Лера

Егор Соколовский пай-мальчиком не был, и ему это нравилось. Чувство, что его слегка опасаются и уважают, исходившее от его друзей-прихлебателей, удовлетворяло его эго в полной мере. Он считал себя счастливым человеком, которому не на что жаловаться: у него был один верный друг, крыша над головой, подработка грузчиком на заводе загородом, дающая ему кое-какие деньги на жизнь, пиво и семечки от бабы Нюры — доброй старушки, торгующей в переходе метро, которой Егор подсовывал обычно на пару рублей больше, пользуясь старческой подслеповатостью. Эту радужную картину омрачало только наличие матери-алкоголички, пропивающей все присылаемые сбежавшим отцом алименты, но он не расстраивался: невозможно получить от жизни все. — Сгоняешь за пивом, лошок? — толкнул он плечом сидящего рядом Валеру. У их ног валялись пустые жестяные банки — вполне приличное количество, но Егору уже не тринадцать, чтобы это хоть как-то отразилось на трезвости его мысли. — Сам сгоняешь, пидрила, — хрипло отозвался его единственный друг: правильный домашний мальчик, которого, по словам родителей Валеры, и свел с пути истинного Соколовский, в простонародье Сокол-гроза-района. То, что Сокол — гроза района, Валерины родители не знали и знать не могли, но чувствовали исходивший от нового приятеля их сына душный запашок трущоб и неблагоприятной жизни, и, естественно, такой компании для своей единственной отрады не желали. — Тогда я пошел. Нах ты мне нужен тут, раз даже за пивом сгонять не в состоянии, — Егор встал со скамейки и засунул руки в карманы потрепанных спортивок. — Банки убери за собой, свинья, — поморщился Валера, прихлебывая из жестянки. — Меня родители учили не срать там, где живешь, так только моральные уроды поступают. Сокол усмехнулся. Знали бы Валеркины родители, как их сыночек-родненький в девятилетнем возрасте подстреливал голубей из рогатки, а потом сворачивал им шеи или живьем поджигал кошек в приступе юного натуралиста. За живодерство Валере тогда перепало от Егора персонально: будущий «гроза района» чуть штаны на нем не поджег — дорогие, от школьного костюма — и пригрозился побить, если еще раз за таким застанет. А на Валеру дворовый полуголодный пацан произвел неизгладимое впечатление, и домашний мальчик, которому некуда было выплеснуть годами копившуюся внутри него энергию, впервые влез в драку, навсегда усмирив, таким образом, тягу к жестокости. Вернее, его юный товарищ, изрядно уже хлебнувший побоев от запойной матери, перенаправил его жестокость в другое русло, а именно на самого себя, пока она не ушла совсем. А вот Валера остался. — Сам приберешь. До завтра, чмошник. — Бывай, неудачник ебаный, — вздернул Валерка тонкую кисть, отсалютовав уже развернувшемуся Егору банкой. По вечерам они пили от нечего делать. Как они сами убеждали друг друга и других. Но вот Сокол бежал от опять ушедшей в запой матери и зловония блевотины, навсегда пропитавшей каждый угол их однокомнатной квартирки, а Валерка бежал от самого себя и слишком правильных родителей, для которых слово «клево» уже приравнивалось к обесцененной лексике, а произнесший его — к морально разложившемуся дегенерату. Прослыть дегенератом (еще больше) Валерка не хотел, потому и шлялся, пил пиво и курил травку, завоевав дома звание самого неблагодарного из сыновей. Следующим вечером Валерий-мать-его-какого-хрена-ты-не-здесь-Валентинович Самойлов к их лавочке в парке не пришел, оставив Егора в недоумении и наедине с только что купленными бутылками пива, холодными, как влажный осенний воздух. — Ебанат, — пробубнил он и набрал номер. Ебанат трубку не взял, и Егор, не желая терять свою компанию, побрел к его дому. Уже на подходах к высокой и явно непанельной двадцатиэтажке, он уловил странное движение в окне своего приятеля. Жил Валерка на четвертом этаже — буржуйском, как сам обладатель роскошных хором хвастал Егору в детстве — свет ярко горел во всех комнатах, а по дому носился явно женский силуэт. На мгновение силуэт остановился прямо напротив окна, открыл его, и Егор смог получше — сравнительно лучше — рассмотреть девушку. Но миг, и она пропала — только длинные черные волосы вильнули перед тем, как свет погас. Озадаченный, Сокол опять позвонил Валерке. Но тот все еще оставался ебанатом. Этим вечером Егор гордо пил в окружении своих приятелей-подхалимов, натянув на рожу серьезную мину и гогоча за компанию над недалекими шутками преданно заглядывающих ему в глаза парней. Следующим днем ебанат-таки отзвонился, но Сокол и слова не дал ему вставить: внутри клокотала обида за кинувшего его друга. Эго променянного на бабу четкого пацана требовало отмщения, и он не мог оставить факт замеченной им особи женского пола без внимания. — Ну че, сколько ты заплатил проститутке, чтобы она попрыгала у тя дома? — издевательски протянул он в трубку. — Мамочка с папочкой за порог, а их деточка тратит карманные денюжки на тетенек с шоссе? Егор не завидовал наличию обоих родителей у своего друга. И его благосостоянию он тоже не завидовал — зависть до добра не доводит, у него перед глазами была парочка ярких тому примеров. — Нахуй катись, Сокол, — озлобленно рыкнул Валера в трубку. — Это сестра