reputation

♬ One Direction — Night Changes (Acoustic).

— Пассажир прибыл на конечную станцию, белые розы полил, красные не трогал, как и просили, — до моих ушей доносится бойкий голос Джеммы. Укутываюсь теплее, даже не собираясь вылезать из-под одеяла. Не в этой жизни. — Мой руки, будем завтракать. — Гарри ещё спит? — шумит водой в ванной, резко затихнув. Гарри бдит. В коридоре зашевелились крадущиеся шаги, еще мгновение — дверь распахнулась, а на кровать свалилась снежная груда, яростно рыча. — Я не боюсь твоего хорька, — я не оторвусь от подушки, даже если она прекратит изображать не то льва, не то тигра, а впустит сюда настоящих. Сестра обиженно поджимает нижнюю губу, выпячивая её и горестно вздыхая. — Не быть мне укротительницей. Первая мысль, которая сбила с толку — почему трава в лесу такая мокрая и... шершавая? Приоткрываю один глаз, понимая, что она лижет мою щеку, моментально реагируя и перекатываясь на другой конец кровати. — Боже, прекрати. — Поднимайся, пора начинать новый день! — Без тебя было так спокойно и тихо. Мы можем отмотать? Вытираю лицо ладонями, морщаясь, прежде чем позволить себе подняться на ноги, натягивая задравшуюся майку с груди на живот. — Просыпа-а-айся, без тебя там делать нечего, — недовольно тянет, тормоша мои щеки холодными — практически ледяными — ладонями. Одним движением закидываю её на плечо, уверенными шагами топая из комнаты в кухню. Она ухватилась за мою поясницу и завизжала, окольцовывая живот ладонями, безжизненно барахтаясь вниз головой и мелодично смеясь. Судя по всему, данная ситуация весьма забавляет Джемму и прекращать она не собирается. — Ма, он опять беспредельничает! Выросла же дылда под самые небеса. Энн лишь усмехается, продолжая возиться с завтраком. Правильно, мам, не слушай её. Сама ведь напросилась. — Вот пожалуйся еще на меня давай! Аккуратно ставлю раскрасневшуюся сестру на пол и теперь уже сам не могу сдержать хриплый смех: та прошлепала босыми ногами по деревянному полу и села на стул, ерзая, убирая спутавшиеся волосы с лица. — Цыпленок. — Бе-бе-бе, — не забывает еще и ворчать при этом. Сущее дитя. Кое-как вскарабкиваюсь на стул и роняю голову на скрещенные руки, уставившись в родную спину. Наша кухня выглядит очень естественно благодаря состаренной плитке, кирпичным стенам и деревянной мебели, воздушные занавески нисколько не препятствуют попаданию дневного света в помещение. Плетеные корзинки на столе наполнены всевозможными травами и цветами: розы, люцерна, лаванда. Возле подоконника оборудован уголок для чтения и дневного отдыха, декоративные подушки и большое растение в горшке рядом. — Атака была неожиданной. Мама разворачивается ко мне лицом, двигая стакан с жёлтой жидкостью, в воздухе повисает запах яблок — любимый аромат. Зеваю, хмурясь и ежась от того, как деревья за окном прогибаются от ветра. Джемма подвигается ближе, сжимая в руках моё лицо. — Ты мой сонный маленький ягненок, — расплывается в улыбке, массируя пальцами мои щеки. Я откидываю голову назад, мгновенно закрывая глаза от расслабляющего массажа мышц. — Если ты продолжишь в том же духе, я снова вырублюсь. — Всё, прекращаю, — резко и слишком быстро отодвигается, отправляясь на звук пришедшего уведомления о сообщении. — Чей? — Мой, забыл отключить, прости, — поднимаюсь следом, огибая кухню, тут же оказываясь в гостиной, машинально открывая главный экран и пробегая взглядом по ночной переписке.

«Я это и без тебя знаю».

«Когда тебе понравилась Кэрри, ты пригласил её через несколько минут после интервью. А тут что?»

«Да приглашу я. Приглашу».

«Когда?»

«Когда-то». Отправлено: 00:48

«Она будет. Сказала, что может задержаться, но в любом случае поздравить приедет». Получено: 07:56 Деревянные балки на потолке нашей гостиной прекрасно гармонируют с зеркалом в состаренной позолоченной раме, пол устлан ковром с красивым узором, на нём старый комод с почти полностью облезшей отделкой, перешедший по наследству — они задают тон. Мама с особым трепетом подбирала все вазы, подсвечники, рамки, выполненные из стекла, фарфора или состаренного дерева. Кружевные салфетки ручной работы, которые располагаются на чайном столике в центре комнаты, а на них небольшие вазочки с маленькими букетиками. Подушки с ручной вышивкой из лент и бисера на диване жемчужного цвета — школьные работы Джеммы. Этот дом — мой островок стабильности. Я знаю, что здесь мне всегда найдётся место. — Мы решили проведать Роба в обед, поедешь с нами? — Конечно, но сначала досмотрю сон, — недовольно мычу, отворачиваясь. — И не надейся! Сейчас поможешь мне с уборкой по дому, — почти нежная, ехидная улыбка оседает на губах Джеммы. Широко открываю глаза, силясь придумать что угодно в голове, но нам ум вообще ничего толкового не приходит. Так и стою, залипнув взглядом в одной точке посреди кухни. — Я же совсем забыл — Райты просили меня забежать, когда появится свободная минутка. Мама снисходительно улыбается, когда Джемма предупредительно тыкает в меня указательным пальцем. — Даже не думай. — Я бываю дома раз в несколько месяцев, — хватаю на ходу сэндвич, приняв решение поспешно смыться с кухни, слыша за своей спиной возмущения. — Гарри, даже не думай! — Друзья важнее уборки! — выдаю напоследок, прежде чем хлопнуть за собой дверью.

~❁~

♬ Mr Probz — Waves.

