмом и драматизмом. Вижу единственную неоновую вывеску «Harley Albert» в конце улицы, и улыбаюсь, затаив дыхание. Добралась. Немножко шикарный винтажный магазин с кучей эксклюзивных и совсем старинных пластинок — на первый взгляд он кажется небольшим и бестолковым, но в итоге оказывается очень интересным местом, где можно найти то, что практически невозможно достать даже в интернете, надо только иметь терпение покопаться. Много классики, редких и коллекционных изданий. Первое, что встречает любого заглянувшего — огромный стеллаж с черно-белыми фотографиями известных групп, напечатанными ещё в давние времена. В соседнем зале можно купить футболки с изображениями музыкантов и постеры европейской классики, проигрыватели для пластинок, иглы для них, кейсы для диджеев, наушники. На втором этаже продают фильмы, в основном на DVD, но есть и Blu-Ray. Я проходила между шкафчиков, касалась кончиками пальцев пластинок Дасти Спрингфилд, Нэнси Синатры, Мэрилин Монро, Битлз, Бон Джови, Дюран Дюран, Нирваны... Мне хотелось плакать от счастья, находясь в этом месте, я настолько сильно чувствовала эмоциональную и родственную связь. Знали ли все эти люди, что когда-нибудь станут знамениты? Что их имена навсегда войдут в историю мировой музыки, песни будут заучивать наизусть, а их самих — безмерно уважать? Осознавали, сколько жизней спасут и сколько погубят? Все они были обычными людьми, подростками, со своими проблемами, переживаниями, каждый из них проходил свой жизненный путь и вдруг — бам! Первые места мировых чартов, сотни тысяч поклонников, стадионы, города, сумасшедший поток жизни. Совершенно другая жизнь. Интересно, сможет кто-нибудь из современников повторить их опыт? Сможет ли пройти испытание временем, славой, популярностью и сохранить истинное лицо? Чтобы через шестьдесят лет по-прежнему лежать на полке в магазине и оставаться интересным. актуальным? Останавливаю взгляд на витрине, скользя глазами по альбомам Аббы, и вдруг застываю, от неожиданности и непонимания одновременно, когда вижу спину Стайлса. Он здесь — уютно устроился между пластинками The Beach Boys и Aerosmith, такой настоящий и честный, открывший свою душу, переживания и слишком личное на критику всему миру. Аккуратно придерживаю корешок, выудив пластинку на свет. Я обещаю о нём позаботиться. Сколько провела времени в магазине, я понятия не имею, потому что опомнилась только на кассе, когда наполнила картонную коробку видеокассетами, журналами, вырезками. Кто-то слишком увлёкся. — Спасибо большое, — кидаю напоследок, выходя в прохладу вечера, одной рукой сжимаю коробку, а второй ищу телефон в свисающем с плеча рюкзаке. Максимально неудобная поза и ситуация. — Позволь? — из моих рук выхватывают коробку так быстро, что я даже закричать от досады не успеваю. Взвинчено поднимаю голову, уже готовясь бежать за наглецом, но он никуда не уходит, внимательно на меня уставившись. — Кому-то срочно нужна доля твоего внимания, — улыбается, кивая в сторону открытого кармашка. — Ой, — мне ничего не остаётся, кроме как достать мобильный, принимая вызов. — Да, я слушаю. — Ты дома? — Джеймс бубнит почти неразличимо на фоне относительно громкой музыки в трубке, но я все еще улавливаю суть. — Нет, только собираюсь ехать. А что случилось? — Насколько ты далеко от «Ruel»? Сможешь подъехать? Нужна твоя помощь. — Пф, откуда мне знать, я ни разу там не была, — кидаю взгляд сначала на часы, потом на парня, стоящего напротив. — Далеко отсюда до бара «Ruel»? — Минут сорок, если пешком. — Я буду через пять-семь минут, жди меня у центрального входа, — сбрасываю бубнящего что-то Кордена, потирая пальцами лоб. — Спасибо большое, но... — Да, конечно, я покажу, где это. — Спасибо, — выдыхаю, быстро закрывая рюкзак, — моя машина в нескольких кварталах отсюда. — Как тебя сюда занесло? — медленно спускаясь вниз, спрашивает незнакомец, видимо, чтобы не идти в тишине. Футболка с Rolling Stones, белые «Вансы», рванные шорты — типичный калифорниец. Только что он забыл среди дорогих бутиков Беверли-Хиллз? Расслабленный стиль здесь не приветствуется. — У друга день рождение, а мы с ним помешаны на раритетных штучках. Мягкие ласки оставшихся солнечных лучей, как легкий сарафан, как песчаные замки рядом с грохочущими волнами, частичка самой тёплой, поднебесной любви опускается на мои плечи вместе с объятием теплого калифорнийского ветра. — Это моя, — указываю взглядом на белый автомобиль на другой стороне улицы, дожидаясь, пока очередная машина проедет мимо и освободит проезжую часть. Он присвистывает, топая рядом: — Неплохо. — Это точно, — выдаю неловкий смешок, одобрительно кивая головой и открываю дверцу заднего сидения. Парень аккуратно помещает коробку в салон, а следом вбивает в навигатор название паба и улиц поблизости. — Если заблудишься, ориентируйся по бульвару, оттуда все ветки путей расходятся. — Я постараюсь. Спасибо, — одним движением пристегиваю себя ремнем, заводя двигатель. — Хорошего вечера. Теплый воздух, смешанный с румяным светом заходящих лучей солнца, оно словно утопает за горизонтом, полностью погружаясь в прозрачную воду океана. Тонкая оранжевая полоска окончательно исчезает из виду — пришло время уличных огней, неоновых вывесок и любви, медленно заполняющей легкие. Я въезжаю на территорию стоянки бара, старательно паркуясь: судя по маркам машин, здесь собраны исключительно влиятельные особы. В данный момент я ничем не отличаюсь от них благодаря автомобилю Стайлса, но внутреннее самоощущение совсем другое — я немного не вписываюсь во всю эту тусовку вечно молодых и богатых. — Ты здесь, как хорошо, — на лице Джеймса я вижу облегчение, когда он меня обнимает, впопыхах тараторя: — Мелисса только звонила, у малого температура поднялась, мне нужно срочно ехать домой. — Так, и что дальше? — провожу ладонью по его волосам, встряхивая влажные пряди. — Отвези Стайлса домой, ему за руль нельзя, он слишком много в себя влил. Мои глаза расширяются, я не в состоянии взять это под контроль. — Алкоголь? — Нет, спрайт с водичкой, — губы Кордена сложились в ухмылку. — В десять вечера? Не рановато? — Я предупредил, что ты его заберешь, но не уверен, что он все правильно понял из-за громкой музыки. Опускаю голову, изучая свою одежду, неуверенно дергая плечами. — Езжай домой и ни о чем не беспокойся, я доставлю его в целости и сохранности. Тебе самому помощь не нужна? — Нормально, я в порядке, — он быстро надевает пиджак, поправляя манжеты, — только в аптеку по пути заеду. — Будь осторожен на дороге, — останавливаю его рукой, упираясь ладошкой в грудь. — Я серьезно, не гони под вышку, хорошо? Джеймс размашисто шагает к своей машине, а я не могу двинуться с места. Единственное, что меня сейчас волнует — чтобы он не натворил бед на скорости, в Калифорнии огромное количество аварий, а тем более в Лос-Анджелесе. Черт, лучше бы я его отвезла, а Стайлса усадила в такси. Наткнувшись на охранников у входа, меня машинально подкидывает, я снова вспоминаю про одежду. Мне ведь даже переодеться не во что — под толстовкой только майка, да и разбитое лицо не внушает доверия. Спустя несколько долгих секунд колебаний снимаю кофту, кидая ее на заднее сидение машины, вытаскиваю низ майки из-под джинсов и приталиваю ткань, волосами прикрывая ссадину на брови. Разминаю шею, несколько раз повернув головой и, собравшись с духом, иду прямо к центральному входу. — Двадцать один есть? — меня пристально сканируют две пары глаз. — Сочту это комплиментом, — усмехаюсь, легонько кивнув головой. — Двадцать три есть.