— Привет, — объявляю о своем присутствии, облокотившись на широкую перегородку над баром. Шейла механически протирает чашку, а её волосы как у винтажной фарфоровой куколки кудряшками падают на хрупкие плечи. Алые губы, словно она только что поела малины, изгибаются в приятной улыбке, когда глаза сталкиваются с моими. — Чего это тебя в такую рань подкинуло? — Меня разбудили без моего желания, — падаю на свободный стул, обиженно ворча. — Пытался снова уснуть — не получилось. Раз уж сна ни в одном глазу, пора начинать день. След мрачной усмешки скользнул вдоль линии губ, она тихонько притоптывает ногой в такт льющейся из колонок мелодии. Только услышав первые строчки, я понимаю, что это моя песня. — Бобби Райт, ты опять? — щурюсь, взглядом забираясь по панелям барной стойки прямо в кухню, откуда доносится невообразимо вкусный запах. — Он слишком любит альбом, твои композиции частые гости, — миролюбиво заступается за мужа Шейла. — Чай, кофе, сок? — Чай. Только добавь каких-нибудь вкусностей пахнущих. — Всё устроим в лучшем виде, атмосфера гарантирована. Мой взгляд прочно обосновался в зале, струясь по деревянным книжным полкам, элегантной лестнице, что ведëт в гостиную с несколькими столиками и классическими вольтеровскими креслами на втором этаже. Я замечаю только двух людей, это и не удивительно — субботнее утро приятнее провести в постели, особенно в такую погоду. Молодой человек в нескольких метрах от меня полностью погружен в чтение, из чашки уже не поднимается пар — слишком интересный сюжет; юная особа возле окна тоже заинтересована в записях в блокноте больше, чем в окружающем мире, но напиток принимает непосредственное участие во вдохновении — чашка с чаем почти пуста. Кашемировый свитер, браслет Cartier, между страниц лежащей подле неё книги выглядывают лепестки засушенных цветов. Ранние пташки. — Брусничный чай с имбирём, кориандровым медом и апельсином. — Ммм, звучит как песня, — улыбаюсь, громко втягивая носом аромат. — Могу я поработать здесь? — Мне иногда кажется, что люди сюда и приходят, чтобы побыть наедине с собой или поработать. — Ты ведь для этого и открывала это местечко, — подбадриваю, пытаясь смягчить минорные нотки в её голосе, быстро целуя щеку. — Если что, я тут, неподалеку. Все в кофейне отделано только натуральными материалами: деревянные панели, каменный пол и тонированные потолочные плиты, ряд изящных подвесных ламп каплевидной формы — теплое освещение сохраняет помещение светлым даже ночью. Длинные диваны создают уютную обстановку, светильники работают на заднем плане в фоновом режиме, мягко освещая помещение. Рядом со стенами стоят расслабляющие кремовые диваны, а ближе к центру современные кресла. Утром на прилавках можно найти свежую выпечку, а в течение дня это место становится удобным для выдачи кофе и бутербродов. Сбалансированно подобранные детали интерьера создают ощущение простора, идеально расслабляют, не напрягая слишком яркими красками. Удобно устроившись в одном из кресел в глубине зала, я вдыхаю запах из чашки, наполняя легкие спокойствием, и открываю блокнот, перелистывая страницы. На чем я остановился? Делаю несколько глотков чая, постукивая корешком карандаша по листку, прежде чем позволить грифелю проскользить по бумаге, отпуская мысли свободным ручьем. Мягко покачиваются качели на заднем дворе, монотонно барабанит дождь по стеклам. Внутри я досадую, что сейчас нет солнца — на нём легче поджаривать черные мысли, пока они не сгорают дотла. Из открытого окна послышался велосипедный звонок и радостный детский смех: вот уж кому точно не до тоски в любую погоду и время года. Озарен или отуманен внезапным поворотом чувства, я моментально возвращаюсь к бумаге, совсем неаккуратно выводя буквы. Мыслей слишком много, рука за ними никогда не успевает. В висках набатом стучит слабая мелодия, но звук из колонок сбивает её ритм, рассказывая свою историю. Музыка слишком тоскливая, но в данном контексте она уместна. Уставившись взглядом в розовый кашемировый свитер, я отхлебываю ещё немного горячей жидкости, промывая внутренности теплотой и гладкостью. В горле застряла мысль, но двигаться к разуму она не хочет, всё время сбивается или выскальзывает, я никак не могу её догнать и сформировать во что-то толковое. — Как ты тут? — Шейла неслышно опускается рядом, подгибая под себя ткань белоснежного сарафана. — Совсем замотался, я снова редко вижу тебя здесь и все чаще на экранах гаджетов. Всё возвращается? Приобнимаю её талию, подбородком опираясь на худощавое плечико. — Пришло время возвращаться. Мне есть, что сказать и я надеюсь, что меня услышат. — С такой гигантской поддержкой ты можешь быть в этом уверен, — подвигает к себе блокнот, взглядом пробегая по строчкам, и поглаживает мой лоб. — Устал? — Мне некогда уставать, — слабо шевелюсь, закрывая глаза. — Тебе некогда вздохнуть, — её голос забавный, когда она злится. Как булькающая вода в чайнике. — С таким графиком твоему здоровью придёт труба. — Я пять лет в таком ритме прожил и ничего. — Действительно ничего, еще пять поживешь, и хватит с тебя, да? Машинально улыбаюсь, ощущая пульсацию, тревожащую её мягкую кожу. Заботится. — Жизнеутверждающе. — Бери перерывы. Если знаешь, что пять дней нужно неустанно работать, значит, на шестой не делай ничего. Останься дома, выспись, посмотри комедию, поваляйся без дела, в конце концов. Будь в гармонии. — Твоя любимая фразочка. Она возвращает внимание к листкам блокнота, вчитываясь в текст, размеренно дыша. Этот звук и движения меня успокаивают, я облокачиваюсь на стол рядом с ней, двумя пальцами придерживая подбородок и часть верхней губы. — Только подумай, сколько любви утеряно впустую, ведь люди всегда стараются избежать ее. Она всегда так точно чувствует всё, что я хочу сказать. Хрупкая спина, обтянутая тканью впереди меня чуть ерзает, гибкость её жестов отвлекают от Шейлы, заставляя замедлить съёмку происходящего фильма. — Постоянная клиентка? — Я бы не сказала, она приходит редко, но исключительно по выходным и только по утрам.

♬ Harry Styles — From The Dining Table.

— Нужно открывать свою кофейню, — тихо произношу, делая глоток остывшего чая. — Так же знать всех посетителей в лицо, их привычки, предпочтения. Есть в этом особый уют. В приглушённый свет и матовые оттенки помещения вторгается мажорное трезвучие, заставляя незнакомку повернуть голову внезапно и абсолютно обезоруживающе. Аромат хвои, лаванды, нежной травы после дождя коснулся моего носа, пришлось нервно сглотнуть, ощущая улыбку, крадущуюся по лицу. Элизабет? Тепла становится слишком много, когда персиковый румянец покрывает мягкие щеки, усеянные веснушками, а изгиб улыбки дается с поразительной легкостью, стоит ей только услышать мой голос из динамиков. — Элизабет, — уже уверенно, сделав маленькую паузу на вдох. — Вы знакомы? Шейла приподнимает аккуратные темные брови, не скрывая удивления, а я, знай себе, нежусь в приятном пузырьке, глупо улыбаясь. — Любопытная, непоседливая мартышка, страдающая от излишней мнительности. — Насколько сильной? Я почесал указательным пальцем переносицу, покачивая головой. Приставляю ко лбу пальцы и верчу ими в разные стороны, изображая рога. — Катастрофа. Губы Чарли двигаются в случайном порядке, немо произнося слова, и моя тишина трещит по швам, пока её глаза грустно блуждают по запотевшему стеклу. Не похоже, что она грустит потому, что песня меланхоличная. Хотя... возможно. Во взгляде таятся слова, которые я не в состоянии прочитать. Внутри трепыхается необходимость пригласить её в домашние объятия, чтобы губы не подрагивали, а глаза не принимали вид тоскующей рощи. То, что она создана из чувственной сущности осознать не сложно, но пусть лучше смеется — в тот момент все из тяжелого превращается в самую простую вещь на свете. — Прокусишь. Привычно хмурюсь, переводя на Шейлу сосредоточенные глаза. Она опускает взгляд на мой подбородок и до меня доходит. Разжимаю стиснутые зубы, языком проверяя целостность нижней губы. Как переклинило. — Мне нужно работать, а ты совершенствуй текст пока, — взъерошивает мои волосы ладонью. — Хватит писать про несчастную любовь, ты же молодой парень. — Тема, которая действительно многих интересует — это любовь. Романтическая, платоническая, дружеская. Кого ты любил и терял — это то, что делает тебя сильнее. Я не думаю, что люди хотят услышать от меня о барах, о том, как это здорово выпивать. Ну кто хочет это слышать? — Подростки, например. — Я бы не хотел слышать от своих любимых исполнителей то, какое дерьмо они вытворяли. Я бы хотел слышать то, как они себя чувствовали, находясь в номере отеля, потому что им было необходимо побыть наедине. — Обещай, что посвятишь одну песню кофейне, иначе она обидится. — Главной женщине только главные песни, — улыбаюсь, расслабленно откидываясь на мягкую спинку кресла, опустив подбородок на сложенные руки. Она всё ещё здесь. Нужно бы подойти, но я не могу сдвинуться с места, меня пригвоздило прямо к этой самой точке, а волна тёплого спокойствия протянулась по телу, как после бокала рдеющего вина. Если я буду сидеть и просто смотреть, мне же ничего не будет? Она все равно не сможет никуда уйти, за окном дождь усилился. Делает медленные глотки чая, пытаясь расслабиться, но её плечи по-прежнему напряжены, а между кончиков волос гуляет холодный ветер. Продолжая повторять слова созвучно со мной в такт, она возвращается к блокноту, неторопливо водя ручкой по странице, делая паузы, будто тщательно обдумывала каждое слово. Кресло по соседству медленно прогибается под весом, но Элизабет продолжает писать, окунувшись с головой в собственные мысли, лишь надеясь, что непрошенный гость, внезапно ворвавшийся в личное пространство, поймёт намек и оставит её в покое. — Ну же, леди ягодка, поговори со мной. Она не поднимает на меня глаз, которые обычно подмечают каждое движение до тех пор, пока рука, окончательно устав, не дергается в резком жесте, роняя ручку на стол. — Какой вопрос мне стоит задать? — «Что ты здесь делаешь?» будем самым логичным, полагаю. Но это моя реплика. Сохраняет спокойное выражение на лице, молча вглядываясь в мои глаза. Кроткая, но от этого не менее притягательная. — Ладно, спроси, на ком бы я женился, будь я геем? — И на ком же? — в её глазах мелькает любопытство. — Эд Ширан, — твердо выдаю. — Ммм, так вот он какой — звёздный краш Стайлса? Кто бы мог подумать, что кудрявые любят рыжих. Что ты забыл в этом маленьком городке? — Я уже три дня здесь — к маме приехал отдохнуть, потом возможности не представится, график расписан до Рождества. Я постараюсь, конечно, но кто знает, — подпираю ладонью подбородок, поддерживая негромкую беседу. — Твоя очередь.

♬ Sebastian Forslund feat. Tommy Ljungberg — Wonders.