♬ Dave Ramone feat. Minelli — Love On Repeat.

Явно нехотя, мужчина все же пропускает внутрь, быстро закрывая за мной дверь. Моментально вечерняя тишина рассеивается в дыму, громкой музыке и запахе травки, буквально оглушая меня. И как Корден, женатый человек, мог приехать в такое место? Я понимаю Стайлс, но Джеймс — добродушный домашний пончик, все время подкармливающий меня за кулисами? Многого же я не знаю про своих друзей и коллег. Чëткий геометрический дизайн начинается прямо со входа: неотшлифованный бетон, кладка стен и огранëнные зеркала вдоль лестниц. Синий является основным цветом и определяет всю цветовую палитру помещения. Пол сделан из темного дерева, барная стойка из латуни и кирпичное основание формируют барную зону. Танцпол погружëн в синий свет, струящийся из стен. Они закрыты шумопоглощающими панелями со встроенными светодиодными полосками. Для обеспечения хорошей акустики вместо обычного потолочного покрытия — специальные акустические панели. В центре расположены металлические колонны, на которых крепится необходимое оборудование. Мне не нужно искать Гарольда — я вижу его как только попадаю в зал: поверх белой футболки расслабленно накинута гавайская рубашка, запястье стягивают часы, на ногах туфли идеальной потертости. Когда только успел переодеться? Он притягивает к себе восхищенные взгляды окружающих и меня это не удивляет. На втором этаже бара беснуется Шарлотта, в окружении подвыпивших кавалеров, я быстрым шагом направляюсь к ней по крутым ступенькам. Подхожу ближе, ровняясь на один уровень и смотрю в зал уже с верхней точки. Видимость здесь намного лучше — я вижу каждый уголок и каждого человека отсюда. — Ты каким ветром? Ты же не планировала приезжать. Или это такой план? — Что? Какой план? — внимательно смотрю на неё, потом на стакан с выпивкой, потом снова на неё. — Ну, сделать вид, мол, не такая, а потом приехать и собрать сливки, — Фармер путает слова, икая, иногда тыкая в меня пальцем. Похоже, кому-то достаточно на сегодня. Уворачиваюсь, когда она пытается потрепать меня ладошкой по лицу, выхватывая из рук коктейль. — Вот только за меня решать тут не надо. Если хочешь выпить — иди на бар, — мучительно вздыхает, опустив взгляд вниз. Дублирую её движения, напрягая зрение. — Дамский угодник. — Им всё нравится, не переживай, — облизываю засохшую ранку на губе, она начинает щипать. Гарольд останавливает своё внимание на стройной блондинке, выводя за собой в центр зала и, судя по тому, как осторожно обнимает её талию, понимаю, что она его зацепила. Я улыбнулась собственному открытию: если уж господину Стайлсу кто-то понравился, он сделает всё, чтобы добиться взаимного внимания. И это действительно многих подкупает, потому что он умеет проявлять свои чувства учтиво, что в наше время для мужчин большая редкость. — Что он в ней нашёл? — сычит Фармер, перенимая моё внимание. — Тебе действительно достаточно, — забираю из её рук очередной стакан, усаживая на диванчик. — Слышишь меня? Ты справишься одна? Твердо кивает, отпихивая от себя, но мне все равно боязно оставлять её одну. — Я буду внизу ещё минут десять, если почувствуешь, что хочешь убраться из этого места, дай мне знать. Аккуратно отпускаю её, неспешно спускаясь по лестнице обратно в зал. Музыка отпрыгивает от стен, люди активно подпевают знакомым трекам, чем заставляют меня вздрагивать на особо громких вибрациях. После расслабленного джаза в магазине, спокойного голоса в машине, моя голова была явно не готова к ударному биту, содрогающему весь танцпол. Пока двигаюсь сквозь целующихся незнакомцев ощущаю, как в висках потихоньку начинает гудеть. — Воду без газа со льдом, пожалуйста, — указываю бармену, перегибаясь через стойку и падаю на свободный стул в форме полумесяца. — Тяжёлый день? От того, что бар находится за стеной, а не в зале, доносятся обрывки музыки, но мои уши защищены звукоизоляцией. Я готова поклониться до земли за это изобретение. Отрицательно мотаю головой и зеваю, когда он отворачивается. — Лёгкая усталость, — в мои руки попадает ледяной стакан. — Ты бы поезжала домой тогда. — Не могу, нужно одного человека забрать. — Парня? Он подвигает бокал вина обладательнице красивых тёмных волос. Я не обращаю внимание на лицо, но волосы у неё точно красивые. — У нас много таких залетных, срываются с цепи без спроса, а их девушки потом приезжают за шкирку домой забирать. Медленно попиваю воду, чувствуя, как та тонкой струйкой попадает в организм. — Не моя история. Слышу, как стул рядом вертится, а после резко останавливается от водрузившегося на него веса. Все чаще начинаю зевать и не могу понять, почему это со мной происходит — я же вроде нормально себя чувствовала, пока ехала сюда. А сейчас буквально готова свалиться на любую поверхность, лишь бы закрыть глаза и спокойно уснуть. Допиваю остатки воды залпом, быстро поднимаясь на ноги, и бреду вдоль коридора в туалет. Здесь намного тише, да и людей нет — то, что мне нужно. Склоняюсь