Даже с учётом того, что люди медленно заполняют пространство вокруг, мы продолжаем разговаривать тихо, голоса тонут в шуршании чашек, коротких смешках и музыке на заднем фоне. Я внимательно слежу за мимикой её лица: привычка с детства — важно, чтобы внимание собеседника было сосредоточено на мне. Иначе, какой смысл? — У папы обед с коллегами сегодня, я должна быть, как примерная дочь. Раз уж Брэндон — мой брат — перебрался в Штаты и последние пять лет живёт там, приходится мне отдуваться за двоих. Обветренные губы пытаются схватить больше кислорода, чтобы подарить недостающий лёгким воздух, она небрежно отбрасывает пряди волос со лба, открыто мне улыбаясь. — Рада тебя видеть. — Я намеревался встретиться с тобой в других условиях, — признаюсь, склонив голову набок. — На дне рождении Джейми сегодня. — Да, я вечером возвращаюсь в Лондон. — Мы четвёртый раз сталкиваемся случайно, мне кажется, или кто-то пытается нам разъяснить, что пора бы уже встретиться запланировано? — Вообще-то, пять, — она поднимает указательный палец в воздух, позволяя себе с клинической точностью вычленить главное. — Ещё звонок на радио, помнишь? — Мы четвёртый раз сталкиваемся случайно, — повторяю, выделяя интонацией то, что считаю главным я, — пора бы уже встретиться запланировано. Телефон загорается мигающим экраном, заставляя Элизабет отвлечься, все еще будучи ведомой моим прямым взглядом. — Ты торопишься? — Ни капли, Лили и папа всегда медлительные, ждать их приходится подолгу, — беспечно жмет плечами, возвращая янтарные глаза ко мне. — Лили — это мама? — Бабушка. Но не смей никогда её так называть, сия женщина страшна в гневе! Легкий кивок головы в знак понимания, я случайно натыкаюсь на открытый блокнот, вспоминая то, о чём хотел спросить. — Ты что-то писала. Я отвлек? — Ты будешь смеяться, — она выглядит немного смущенной, старается дышать как можно тише: боится выдать волнение. — Я никогда не буду смеяться над тем, что для тебя важно, — серьёзный тон не больше, чем выражение моего истинного отношения к ситуации. — Что там? Подвигаюсь ближе, пальцами проводя по написанным строчкам, поспешно спускаясь глазами по тексту: «Дорогой Винсент Ван Гог, я знаю, что Вы мертвы, и с тех пор прошло много времени, но мое сердце по-прежнему разбивается за вас. Мне жаль, что любовь, которую возвратила вам жизнь, так мала в сравнении с любовью, которую отдали Вы. Мне так жаль, что вы чувствовали себя потерянным в мире, благодаря которому должны были ощущать лишь безопасность. Да, вы были иным. Да, с вами было нелегко. Но разве этим не может похвастаться каждый из нас в определенный момент жизни? Мне бы хотелось сказать вам, что это нормально, что вам не нужно быть слишком жестоким по отношению к себе. Это нормально, если вы еще не нашли ответов на все вопросы, однажды вся эта боль обретет смысл. Больше всего мне бы хотелось, чтобы вы ощутили ту любовь, которую мир, наконец, наконец отдает вам. Мне бы хотелось, чтобы вам довелось увидеть изумление на наших лицах, почувствовать благоговение в наших сердцах, когда мы смотрим на ваши творения. Увидев холсты собственными глазами, становится понятно, как вы воспринимали окружающий мир: нестабильное, рассыпающееся на хаотичные потоки пространство. Копошащееся, неконтролируемое, оно вызывает смутную тревогу. Если все вокруг бесконечно изменяет форму, ни на что невозможно положиться. Падение в пропасть среди островов из пепла. Опора на пустоту. И мое сердце по-прежнему разбивается за вас, несмотря на то, что прошло больше века с момента вашей смерти, ведь Вы ушли незамеченным». — Это одна из самых удивительных вещей, которые мне только доводилось читать и видеть, — я не представляю, как в звучание поместить то, что чувствую. — Увлекаешься живописью? Несложно уловить возбуждение и восхищение в её глазах, когда она пытается описать всё, что так хочется, оставаясь спокойной и рассудительной: — Живопись — нечто невообразимое для меня с самого детства. Отличительной особенностью эстетических чувств является их «бескорыстный» характер. Они не связаны непосредственно с удовлетворением материальных потребностей, не направлены на утоление голода или сохранение жизни. Я подпираю ладонью подбородок, внимательно слушая, порой реагируя улыбкой или кивком головы. — Чернышевский утверждал, что «первая цель искусства — воспроизведение действительности». Но, на мой взгляд, сущность произведений искусства в их выразительности, в том, что художественные произведения наиболее полно выражают истинную природу явлений, отбрасывая те их особенности, которые не являются существенными. Элизабет разворачивает в мою сторону ноутбук, находя сохранение файлы на «рабочем столе», открывает несколько изображений в отдельных вкладках, указывая корешком ручки на экран. Только переводя взгляд вслед за её пальцами, я вижу перед собой фотографии картин. — Люди недооценивают как классическое, так и современное искусство, а ведь оно способно говорить, если мы позволим себе его услышать. Спустя сотни, а иногда и тысячи лет, если вспомнить рисунки на пергаменте или наскальные миниатюры, мы можем видеть, чувствовать, осязать всё то, что автор пытался донести. Порой даже больше, чем он бы посмел. Разве это не удивительно? — Удивительно, — с легкостью соглашаюсь, рассредоточено откидываясь на спинку кресла. — Мы необычайные счастливчики, раз живём во времена, когда всё это предоставляется в открытом доступе. — Да, Боже, как же ты прав! Иногда мне кажется, я могу с ума сойти от мысли, что у меня есть возможность сесть в самолёт, прилететь во Флоренцию и пройтись по тем же улицам, что когда-то давным-давно ходили художники, писатели, скульпторы, музыканты. Ходили давно, уже ни следа, ни дуновения ветра прежнего не осталось, но, черт, это такие условности. Ходить по городу, даже не нужно посещать никаких музеев, выставок, просто ходить по этим улицам, видеть глазами то, что в свое время вдохновило кого-то на сонет или пьесу. И от этого ты сам вдохновляешься сильнее, сердце бьётся так быстро, вот-вот из груди выскочит из-за любви, переполняющей всё нутро. С каждым произнесенным словом сияющая россыпь звёзд на ресницах подрагивала, и чувства, охватившие её в ту самую минуту, заставили меня на долю мгновения поверить, что она не из нашего века. Я продолжаю спать, а когда проснусь — атмосфера исчезнет. Но она продолжается, и Элизабет по-прежнему сидит напротив.

♬ Pink — I Don't Believe You.

— Вот, значит, на какие мысли наталкивают мои песни молодых девушек? Знаешь, если все реагируют так же, мне приятно, что я в состоянии вызывать такие эмоции. — Ты даже не представляешь, насколько сильные эмоции ты можешь вызывать, — она откидывает пряди волос с плеча на спину и приятный запах её геля для душа с нотками еще не выветрившихся духов прочно оседает в пространстве. — Если брать во внимание, что при первом прослушивании альбом вызвал во мне лишь отторжение, можно считать это своеобразным парадоксом. Моя бровь сама тянется вверх, опередив недовольную усмешку. — Любопытно. Что же произошло? — Идентичный опыт случился со мной лишь однажды — три года назад с альбомом Троя Сивана. Я послушала весь трек лист, добавила одну песню, остальное отправив в корзину. Прошло два месяца, я случайно наткнулась на видео Троя, в котором он рассказывал то, как относится к каждой композиции, какой смысл вкладывает, пытается донести и я решила дать ему ещё один шанс. Более основательно подошла к изучению, и как результат — добавила всю пластинку в свой плейлист. Её прямолинейность лишает всяческих иллюзий, будто тут все и так очевидно, а вибрации голоса смешиваются с музыкой на заднем фоне. — С Гарри было так же? Чарльстон говорит то, что находит необходимым, и я не знаю, готов ли услышать то, о чём сам спросил. Во мне плещется через край лишь одно желание последнего месяца — покончить с неопределенностью. — Почти. Я слушала его в мае, но спустив рукава, не вдумываясь в текст, и чуть не уснула под одну из спокойных мелодий. Тогда меня в восторг привела «Woman», я сразу сохранила её себе, часто слушала с друзьями в дорожных путешествиях. И, собственно, до середины июля даже думать про него забыла, пока мы не встретились на съёмках. Изменила свое отношение после живого выступления, а ты знаешь, что такое живое выступление у современных исполнителей. Тень печали падает на её лицо, но она не отводит взгляд, мы все еще поддерживаем визуальный контакт. — Я не люблю ходить на концерты, потому что меня разочаровывает то, что некоторые вообще не умеют ни петь, ни держать дыхание, ни даже внятно выговаривать строчки. Приходишь послушать любимый голос, а он, оказывается, зачищен под ноль и в живом исполнении звучит так, что хоть уши затыкай. Но со Стайлсом моя уверенность в том, что я сейчас услышу гнусавый писк потерпела поражение, он наоборот поднял планку в моих глазах и тогда я решила пересмотреть свою позицию. Послушала альбом ещё раз, и ещё раз, и ещё раз... уже потеряла счёт количеству, если честно. Изначально, все песни были для меня просто приятными на слух, но эфемерными и я не хочу возвращать то время назад. Потому что после того, как я привыкла к ним, я вдруг начала анализировать не общее звучание композиции, а текст. И теперь, когда я чувствую кожей каждую строчку, которую слышу, я ни за что не хочу возвращаться во время, когда эти песни были для меня всего лишь очередными в случайном порядке плейлиста. Альбом не дарит мне вдохновение, он в любое время суток, в любой приятной и не самой ситуации, в любом настроении успокаивает всю мою бурю. В буквальном смысле: я дергаюсь, злюсь, вспыхиваю, а включив любую композицию, кроме «Kiwi» — от неё у меня голову сносит — всё становится легко, превращается в неважное и моментально простое. Гримми говорит, что так даже лучше, я ему доверяю. Несколько секунд молчу, обдумывая, что сказать дальше. Честно говоря, мой голос пропал, а мысли заглушили звуковой волной. Прекрасно, что моя музыка может таким образом влиять на людей, но зная, что этот самый человек относится ко мне негативно, становится муторно и странно. — Нужно будет послушать как-нибудь, — беззаботно киваю, стараясь выдать подобие улыбки. — Удели немного времени, не пожалеешь. Силюсь сгладить углы и не затрагивать запретную тему, вместо этого выдавая: — Даже боюсь представить, как ты относишься к самому Гарри. — Ему бы не понравилось то, как я к нему отношусь, — предпринимает попытку к бегству, но слишком поздно, я заставляю её остановиться. Крутит ручку между пальцами. Замирает. Снова крутит. Что-что, а паузы она умеет выдерживать. — В преимуществе искренность или вежливость? — Честность, — поддаюсь вперед, полный решимости, которая кипятит кровь. — Я не знаю Гарольда и от этого все мои представления о нём размытые. Мои друзья о нём самого лучшего мнения, а я понятия не имею какой он на самом деле. Она нарушает тишину, которая царит повсюду, только не у меня в голове. — Почему ты мне сразу ничего не сказала? — Потому что чем больше я узнаю о тебе, тем больнее мне становится, — что-то внутри её голоса надламывается, словно наконец лопнувшая туго натянутая нить. — Несмотря на то, что ты чужой мне человек, я переношу все расставания, боль, каждую строчку, слезы, обиды и радости как свои собственные. Все эти пощечины в виде сплетен, слухов или реальных фактов, которые я и сама замечаю, делают мне больно, я не могу перестать о них думать, они отталкивают, очень сильно отталкивают. Я знаю, что ты ничего мне не должен, просто в какой-то момент это стало невыносимым. Поэтому я запретила себе думать об этом парне в любом другом ключе, кроме рабочего. В живот внезапно и слишком быстро воткнули раскалённую кочергу, я не успел подготовиться — лёгкие блокируют процесс подачи воздуха, прекращая мои тщетные попытки поставлять мозгу порции кислорода. Всё то, что завуалированно выдавали мне Николас и Джеймс маленькими дозами, обрушилось отравой и яростью без сил. — Ты впустила этого чужого человека в душу, позволив ему успокаивать себя в моменты, когда ты не хочешь никого видеть. Тебе не кажется это лёгким диссонансом? — Эгоцентричная амбивалентность, — на её губах играет ухмылка. — Прости, в голове это не звучало грубо. В помещение входит невысокий, крепкий мужчина, лет сорока. Когда он идет, его видно издалека, я сразу понимаю за кем тот приехал — Элизабет поворачивает голову, аккуратно поднимаясь на ноги. — Прости, что задержался, мы смогли выехать, как только дождь закончился. — Ничего, я не скучала, — откликается на движения отца. — Это тот мальчик, который всё время цветы тебе шлет? — Нет, пап, это другой мальчик, — ярко-пунцовый цвет вновь оседает на щеках Чарльстон, когда она представляет нас друг другу, не сводя с меня глаз. — Здравствуйте, сэр, очень приятно с Вами познакомиться, — протягиваю ладонь, отвечая на твердое рукопожатие. — Слышал вокруг только положительное о персоне Гарри Стайлса. Элизабет возводит глаза к потолку, осуждающе цокая. — Врет, ничего он не слышал. — Мне рассказывала Лиззи, я её словам доверяю, — без тени смущения заявляет мужчина, обращаясь уже к дочери: — Поехали? Нет-нет-нет, подождите, всё должно быть не так. — Могу я забрать Элизабет буквально на пару часов? Нам нужно обсудить рабочие моменты — съёмки передачи в сентябре. Один разговор. — Это уж она пусть сама решает. Только у нас обед должен состояться, так что... — Привезу через несколько часов, обещаю, — объявляю голосом, полным благодарности. Элизабет улыбается немного нервно, я вижу, как подрагивают от негодования венки на её шее, но мы не договорили, не могу же я просто так её отпустить. Мистер Чарльстон молча кивает, зачесывая назад влажные пряди волос, напоследок заключая: — Будьте осторожны на дорогах, все пути размыты и ужасно скользкие. Как только тень отца скрывается из виду, она разительно меняется в лице, с потешным недоверием собирая свой рюкзак. — Мог бы для начала у меня спросить, хочу ли я куда-то с тобой ехать, Гарри. — А ты хочешь? — бесконтрольно улыбаюсь, мигнув бровями. — Хочу, — дзынькает пальчиками кончик моего носа, смотря снизу вверх. — Ну и что ты улыбаешься? — Ты впервые назвала меня «Гарри», — беспечно пожимаю плечами, забирая со стола свой блокнот.