над умывальником, обдавая лицо холодной водой. Бровь неприятно жжёт, а губа щиплет, я повторяю заход, брызгая немного воды на шею и ключицы. Жидкость каплями стекает со лба в нос, я вытираю лицо, пытаясь придать волосам более-менее приличный вид. Выхожу обратно в коридор, звук знакомого голоса совсем рядом сначала сбивает с толку, но в попытках его игнорировать, я тщетно трачу время. Заглядываю за угол, став случайной свидетельницей, как два высоких охранника тащат Стайлса под белы рученьки на выход, а он активно сопротивляется. Хочется рассмеяться — Гарри и проблемы с вежливостью? Что-то из другой Вселенной. — Простите, — окликаю мужчин, вклиниваясь в пространство. — Я знаю этого молодого человека. — Скажи лучше, кто его не знает, — цокает охранник, закатывая глаза. — Мы знакомы, — поправляюсь, тревожно поглядывая на опустившего голову Стайлса. — Можно как-то избежать грубых мер? Я в состоянии забрать его. Парень недоверчиво оглядывает меня с ног до головы, щурясь. — У нас съёмки завтра, ему нужно отоспаться и привести себя в порядок, — спешу объяснить, убирая прядь волос за ухо. — Я отвезу его домой, хорошо? Сдаюсь, когда оба продолжают хмуриться, только сильнее сжимая руки Гарольда, который уже буквально висит в воздухе. Если они продолжат в том же духе, его стошнит прямо на них. — Давайте я заплачу и мы разойдемся с миром, — обреченно выдыхаю, используя последнюю возможность отстоять цыпленка себе. — Ты её знаешь? Гарольд молча кивает, приподнимая в знак приветствия ладонь, когда его отпускают, позволяя опереться на холодную стену. — Выведешь через чёрный, там никого не должно быть. И, это... следила бы ты за ним получше, здесь же камеры везде. — Молись, чтобы завтра твоё имя не пестрило во всех утренних газетах, — заключает мужчина, похлопывая его по спине и небрежно бросает мне через плечо: — Забирай. Делаю несколько быстрых шагов вперёд, сокращая расстояние между нами к минимуму. — Отвезти тебя домой или вызвать такси? В одну секунду мне стало страшно собственных слов — был неприятный опыт с пьяными людьми и не раз, так что я знаю, на что порой они могут быть способны под градусом. Гарольд не похож на дебошира, но кто знает, что ему может стукнуть в голову. — Отвези, — мычит куда-то в сторону, тяжело дыша. Я слежу, как его грудная клетка с трудом поднимается и опускается, с каждым хрипом откуда-то очень глубоко по моему телу пробегает волна маленьких иголочек, больно терзающих плоть снаружи и внутри. — Тебе плохо? Перехватываю его ладонь в воздухе, когда он тянется к заднему карману джинсов, помогая вытащить — глазам своим не верю — ингалятор. Поспешно перекидываю его руку на своё плечо, буквально насильно заставляя опереться на себя, придерживая спину. И только сейчас благодарю себя за прагматичность и практичность — на каблуках подобная ситуация оказалась бы невообразимой. Гарольд Эдвард Стайлс, вам придётся объясниться. Ногой открываю дверь, придерживая её бедром, когда та стремится захлопнуться, выпуская Гарольда вперёд. Он хватается за поручни лестницы, подставляя уставшее лицо горячему калифорнийскому ветру, который ни разу не спасает ситуацию. Я барахтаюсь с тяжеленной дверью, пока она, наконец, не оказывается сильнее и с лязгом закрывается, исцарапав мне и без того не самые идеальные после ночного падения руки. Краем глаза замечаю, что Стайлс сполз на несколько бетонных ступенек, хрипя и вздрагивая. Не совсем соображаю, что нужно в таких случаях делать, поэтому просто опускаюсь на корточки напротив, подавая ингалятор. Похоже, ему не в первой, потому что он мгновенно накрывает мои руки, глотая воздух вместе с лекарством. Слегка сдвинутые брови образовали небольшую складочку над переносицей, он приоткрывает веки, грустно улыбаясь. — Часто с тобой это происходит? — мой голос непривычно низкий резко режет между нами воздух, касаясь его улыбки. Она моментально исчезает из виду. — Случается. — Астма? — Нет... не знаю. Признаков никогда не было, просто иногда не хватает воздуха. Чаще на концертах, когда много нагрузки и легкие не справляются — резкая боль в груди и нехватка кислорода. — И ты проводишь десять месяцев в турах, — избегаю зрительного контакта, повысив тон. — Проводил. Уставившись ему в лицо, я увидела только чуть виноватую улыбку. — Ты едешь в тур осенью на три месяца. Потом в марте следующего года ещё на четыре месяца. Ты сумасшедший. Его смех, хрипловатый, легкий и заражающий, в тишине пальмовой ночи, как само безумие. — Поехали. — Тебе Джеймс позвонил? — аккуратно встает, держась ладонью за перила, пока окончательно не обретает привычное для себя равновесие. — Да, сказал, что ему нужно срочно к ребёнку, а ты остаешься один. Убедившись, что он в полном порядке, разворачиваюсь на носках, двигаясь к машине умеренными шагами. — Хотя я бы так не сказала, — улыбаюсь, садясь за руль. — Ты про Кортни? — он падает на пассажирское сидение, пристегиваясь ремнем безопасности.

♬ Chris Isaak — Wicked Game.

Плавно отпускаю педаль газа, выезжая с территории бара, оглядываясь по сторонам, и включаю спокойную музыку, убавляя громкость звука. — Да, она самая красивая девочка из всех присутствующих, — киваю, расслабленно сжимая пальцами руль. — Самая красивая пришла после неё, — грустно указывает Гарри и, потирая большим пальцем нижнюю губу, ловит встречный ветер лицом. — Да? Тогда зря я к бару ушла. Отвлекаюсь на проезжающую мимо машину, пропуская её вперёд и возвращаю взгляд на дорогу, попутно опираясь рукой на консоль. Ночь проскальзывает через окно и обволакивает истомой, смешиваясь с музыкой на заднем фоне. Отбросив лишние мысли в сторону, я настраиваюсь на волну релакса, погружаясь в спокойную атмосферу — даже если всё плохо, сейчас это не имеет никакого значения. Стайлс здесь и в относительном порядке; Джеймс спит дома, с ребенком и женой; Гримшоу даже не подозревает насколько прекрасный и желанный подарок ему уготован; программа завтра пройдёт так, как нужно, несмотря на все технические неполадки, истерзанные кем-то рубашки Гарри, которые кто-то посмел изрезать, пока нас не было в гримерке. Всё хорошо. Кидаю короткий взгляд на Гарольда, когда он отклоняет очередной вызов и задерживается глазами на дисплее, большим пальцем поглаживая совместную с Робином фотографию на главном экране. Похоже, не всё хорошо. Выключает гаджет, кидая его в бардачок и возобновляет равнодушное созерцание океана вдоль береговой линии, подпирая ладонью подбородок. — Хорошо, что он ушел после того, как ты выпустил альбом, а не до, — аккуратно начинаю, облизнув от волнения губы. — Весь период, что ты искал себя, он прошёл вместе с тобой и видел, чего ты достиг. Он видел тебя счастливым, видел, какими счастливыми ты сделал других людей. Роб гордился тобой и ушел будучи уверенным в том, что есть кому позаботиться о его семье — ты подарил ему спокойствие, и это лучшая благодарность за всё, что он сделал для тебя, Джеммы и Энн. Тянусь в темноте замкнутого пространства, чтобы накрыть тыльную сторону его ладони и сжать её, но он медленно разворачивает руку от почти невесомого прикосновения, переплетая свои пальцы с моими. Я не возражаю, отводя глаза на дорогу впереди себя, а он наблюдает за неоновыми вывесками и фонарными огоньками, что иногда освещают часть его щеки, подбородка и лба, открывая моему взгляду доступ к задумчивому профилю. Последние лучи солнца бесследно скрылись в ночной темноте, спихнув вместо себя уставшую Луну прямо на середину небосвода. Та была бледна и холодна, однако светила ярко и насыщенно. Моя рука продолжала лежать в ладони Гарольда, пока я уверено управляла его машиной, двигаясь по установкам навигатора в указанное место. «Город Ангелов» поначалу удивлял меня своими масштабами и сумбурностью. Казалось, что водить машину здесь невозможно, но это заблуждение. К правилам и местному трафику привыкаешь в два счета, уже через несколько часов рассыпанные вперемешку желтые и белые линии разметки перестают пугать, а спустя несколько лет и вовсе превращаются в рутину, на которую без надобности не обращаешь внимания. Лазурная синева сгущается туманом, становясь почти зеленой. Этот цвет постепенно тает, оставляя за собой тонкий оттенок, цвет которого — нечто среднее между полупрозрачными жемчугами и сталью, но все формы видно по-прежнему кристально чисто. — Остановись, — требовательная просьба заставляет меня опустить ногу на педаль, плавно тормозя у обочины. Стало хуже? Он же спокоен был. Стайлс отстегивает ремень и открывает дверь, быстро оказавшись на улице. Опирается бедрами на машину, пряча руки в карманы и застывает в таком положении, дожидаясь пока я присоединюсь. — Совсем плохо, да? — Хорошо, — он кивает подбородком куда-то вперёд, слабо улыбаясь, позволяя ямочке на левой щеке занять законное место. Мне нравится эта улыбка, с того первого раза на выступлении, когда я увидела её. Она особенная, слишком домашняя и простая. Никакой ухмылки или открытости, нет, она остается недосказанной и от того, что в ней есть тайна, она и привлекает больше остальных улыбок. Поднявшийся ветер треплет мои волосы, кидая из стороны в сторону, мне приходится все время убирать их с лица, чтобы открыть обзор глазам. Когда понимаю, что его взгляд направлен в небо, я и сама не замечаю, как начинаю улыбаться. Пришлось затихнуть, молча пялясь на яркие огоньки. Вдали от природы, в городской местности редко обращаешь внимание на такие мелочи, постоянно бежишь вперёд, даже не поднимая головы, а зря. За это я и люблю возвращаться в Лос-Анджелес — несмотря на то, что ты на работе и продолжаешь бежать, все же у тебя остается немножко времени, чтобы остановиться и посмотреть вокруг себя. На секунду я задержала дыхание, вслушиваясь. И не услышала ни единого постороннего звука, будто кто-то поставил на паузу фильм, остановив движение. Я слышала ничего и это успокаивало меня лучше, чем любая колыбельная. Именно так звучит космос? Закинула голову насколько это физически было под силу, мерно выдыхая воздух сквозь губы. Чёрная гладь с бесконечными крапинками казалась такой бесконечной, что непроизвольно стала затягивать всю меня целиком. Сфокусировавшись на одной точке, я позволила ей взять меня с собой — медленно отрываясь от поверхности земли, моё тело скользило выше и выше, словно ныряло в черную дыру, без надобности возвращаться обратно. Ни единого постороннего звука, даже своего разума я больше не слышу, качась маленьким лепестком среди бескрайнего и безграничного. То, что никогда не закончится. То, что будет существовать сотни миллиардов лет, рождая новые галактики и планеты. Стало так тепло внутри, захотелось весь мир крепко обнять и не отпускать, пока он не будет в порядке, пока каждый не почувствует любовь и заботу. — Что-нибудь нашла интересное? — усмешка тронула обветрившие губы из-за чего те невольно начали щипать, Стайлс медленно облизывает их. — Даже не представляешь. Быстро тянусь на заднее сидение, доставая из пакета пластинку с его изображением и маркер. — Подпишешь? Неизвестно, когда ещё мы сможем вот так просто побыть наедине, без посторонних людей и с запасом свободного времени на часах, — опираюсь локтем на капот, с интересом заглядывая за плечо парню, едва улыбнувшись. «Люди приятно удивят тебя, если ты будешь им доверять, Чарли. Вся любовь ♡ H.S» — Гримми мне всё рассказал. Жадно пью уличную прохладу, стыдливо отводя взгляд. — Нечестная в нашем треугольнике дружба получается, — забираю пластинку, ощущая себя тотальной идиоткой. — Не злись, он руководствовался благими намерениями. — Я бы на твоем месте уже послала себя куда подальше. — Куда же я тебя пошлю, если до дома ещё час дороги? — добродушно смеется, устало потирая ладонью глаза. — Ты понимаешь, о чем я. — Давай на чистоту? — Этого я и прошу, — живо киваю, в то время как нутро невольно сворачивается в твердый шар. — Мне импонирует то, что у тебя есть своё мнение — хорошее оно или не очень, решать не нам, оно просто есть. Есть принципы, от которых ты не отступаешь по щелчку пальцев. Я часто сталкиваюсь с людьми, которые говорят, мол, терпеть того чудика не могу, а как только он приветливо им машет, улыбаются в ответ, забывая всё, что они говорили пять минут назад. У тебя есть убеждения и я уважаю их, главное, чтобы это не мешало работе. — Ты потрясающий музыкант и творческий человек, это никогда не станет причиной разногласий в работе, — выдыхаю, нежась в теплом коконе облегчения. — Зафиксируй эту мысль, я буду брюссельской капустой, — морщит нос, серьёзно поджав губы, чем вызывает во мне резкий приступ смеха. Что, откуда, почему это вырвалось из него? Я не понимаю, просто не могу перестать хохотать.