~❁~

♬ Zayn ft. Rihanna — Angel.

Поздний август — время слив, персиков, синеющих и долгих ночей, луны в тумане. Остатки дождя каплями стекают, как патока густая по стеклу, а достигнув конечной точки, взрываются, пыхтя, когда их отбрасывает на капот из-за скорости машины. Я переключаю передачу, как только количество оборотов переваливает за две тысячи, чуть смягчая движение, иногда позволяя себе бросить короткий взгляд в сторону Элизабет. Мое волнение не имеет под собой почвы: она свободно откинулась на сидение, покачивая головой в такт ритмичной мелодии, и выглядит расслабленной, даже когда машина неровными скачками проносится вдоль обочин — доверяет. Не слышно больше резких голосов, автомобиль плавно притормаживает, перед тем как свернуть на узкую размытую дорожку. Тишина трещит по швам из-за сбитых дыханий, её слегка простуженный смех заставляет отвлечься от дороги. Медленно продвигаюсь по знакомой улице вверх, туда, где виднеется невысокое здание, останавливаясь напротив кондитерской. В памяти всплывает аромат свежего хлеба, огромных печей и старых изношенных противней, я машинально улыбаюсь. — Я работал в пекарне два с половиной года, — спрыгиваю на влажную землю, обходя машину, и открываю дверь пассажирского сидения, — с очень милыми пожилыми женщинами. Чарльстон приподнимается, возвышаясь над крышей, тянет ко мне руки. — Выходит, с ранних лет тебя приучили любить женщин постарше. — Я не люблю женщин постарше, я просто люблю женщин, — обнимаю её талию, чувствуя вибрацию в районе локтя. — Отличная отговорка, сам придумал? — она достаёт из заднего кармана телефон, беззаботно хихикая. — Только что. — Охотно верю, — шепотом ерничает, облокотившись на мои плечи. Не очень-то удобно стоять в позе цапли между краями широкой лужи. До меня доносятся обрывки несущественного разговора: какие-то показы, дизайнеры, даты. Она хмурится, выражая сначала недовольство, потом серьезность. Выжидающе откидываю макушку на её плечо, обветвляя скрещенные ладони вокруг живота. Шея в нескольких дюймах абсолютно оголена, от скуки задерживаю взгляд на шорохе ключиц: косточки шевелятся, когда Элизабет произносит слова слишком выразительно. — У меня под рукой... — опускает взгляд на меня, — нет блокнота, кинь расписание в электронном варианте. — Созыв окончен, дела государственной важности решены? Получив вместо ответа кивок головы, одним широким шагом переступаю через лужу, опустив хрупкое создание на асфальт. Пока оно поправляет осевший от тепла в салоне свитер, я захлопываю дверь машины, быстро разворачиваясь в сторону входа. — Напомни, зачем мы это делаем? — Ты хочешь знать больше, чтобы сделать самостоятельный непредвзятый вывод? Несколько секунд она обдумывает, а приняв безмолвное решение, делает шаг и жмется ближе, топая следом. Я поднимаюсь по ступенькам, покрытыми мраморными светлыми плитами с выразительными серыми разводами, фактурным деревянным поручнем: светодиодная подсветка украшает лестничный проём и создаёт приятную игру света и тени. Всегда видел в этом притягательный шарм. Каждый раз попадая внутрь помещения, я чувствую, будто возвращаюсь назад. Будто и не было этих сумасшедших лет спешки, стресса и напряжения. Здесь всегда можно расслабиться, всегда уютно, тепло и вкусно пахнет. Там, где тебя ждут, всегда вкусно пахнет. Потолок облицован матовым агатовым покрытием, придающим атмосфере изысканности и гармонично сочетающемся со светлым декором. Стены отделаны материалами с неординарной фактурой, рельефные фасады органично сочетаются с прозрачным панорамным остеклением. На стене чёрная таблица меню с перечнем самый популярных и вкусных блюд из широкого ассортимента; деревянные полочки, на которых располагаются баночки со специями и приправами. — Барбара! — замечаю знакомый профиль, подбегая к смущенной моим возгласом женщине. Сначала слегка каменеет, но потом расслабляется, обнимая в ответ, — она всегда шлепала меня по попе, пока никто не видел. Умнейший человек — и без высокомерия. Чуткая, добрая — и без цинизма. Люблю её за чувство юмора и легкость. — Дай-ка я еще раз шлепну тебя, — заговорщицки улыбаясь, Барбара объясняет Элизабет с азартом: — А что? Из штанов задница торчит — есть, на что посмотреть! Мелодраматичная юная леди смеется, облокотившись на прилавок, с интересом на нас поглядывая. — Как ты, мой мальчик? — Всё хорошо, готовлюсь к новым выступлениям, — придавленный звуковой волной, бесконечным движением, мельтешением вокруг, я наконец спокойно выдыхаю, — это Элизабет, познакомься. Минуту-другую Чарльстон молча слушает, а потом все же обходит прилавок, чтобы пожать руку, но это только потому, что она не знает Барбару — та мигом сгребла её в охапку, заключая в родные объятия. — Я как-нибудь вставлю затычки в уши и приду на твой концерт. Улыбаюсь, поглаживая теплую щеку ладонью, целуя в висок. — Я всегда рад тебя видеть. Мы посидим немного, хорошо? — кидаю взгляд на ассортимент сладостей. — Мята или лимон? — И то, и другое, — твердо кивнув, Элизабет сдавленно охает, почувствовав запах. — И кофе, пожалуйста, иначе я усну. Пальцами пробегаю по клавиатуре старой кассово-контрольной машинки, громко распорядившись: — 1.76 и ваш чек, пожалуйста, — упираюсь ладонями в бока живота, посматривая то на Барбару, то на Чарли. — Я все так же хорош? — Изумителен, — обе задорно хохочут, оживляя серость за окном милыми звуками, срывающимися с губ и летящими вдоль коридора прямиком к сердцу. По периметру зала установлены витрины с холодильным оборудованием, стойки продавца и стеллажи с разнообразным товаром. Широкоформатные оконные проемы с рамами впускают в помещение солнечный свет и природное тепло, наполняющее особым очарованием. Напротив панорамных окон размещены удобные столы, основа которых изготовлена из тёмного металла, а столешницы — из фактурной древесины. Они отлично вписываются в дизайн интерьера, делая его ещё более тёплым и по-семейному уютным. Когда рабочий день заканчивался, я мог любоваться городским пейзажем и ночной природой за окнами часами. — С самого детства я знал, что хочу развлекать людей, я был настоящим выпендрежником. Слышал, как сестра занимается музыкой наверху и изображал перед зеркалом в своей комнате, что играю на гитаре. — Сейчас ничего не изменилось. Не про выпендривания, а про гитару. Только теперь ты действительно на ней играешь. Элизабет отвлекается, обращаясь с благодарностью к подоспевшей с подносом Барбаре. На столе находят своё место две чашки кофе с вишнёвым сиропом и два лимонно-мятных чизкейка. — Я все так же хороша? — она вскидывает голову, поправляя короткую шевелюру волос. — Изумительна! Не без саркастичной гордости виляет подносом в руках, выдавая обольстительное «па» ногами, прежде чем уйти. Люблю эту женщину. — Я люблю Холмс Чапел. Всё изменилось в моей жизни, кроме этого места, оно все такое же. Часто встречаешь людей, которые судят о тебе по сюжетам в прессе. Здорово приезжать сюда и проводить время с теми, кто действительно знает меня. Делаю глубокий вздох, концентрируясь на ладони Элизабет: она неспешно проводит пальцами по кромке чашки, грея кожу исходящим паром, устремив на меня проницательный взгляд. Я понимаю, что она ждет, но не знаю, с чего начать. Где начинается правда? — Меня раздражает, когда люди говорят «ты знаменит», они как будто лишают тебя сущности. Это не то же самое, что «приятный парень» или «забавный», это звучит, как ярлык. Хорошо, что мы приехали сюда — здесь я чувствую себя комфортно и спокойно. Это место действительно много для меня значит. — Помню, когда