~❁~

♬ Nirvana — Smells Like Teen Spirit.

— Выше, — нетерпеливо бурчит тренер утром следующего дня, пока я всовываю наушники в уши, неспешно двигая ногами на беговой дорожке. — Выше! Ты сам виноват, нечего было вчера так надираться. Еще секунда и голоса я больше не слышу, только с улыбкой пялюсь перед собой, боковым зрением подмечая, как тяжко Стайлсу жать штангу на наклонной скамье. В конечном итоге, этот мужчина прав — нужно думать головой, особенно когда у тебя прямой эфир и выступление на носу. Так что нагрузки абсолютно заслуженные. Разминаю шею, поворачивая голову из стороны в сторону и по кругу, медленно сменяя быструю ходьбу на бег. Ускоряюсь, активнее двигая руками, как вдруг подмечаю, что Гарольд подходит ближе, расслабленно попивая воду из бутылки и кривляется. Боже, только не сейчас, когда я стабилизировала дыхание, мне же нельзя смеяться. Утыкаюсь взглядом в показатели на таймере, медленно вдыхая через нос и выдыхая через рот. — Черт, я убью тебя, — вытаскиваю один наушник, поворачивая голову, когда он строит очередную гримасу. — Уйди отсюда. — Водички не хочешь? — Не хочу я водички, просто дай мне закончить дистанцию, — практически умоляю, силясь совладать с собой. Это просто невозможно. — Иди, вон, грушу попинай, если некуда девать энергию. — Пойду, но сначала... — он качает головой, прищуриваясь. Не к добру это. Настороженно слежу как двигается в мою сторону, задерживая дыхание. Наклоняется над моим таймером, тыкая по кнопкам, заставляя меня автоматически ускориться и отскакивает, смеясь. — Давай-давай, не халтурь. — Если ты думаешь, что я тебе не отомщу, ты сильно ошибаешься. — Твоя мстя будет страшна? — Бойся! — рычу, цепляясь ладонями за поручни дорожки, пытаясь подстроиться под ускользающий ритм. После десяти минут непрерывного бега легкие начинают гореть огнем, я все же добегаю дистанцию, не без облегчения спрыгивая с дорожки. Забираю бутылку с водой и, медленно делая несколько глотоков, постепенно восстанавливаю дыхание. Настенные часы показывают десять утра, но людей в зале почти нет, что удивительно для Лос-Анджелеса — обычно в любом фитнесс-клубе в такое время не протолкнуться, здесь все помешаны на своём внешнем виде. Короткий перерыв даёт силы и я принимаюсь за следующее упражнение, пока свободного пространства достаточно и никто не мешает. Широкоплечий брюнет внимательно осматривает меня, пока я подхожу к тренажеру «верхний блок», устанавливая прямой гриф, и саркастично спрашивает: — Пять? — Двадцать, пожалуйста, — последнее, что меня волнует, так это мнение паренька. На тебя тратить силы не буду, сегодня у меня враг посерьезнее. Пинает грушу где-то там, на заднем фоне. Я слышу, как тяжело он дышит, даже будучи в другом конце зала. Сажусь в тренажер, несколько сместив корпус вперед. Вытягиваю руки вверх и берусь за гриф в местах его сгиба, прогибаю спину, статически напрягая пресс. Знаю, что он продолжает исподтишка за мной наблюдать, но в какой-то степени, меня это даже подбадривает — мне лестно думать, что я могу быть привлекательной для мужчин, даже если это ни капельки не правда. На выдохе тяну гриф вниз за голову и как только слегка касаюсь им задней части шеи, задерживаюсь в позиции, максимально сжав лопатки вместе. Спустя несколько секунд на вдохе распрямляю руки и возвращаю их в исходное положение, давая кистям время на отдых. — Давно занимаешься? Поднимаю голову выше, выдерживая на себе прямой взгляд, вверху разгибая руки до конца, позволив мышцам растянуться под тяжестью груза. — Почти пять лет. Закончив первый подход опускаю руки на колени, разминая пальцы, удобно обхватив ногами сидение под собой. — Ты, судя по мышцам, все десять. — Семь, — улыбается, почесывая затылок. — Так это я скоро стану такой, как ты? — Если будешь тянуть двадцать килограммов верхнего блока за голову, уверен, намного быстрее. Нам приходится одновременно оглянуться на резкий звук — явный признак того, что упало что-то тяжелое. Ничего серьёзного, просто Стайлс так сильно колотил грушу, что она рухнула на мат. Его эмоции подчас весьма яростные сбивают меня с толку: злой и опасно-решительный донельзя. Что его так разозлить успело? Пока я внимательно слежу за каждым движением, он подходит к турнику, стягивая толстовку через голову, оставаясь в футболке, открывая моему взгляду литые мышцы, обычно надежно спрятанные под слоями одежды. Стайлс подтягивается на перекладине, иногда мотает головой в попытке стряхнуть влагу с волос, вызывая во мне волну предельной концентрации на распахнутых губах и запрокинутом затылке. Я думаю не о том. Черт меня дернул вообще пойти с ним вместе в зал. Вспомнив главную цель, я быстро подхватываюсь, направляясь в его сторону, а когда подхожу впритык, резко обхватываю ладонями бока живота, зацепившись ногами за его ноги и остаюсь так висеть, полностью оторвавшись от пола. Чем бы я ещё занималась утром воскресенья, если бы не познакомилась с Гарри? Загадка. — Эй, ты чего там делаешь? — Давай-давай, не халтурь, зачем в зал пришёл? — нарочито строго указываю, но с учётом того, что это происходит уткнувшись в спину, до его ушей вероятно доходит лишь неразборчивое «бу-бу-бу». Несколькими секундами позже я чувствую, что он останавливается, а под пальцами ощущаю рокот в груди. Ему плохо? Быстро поднимаю голову, сдувая с лица пряди запутавшихся волос, сводя брови к переносице. Он что, смеется? От вибраций тела подо мной начинает трясти, еще чуть-чуть и я соскользну с него. Ну уж нет, не на ту напал, Стайлс. Сильнее обхватываю ладонями его живот, буквально стискивая бока поясницы, поклявшись себе не отлипать до последнего. Мы проросли друг в друга и не нанесли серьезных повреждений, это обнадеживает. — Упрямая. Подтягивается еще раз и останавливается. Сдался наконец-то. Только я собираюсь опускать ноги на пол, как он возобновляет подъем, на этот раз уже не прерываясь. Чувствую, как напрягаются все мышцы под моей щекой, лопатки то расслабленно расходятся, то быстро сталкиваются снова, а плечи ходуном ходят. Он что, садомазохист? Неужели не легче принять поражение, чем терпеть мой вес на себе? Да, я вешу меньше его, но больше, чем гантели, которые он тягал! И этот человек мне говорит, что Я упертая. А сам? — Тебе кто разрешал увеличивать нагрузку? — яростный голос тренера звуковой волной распространяется в моей голове, потому что находится слишком близко. Я клялась, что не отступлю, извини, парень. Ноги подо мной выпрямляются и подъемов больше не чувствую, но голос слишком агрессивный, так что я только сильнее жмурюсь, не желая видеть перед собой злого тренера. Не хочу портить настроение с утра. — Он уже ушел? — поднимаю голову, приоткрывая один глаз, и смотрю вверх. Гарри бросает на меня взгляд через плечо и улыбается, одновременно потягивая воду из бутылки. — Нет, он ещё не ушел, — исказив голос, тот крякает в ответ, заставляя Стайлса поперхнуться от смеха. Закатываю глаза, аккуратно опускаясь на пол, все еще слыша подхихикивания. — Смешно тебе, да? Смешно? Я вообще что-то значу или просто мебель? Посмотри на меня, — обиженно ворчит мужчина. — Ты значишь весь мир для меня, — серьёзно утверждает сиплый голос. Как у него это получается? Из сексуального мужчины в законченного идиота, из идиота в пузырек со смешариком, из смешарика в искреннего и простого парня? Двадцать разных людей сидит в одном и это официально единственный случай в психиатрии, когда расстройство личности не приносит никому вреда. — Когда мне было десять, на меня напал козёл. Даже он не был таким упрямым, как ты, — Стайлс беззлобно качает головой, заставляя меня смеяться. — Поехали, иначе твой Джордж нас целиком проглотит.