мы поехали в Африку с благотворительным проектом, про нас писали: «Они жертвуют деньги, которые могли бы потратить на клип, как благородно». Вроде и хвалят, а на душе гадко. Такое чувство, будто нам глубоко наплевать на ситуацию в мире, мы всего лишь решили понтонуться, чтобы привлечь к себе внимание. Очень неприятно. — С чего всё началось? — она делает долгий глоток, переводя на меня спокойный взгляд. Стоит лишь вдохнуть воздух, как легкие прожигает, я могу видеть свое отражение в её зрачках. — Мы все попали в лист из двадцати четырех участников, а в следующий тур не прошли. Я был абсолютно убит, как и другие ребята, когда нас отсеяли. И вдруг, в тот момент, когда я только собирался уйти. они назвали наши имена. Я был в шоке, помню, как разошелся не на шутку тогда, заявляя: «Вы оставили нас, чтобы посмотреть на наши слезы. Мы молодые ребята и мы расплачемся, о, это будет так здорово для телевизионщиков». Она улыбается, подпирая ладонью подбородок, едва склонив голову в мою сторону. — Приняли решение буквально за считанные минуты, мол, почему бы не объединить нас в группу? И главной мыслью на этом этапе для всех нас было: что мы наденем? Это так глупо. Мы не придумали название, мы не знали, сможем ли петь вместе, но Найл посмотрел на ботинки Луи и сказал: «Мне нравятся его ботинки, нам всем нужны такие». Давайте все носить такие! — я мотаю головой, поджимая губы. Кажется, это было в какой-то другой жизни. — И вы действительно одевались все, как один? — Вовремя осознали, что вкусы у всех слишком разные, каждый хотел быть индивидуальным, а не чьей-то копией. И поэтому, как только нас сформировали в группу, мы заявили, что не станем следовать стереотипам бойз-бэндов. Указывать нам, что мы должны были делать, это все равно, что держать пять хулиганов в одном классе, — делаю несколько глотков кофе, жидкость царапает горло резким жаром. — Первый раз мы собрались моем доме. Мы совершенно не знали друг друга, просто пели песни всю ночь у костра и смеялись. Решили: «Давайте отрываться и посмотрим, что будет». Очень важно, что мы подружились до того, как стали работать вместе. Именно поэтому я хочу встретить человека, который будет на сто, двести, пятьсот процентов честен со мной, а не со славой. Мне не нравится мысль, что кто-то будет со мной из-за всего этого, а не из-за меня. Не хочу постоянно думать: «Если бы этого всего не было, я бы по-прежнему ему нравился?» — Вне студии мы пели только один раз, а у нас уже было двести фанатов, тогда продюсеры шоу поняли: это необычно, так не бывает после первого же выступления. Фанаты сходили с ума, они продолжали и продолжали голосовать за нас. Нам говорили, что ни одна группа не вызывала такую истерику в начале своей карьеры. — Но до финала вы даже с такой поддержкой не дошли, — констатация, а не упрек. — Мы были раздавлены, — соглашаюсь, потирая пальцами висок, — это могло стать концом нашего пути, каждый боялся этого больше всего. В ту секунду, когда все закончилось, фанаты, по неведомой причине, взяли судьбу «One Direction» в свои руки. То, что они сделали для нас просто неслыханно. — Что случилось после «Икс Фактора»? — С песней «What Makes You Beautiful» мы сразу же попали на первое место чартов, это было неожиданно — такой успех, а мы еще даже не выпустили альбом. Песня набирала популярность, а с ней и вся группа. Всё произошло так быстро: нас хватили и говорили, что даже Битлз не добивались успехов на таком раннем этапе. Буквально два года и мы стали первыми по всему миру — Австралия, США, Европа, это было беспрецедентное сумасшествие. Нам приходилось устраивать дополнительные концерты, потому что все билеты распродавались за считанные часы. — Мне кажется, это потому, что вы пели о чувствах и открыто говорили то, чего девушки раньше не слышали от других парней, — она задумчиво жует нижнюю губу, отвлекая меня от головной боли. — Да, может быть вы были слишком слащавые первые несколько лет, но факт остается фактом — вы давали им то, что они хотели слышать. — Сначала мы играли только в Англии, а потом и по всему миру. Тур занимал десять месяцев — это практически весь год, но у нас стояла одна цель: не ударить в грязь лицом, оправдать ожидания и отблагодарить за все, что мы получили благодаря этим людям. О чем она думает? Я не могу понять это по выражению лица: сосредоточенному и мрачному. Она расстроена, разочарована или осмысливает полученную информацию? После непродолжительной паузы, я решаюсь продолжить: — Записывать наш третий альбом было ужасно трудно. Мы просыпались, шли в студию, потом ехали на концерт, следом снова возвращались на студию после шоу. Наша музыка стала сильнее, но в то же время давление увеличилось. Мы совершенно не отдыхали, все бежали вперед, вперед, вперед. Бесконечно. — Я слушала все альбомы по порядку и сразу заметила, что музыка стала взрослее, — наконец, осмеливается говорить, собравшись с мыслями. — Не могу соотнести себя к какому-либо музыкальному жанру, но рок я люблю больше остальных направлений, поэтому не заметить намек на что-то опасное и запретное благодаря роковым звучаниям, невозможно. Вы выросли, вместе со своей музыкой и аудиторией, собственно. Но. каково это было изнутри? Она смотрит на меня долго, решительно, давая понять, что это не просто интерес ради интереса. Основываясь на том, что подобные вопросы обычно мало кому важны, этот взгляд я не забуду, что бы ни случилось. — Представь, что тебя забрали у родителей в 16-17 лет, и сразу бросили в вихрь событий. Бросили в огромный мир — звонкий, шумный, мир постоянной работы и напряжения. Возле нас все время крутились люди, постоянно что-то происходило, и не тронуться мозгами порой было крайне сложно. От того, что все разные, у каждого была своя четкая позиция на то, как всё должно происходить, мы ссорились с родными, ссорились друг с другом. В какой-то момент все стало трещать по швам. — Но ты всё ещё занимаешь своё место на сцене. — Когда ты делаешь шаг назад и осмысливаешь, взвешиваешь все «за» и «против», дальше все просто — я не хочу заниматься ничем, кроме этого. Я бы занимался этим, пока не стал дряхлым и люди бы стали спрашивать, как я еще не умер. Как Кит Ричардс. Тень улыбки дается ей с огромным усилием, но она все же двигается ближе, почувствовав сквозной ветер. — Если хоть кто-то присутствует в зале из семьи, ты нервничаешь еще больше. Для наших семей быть вместе, находиться в одном зале — потрясающе. Мы стали для родителей людьми из газет и журналов, это и есть та самая обратная сторона всего хорошего, что ты получаешь. Я ушел на прослушивание «Икс Фактора», а домой уже не вернулся, мама не была готова к этому. Она должна была меня возить по миру, показывать разные места, а получилось все наоборот. Она чувствовала гордость за меня, но глубоко в подсознании таилась мысль, что нужно быть готовой, если это все рухнет. — И когда всё рухнуло... — Элизабет задерживает дыхание, замирая. — Она собрала осколки, — подтверждаю, позволяя ей совершить расслабленный выдох. — Когда все закончилось, я приехал домой и проводил много времени с родными, с друзьями. Это было полезно, но в то же время дало мне толчок для желания скорее вернуться в прежний. мир. В моей голове было слишком много слов, которые я хотел сказать и я готов был умирать в студии, создавая музыку. Я не хочу заниматься ничем, кроме этого. — Как Кит Ричардс, — говорит предсказуемо-терпеливым и, подозреваю, немного усталым тоном. Легкое движение воздуха — она резко отстраняется, — могу я задать только один вопрос?