~❁~

— Эмма купила и вернула все на свои места, никто ничего не успел заметить, — Шарлотта выбегает из комнаты, оставляя меня одну. Поверить не могу, что у кого-то хватило наглости и смелости пробраться в гримерку, и порезать рубашки. До чего же нужно не уважать себя, чтобы опускаться до подобных действий. — Значит так, — дверь не успевает закрыться, как в ней появляется Тротвуд, а я едва успеваю прикрыть обнаженное тело пиджаком и отскочить в угол, обмотав талию рукавами. — Для тебя границы совсем стерлись? — Не ворчи, лучше смотри, кого я к тебе привёл, — улыбается, указывая на пустое место возле себя. Мысленно ставлю галочки в пользу диагноза «душевнобольной». — Белую горячку? Он широко распахивает глаза, крутясь вокруг себя. — А куда он делся? — Прошу, выйди за дверь и дай мне одеться. — Я сейчас его приведу, никуда не уходи, — тыкает в меня пальцем, а я обезоружено опускаю плечи, когда он исчезает из виду. Взрослый мужчина, а ведет себя, как неотесанный пацан из твоего класса, который не знает, что в раздевалку для девочек заглядывать неприлично. Расстегиваю платье, быстро ныряя внутрь, и со всей осторожностью застегиваю молнию на боку, ползущую от поясницы до груди. Выпрямляюсь перед зеркалом, поправляя подвеску на шее, не забывая уделить время макияжу на лице и волосам. В целом и общем, стилисты постарались на славу, тотально запудрив все мои увечия. Я была... миленькой. — Дела обстоят так, — Джордж заводит в гримерную Гарольда, прикрывающего плотно закрытое ладонью лицо, — девочки устроили погром, у них какие-то проблемы с костюмами, так что мы временно арендуем это помещение. — Я ничего не видел, — Стайлс поднимает свободную руку в воздух в примирительном жесте. Не знаю, почему в моей голове всплыли картины традиционной свадьбы, когда жениху нельзя смотреть на невесту до венца. Гарри точно будет романтичным женихом, следующим всем традициям и канонам. Или наоборот бунтарем, влезающим к любимой в окна, лишь бы втайне ото всех увидеть и сказать, какая она красивая, какой он счастливый и какой важный для них сегодня день. — ... росто помоги ему переодеться, это же не составит труда? Или Шарлотту попросить? — Если она меня заменит, я буду ей благодарна, — киваю, забирая из рук Тротвуда вешалки с разноцветными костюмами и рубашками. — Но после вчерашнего, я сомневаюсь, что она осилит и пару шагов в сторону Стайлса. — А что было вчера? — Ты все сказал, что хотел? — поворачиваю голову к Джорджу, пока он достаёт коробочку с запонками. — Теперь всё. — Можешь идти, — сухо отвечаю, потому что действительно хочу, чтобы он убрался. Как только его спина оказывается в проеме, тут же хлопаю дверь на себя. Так надёжнее. — Тоже увлекаешься чернилами? — Стайлс снимает футболку через голову, одновременно разуваясь. — Я ещё в зале заметил, но забыл спросить. На руке и... под левой грудью, кажется? — Бывает, — киваю, снимая с плечиков вешалки рубашку и брюки, подходя ближе. Почему я сама раньше не обращала внимания на его татуировки? Игнорировала, не замечала или не придавала должного значения? Отшатываюсь, как ошпаренная, когда вижу идентичные моей веточки в низу его живота. Он вряд ли вкладывал тот же смысл, что и я, но, черт возьми, это выглядит красиво и сексуально. На груди покоится бабочка, я насмешливо изгибаю бровь: — Кто-то любит травку? Выходит, строчки про героин не просто строчки? Наклоняется, натягивая брюки, но все же поднимает голову, уставившись на меня прямым взглядом. — С чего ты взяла? — Я, как ты успел заметить, увлекаюсь чернилами и знаю, что некоторые из них означают, — усмехаюсь и протягиваю перед собой рубашку, предварительно встряхнув рукава. Чёрная ткань тесно прилегает к натренированным мышцам, плотно обтягивая тело. Я поправляю на его шее воротник, пальцами стряхивая белые крапинки — крайне чувственный цвет, любая прилипшая мелочь портит всю картину. Темно-зеленый теперь один из моих любимых оттенков: выглядит дорого, роскошно, презентабельно и, что немало важно, идеально подходит Гарольду. Разравниваю гладкость бархата по плечам, поправляя крылья пиджака на груди и, наконец, перехожу к рукам, заканчивая и без того идеальный образ запонками на запястьях. — Вы прекрасны, сударь, и готовы покорять сердца. Опускаю взгляд на его ладони, замечая, что те подрагивают. — Прекрати немедленно. Люди любят тебя, даже если ты просто выйдешь и будешь молчать, они уже будут в восторге. Без нажима обнимаю тонкую шею ладонью, слабо касаясь губами его щеки. — От тебя хорошо пахнет, — шепот над ухом, и этого достаточно, чтобы уловить запах его парфюма. Это взаимно, молодой человек. Последний раз осматриваю его с макушки головы до