♬ Keaton Henson — You (The Line Of Best Fit).

Мои слова представляли для неё ценность, и это неукоснительно действовало на мой разум. Я был готов отвечать на любые вопросы, если их задаст она, потому что они были значимыми для обоих. Температура воздуха ощутимо растет, кожей чувствую. — Что ты чувствовал, когда исполнял «Sign Of The Times» у Кордена? — К тебе или вообще? — Ты чувствовал что-то ко мне? — наблюдает за мной огромными от удивления глазами. Так поражена. Почему? — Я до сих пор это чувствую. Взгляд скользит по усталым плечам, сделав глубокий вздох, она старается отодвинуть тёмные мысли в сторону, хотя бы в этот раз, ослабив вожжи, обвивающие всё сердце, позволяет себе задержаться на моих губах. Я понимаю этот страх. — Мы одновременно счастливы, свободны, растеряны и одиноки, — впервые открыто признаюсь в этом кому-то кроме Джейми. — Как будто все пришло к тому самому правильному пути — финиш, больше ничего не нужно искать. Гармония. И я готов продолжать испытывать эти чувства, даже зная, что невозможность отношений разорвёт меня на части в скором времени. Больше не пытается найти взрывчатку между зубов или за ушами, смело подвигаясь ближе, сцепляет ладони вокруг моей руки чуть выше локтя. Она теперь так рядом, что присутствие дарит сердцу тепло, которое будоражит все органы. Со стороны мы похожи на робких спрятавшихся птиц, никогда прежде не видевших друг друга такими. Устраивает голову на моем плече, пытаясь найти для себя удобную позу. Прекращаю тщетные попытки, поднимая руку и обнимая её плечи, позволяя расслабленно опасть на свои ключицы. Тело горячее, как грелка, она — это тепло. Родинку на щеке обдали тёплой волной, неосознанно дотронувшись носом до подбородка. Дыхание становится ровным, плечи подо мной больше вздрагивают, глаза отдали себя на милость искренности и честности, к которой долгое время стремились. Я чувствую, что стало легче. Ей или нам. Ей, мне, нам стало намного легче. — Ты веришь в родственные души? — В определенном смысле, я верю, — Элизабет беззвучно прильнула губами к чашке с кофе, приняв задумчивый вид. — Как это? — Я просто не верю в то, что кто-то способен по-настоящему любить лишь одного человека. Есть множество видов истинной любви: любовь с первого взгляда, платоническая любовь, вечная любовь, твой любимый автор, человек, который сказал тебе не прыгать, когда казалось, что это был единственный выход. Любовь не существует исключительно в романтическом ключе, правда? Какое же чудо она из себя представляет. Я улыбаюсь, наклоняя голову, чтобы заглянуть в глаза цвета миндального крема. — Прости меня, я была не права. Есть возможность всё исправить? — Один вечер, — одобрительно киваю. — Один вечер? — Проведи со мной один вечер. — И что мы будем делать? — легкая вопросительная улыбка на её лице. — Секре-е-ет, — поддаюсь вперед и, крамольнически протягивая, шепотом касаюсь кожи за ушком. Первый шаг на многокилометровом пути. Птицы сорвались с веток и воспарили в воздухе словно кантри-песня. Никому не позволю испохабить это.