самых пяток: выглядит роскошно, словно по-другому не умеет. Относительная потеря близости возвращает гормональную бурю в размеренный лад, напоминая о времени. — Пойдем, нам пора. Только переступаю порог двери, тут же врезаюсь в грудь Джеймса. — Вы вовремя, зрители в зале, мы готовы начинать. Он берет Гарри за руку, подводя к бархатной ширме темно-фиолетового оттенка. Волнуются, как школьники, это умиляет и удивляет в одно и то же время. — Готов? — Всегда, — Стайлс быстро кивает, сжимая ладони в кулаки, и поворачивает голову в мою сторону. — Элизабет? — Мм? — оставляю сценарий в покое, отдавая его режиссеру. — Ты должна сказать мне то, что обычно говоришь Джеймсу. Традиции нельзя нарушать, иначе ничего не получится. — Восемь, — оператор показывает режиссеру на пальцах, вслух считая, — семь. Я быстро делаю шаг вперёд, накрывая плечи Гарольда ладонями, чтобы не упасть на скорости, прилипая к его уху: — Люби это. Великие вещи не должны иметь ограничений. — Три, два. Кое-как успеваю отскочить в сторону, когда занавес распахивается, освещая фигуру Стайлса, сама про себя удивляясь, как мне удалось не свалиться с ног. Этим вечером мне приходилось удивляться себе еще не раз я — чувствовала себя уверенно, говорила четко, была твердой и сдержанной. Даже когда передо мной сидел весь каст и режиссер «Дюнкерка», я не теряла самообладания.

~❁~

— Можешь пускать рекламу, — Джордж наклоняется над ухом Билли, касаясь ладонью кожи на моей руке, я машинально чуть отодвигаюсь в сторону, извиняясь. — Злишься? Поправляю пальцами прическу, устремив взгляд из-за кулис на сцену, где несколько парней уже двигают мебель, освобождая место в кадре. Гарольд уходит переодеваться, а я так и стою на месте, не совсем понимая, как реагировать на вмешательство Тротвуда в моё личное пространство. Что тебе сказать? — Есть повод? — Я был резок вчера. — Ты резок всегда. Ты все еще мой начальник, можешь себе позволить. Я не пытаюсь его задеть, в точности говорю лишь то, в чём уверена. — Были сложные дни, — он поддается ближе, ладонями сжимая мои предплечья. — Давай забудем? Я обещаю, что больше никогда не подниму на тебя руку. — Не проблема, — беспечно отмахиваюсь, избавляясь от его цепей. Неприятно ощущать присутствие слишком близко. На сцене уже проверяют прожекторы, Джеймс приближается ко мне, расслабленно улыбаясь. Вижу его улыбку и самой становится легче. Он перестал волноваться, большая часть эфира позади, осталось только объявить выступление Гарольда и можно считать, что на сегодня работа закончена.

♬ Harry Styles — Two Ghost.

Я хочу закрыть глаза, потому что именно так привыкла слушать эту песню, но задним ракурсом нас снимает камера, так что возможности не представляется. Впервые слышу музыку, текст и вибрации голоса не в отшлифованной записи, а живом звучании, осознание чего заставляет сердце биться быстрее, а органы внутри судорожно поджиматься от волнения и предвкушения одновременно. Первое выступление было для меня полной неожиданностью — я и подумать не могла, на что способен этот мальчик. Сейчас всё по-другому — я знаю текст, музыку, уже успела привыкнуть к знакомому обволакивающему чувству тоски, грусти и любви, которое испытываю при каждом прослушивании, я успела выплакать море слез от ассоциаций и воспоминаний, которые вызывает во мне эта композиция, так что можно сказать, что я морально готова и эмоциональных всплесков смогу избежать.

Те же красные губы, те же голубые глава, Та же белая футболка, несколько новых татуировок Но это не ты и это не я.

Слышу первые аккорды, слабо улыбаясь, хотя внутри все продолжает горестно сжиматься — мои воспоминания не отпускают моё сердце и, знаете, это нечестно. Память вообще бесчестная, порочная женщина. Она хранит внутри себя так много людей, кратковременных моментов и переломных событий, которые и составляют всю твою жизнь. Да, можно сказать, что это наша история и ни о чем не стоит жалеть, но если бы была малейшая возможность записать все воспоминания на плёнку или фотоальбом всех фрагментов, я бы без раздумий сделала это, а после стерла, чтобы не осталось малейшего следа. Осенним вечером, когда я сама того захочу, открою альбом, проведу пальцами по снимкам, выпью чаю, просмотрю дорогие сердцу сюжеты, позволю ностальгии взять верх, а утром спрячу в чулан подальше, до следующей осени и продолжу радоваться настоящему. Потому что пока, я не в состоянии целиком отдавать себя моменту, я нехотя возвращаюсь в прошлое, в котором по истечении времени все кажется таким идеальным, даже если никогда не было таким. Ты вспоминаешь не всю киноленту, а лишь отдельные моменты и от этого там безоблачно, легко и всегда просто.

На вкус так сладко, выглядит так реально, Но я не могу дотронуться до того, что вижу.

Я не знаю, кто вдохновил Гарольда взять ручку и написать отдельные строчки, которые впоследствии преобразились в песню. Не знаю, кому они посвящены, каким событиям. Не знаю, что испытывает он сам, каждый раз, когда исполняет её, болит ли его сердце, застревает ли ком в горле на особо личностных фрагментах. Но точно знаю, что испытываю я — мне больно, когда совсем того не хочется. Моя память, без моего ведома, возвращается на несколько лет назад, когда всё было по-другому. Меня окружали другие люди, я находилась в другом конце города, даже не заглядывала в эту часть Лондона и уж точно не могла подумать, что когда-нибудь мои ноги будут истаптывать эти улочки. Не могла даже представить, что вернусь на радио, что буду вести эфиры, общаться с людьми — раньше для меня это было чем-то невообразимым, возможно, в силу моих комплексов. Я росла в достатке, покое и абсолютной защищенности от любого раздражающего фактора извне, а любовь почувствовала только когда начала дарить её сама. Странное дело, правда? И почему моё сердце открылось, только когда я столкнулась с ненавистью, злобой и негативом в реальном мире? Защитная реакция?

Мы не те, кем были раньше, Мы лишь два призрака, пытающихся вспомнить, Каково это, когда твоё сердце бьётся.

Я была такой маленькой девочкой в этом огромном Лондоне, я терялась буквально на каждой улице, в каждом районе. Но со мной была вера Лили, я не имела права ею пренебрегать. Она стала для меня всем — оберегом, защитой, опорой, стала бабушкой, мамой, сестрой и подругой в одном лице, и я даже не хочу задумываться о том, что со мной случиться, если вдруг её не станет. Я понимаю, что однажды это произойдёт, но куда бы не завела судьба, хочется, чтобы у меня была возможность держать её руку в своей, как она держала мою. Его голос дрожит, и этот звук выбивает меня из колеи — он чувствует. Он до сих пор так тонко это чувствует. Лондон — огромный город, но Нью-Йорк — необъятный мегаполис. Грязный, шумный, громкий. Когда я впервые ступила ногой на американскую землю, произошло то, что и должно произойти с англичанкой в Штатах: вместо кофе — чай, тосты поджарены с одной стороны, терпеть невежество и, улыбаясь, быть собой, несмотря ни на что. Я отказывалась отступать своим принципам. Ох, несмотря ни на что я была в романтических отношениях с этим городом. Эмпайр Стейт Билдинг и Башня Свободы, Галерея Парк Плейс и Мэдисон сквер, Карнеги-Холл, Манхэттенский мост и Централ Парк. Нью-Йорк — грех, возведенный в искусство. И я потерялась в нем без остатка. Потерялась в любви, заботе, ласке, чувственных руках, обнимающих меня каждый раз, когда я тосковала по дому, губах в темноте, нашептывающих, что все хорошо, потому что он будет рядом. Я до сих пор не понимаю, почему поверила, но по сей день я не жалею об этом. А потом я встретила того, о ком обычно не говорят вслух. Их имена пишут в заглавии писем «Дорогой». Он стал самым дорогим, родным и чутким. Я спотыкалась, пока мы танцевали, чтобы оказаться ближе, крепко держала холодные руки в своих, они согревали лучше растопленного камина. Не заметив, я превратилась в луну, что следовала за солнцем. Парадокс совершенства в том, что им является несовершенство. Как мягко и нежно звучало его имя, когда я шептала его. Оно задерживалось на языке, коварно и медленно, почти как яд, проходило от языка до искусанных губ, и от губ назад к сердцу. Мне нравилось, как его щеки розовели, когда он улыбался, как моргал несколько раз, прежде чем начать говорить, как звучал голос утром, как он оттягивал мои волосы назад и смотрел в глаза так, будто я что-то необычное. Говорил обо мне так нежно, я чувствовала себя хрупкой и нужной. Два британца в Нью-Йорке — слишком убийственная смесь, мы боролись против всего мира, против всего зла, что существовало когда-либо. Видимо, слишком отчаянно. Наша война закончилась поражением обоих, потому что война никогда не сможет стать любовью. Я вздрагиваю, когда Гарри без конца повторяет строчки, словно от этого зависит выздоровление, они буквально въедаются в мой растревоженный мозг, как молитва. Спустя год мы встретились, и это было не самой лучшей идеей — раз уж поставили точку, какой смысл пытаться заново стать друзьями? Блеф. Вздор. Фарс. Треп и бравада. Игра не стоила свеч. Единственное чувство, преследовавшее меня в тот вечер — мы не те, кем были раньше. Вместо нас лишь два призрака, пытающихся вспомнить, каково это, когда твоё сердце бьётся. Прошло много времени, все обиды забыты, похоронены и прощены. Все, что я делаю последние несколько лет — пытаюсь заново вспомнить, каково это, когда твоё сердце бьётся. Зря надеялась, что в этот раз всё будет иначе, песня слишком личная для меня, я не в состоянии стряхнуть эмоции, будто их там и не было. Единственное, что в моих силах — попытаться отвлечься, поэтому я перевожу взгляд на Гарольда, силясь понять: мне показалось или в его глазах застыли слёзы? Сглатываю, когда он поворачивает голову в нашу сторону, задерживая дыхание. Его нужно обнять. Поддержать. Хлопаю Кордена по спине, отправляя на сцену. Я бы побежала сама со всех ног, но это не закончится ничем хорошим, а Джеймс — друг, и я прошу его лишь об одном: передать в одном движении всю хранящуюся в моем сердце поддержку и заботу об этом храбром мальчике. Помните, как у Вордсворта?

Храни же, сердце, среди всех невзгод Алмаз, что в глубине твоей сокрыт. В единстве жизни, славы и судьбы Вы неразрывны — да хранит вас Бог Среди пустой, нелюбящей толпы.