приехала, — добавил он, помолчав. — О-о, горячая штучка? — Даже думать о ней не смей, понял меня, баклан? — Слышь, ты ж понимаешь, что обязан нас познакомить? — Даже не мечтай, — огрызнулся Валерка, — ты для нее слишком блядь. — Ты кого блядью назвал, залупа стариковская? — Егор не мог сдержать праведного гнева. — Я те глаза на жопу натяну, еще раз такое вякнешь. — Единственное, что ты натянешь, это шлюху спидозную. А к моей сестре не лезь. Точка. — Моралфаг ебаный, мож, я прост поговорить хочу, а ты только о потрахаться че ли думать можешь? — Я слишком хорошо тебя знаю. Так что нет, я вас не познакомлю, — отрезал Валерка и бросил трубку, больше на звонки не отвечая. Егор сдаваться не собирался — уже просто из интереса. Валера тоже был необычайно упрям, и Сокол уговаривал его аж до зимы, каждый день: утром звонил, днем слал сообщения, а вечером самолично ездил по ушам. В конце концов Самойлов сдался, угрюмо протянув, что скажет, когда сестра приедет в следующий раз. Победа была на стороне Егора. Но Валерка явно решил его наебать: потому что ни через день, ни через неделю от его сестры не было ни слуху, ни духу, да и из самого парня любую информацию клещами приходилось вытягивать. Так Соколовский узнал, что сестру зовут Лера (фантазия у их предков явно нерабочая), ей двадцать лет и учится она заграницей, оттого и приезжает редко. И у нее есть уже «молодой человек», так что «тебе, Соколовский, грабли поотрубают и в задницу запихнут, если полезешь к ней, мудло». В последнее Егор не верил: Валерка просто ну очень не хотел их знакомить. А потому труд напоминать о своем желании провести вечер с обворожительной Лерой Егор брал на себя, доводя приятеля до белого каления, пока однажды тот все-таки не выпалил яростное «будет тебе Лера! Завтра в девять. И только пальцем ее тронь!» Егор даже причесал свои ноль пять бритых миллиметра. Дверь ему открыла симпатичная девушка. Она прятала глаза в пол, только густо накрашенные ресницы трепетали, и неловко проводила руками в перчатках по бедрам, будто не зная куда их деть. Соколовский включил все свое дворовое обаяние. — Ну, привет. Сокол, — представился он и мотнул головой. — Егор в смысле. Девушка хлопнула ресницами. — Че, как дела? То, как Лера на него посмотрела, приподняв одну бровь в явном издевательском жесте, заставило его почувствовать себя упырем. И Сокловский предпринял еще одну попытку пробиться через лед первого недопонимания. — Ну… я это… хотел сказать, что ты… на брата похожа, вот. А где он кстати? Лера фыркнула, закатила глаза и полезла за телефоном. «У меня нет голоса», — гласил короткий текст на экране, и Сокол не смог придумать ничего умнее, кроме как выдавить: — В смысле ваще нет? Как у рыбы? Или только щас? «Я немая». Вот и причина, почему Валера морозил его с этим знакомством почти два с половиной месяца. Почесав в затылке, разочарованный Егор решил, что уже слишком поздно что-либо менять: просто развернуться и уйти, а то и нагрубить сестре своего лучшего друга будет не слишком по-пацански. — Ну… не проблема. Наверное. Лан, пошли, че двери подпирать, — кивнул он головой на лестницу. — Я билеты в кино купил. Лера последовала за ним, смотря в пол. Разговор не клеился. Девушка была немой — какие вообще разговоры? Соколовский пинал льдышки, пока они шли через парк к старому кинотеатру — древнему, как и район, в котором он находился, еще советской застройки. Лера шла чуть отставая, и в один прекрасный момент поскользнулась, падая, неловко хватаясь за капюшон старой егориной куртки, так что почти утянула его следом. Шапка с нее слетела, она в панике схватилась за голову, ощупывая затылок, а Соколовский, смотря на ее растерянное раскрасневшееся лицо и глуповатое испуганное выражение, вдруг рассмеялся, протягивая ей руку. — Че тя ноги-то не держат? Зачем каблуки напялила, зима же, — он поставил ее, поднял шапку и протянул ей, а потом принялся отряхивать налипший снег с ее полупальто. — Хватайся, — он подал ей руку, но она взглянула на него недоверчиво. — Давай хватайся, не сожру я тебя. Вздохнув, Лера взяла его под локоть. Пару раз она поскальзывалась на обледенелой тропинке, и Сокол каждый раз смеялся, придерживая ее. Да она и сама улыбалась, а Егор вдруг отметил, что красная помада не смотрится на ней вульгарно. И вообще она вроде как милая. Фильм был откровенно скучный. Романтическая белиберда, на которую купил билеты Сокол, вызывала только зевоту, но он стоически терпел и не комментировал каждый сопливый жест главных героев, хотя и находил их полным фуфлом. Хочешь завоевать сердце человека — меньше говори красивых фраз и больше делай стоящих поступков, а данный шедевр киноискусства был явно рассчитан на сопливых малолеток, у которых из проблем только двойка по истории. «В следующий раз фильм выбираю я», — неожиданно ослепил его экран мобильного. — Тоже думаешь, что полная ху… херня? — прошептал Егор, пока кто-то пнул лерино кресло, шикнув, чтобы вырубили мобильник. — Ты че, мудозвон, страх потерял?! — тут же вскипел гроза района, оборачиваясь на тринадцатилетнего школьника, который решил выпендриться перед «любовью всей своей жизни», сидящей рядышком. — Хочешь выйдем, поговорим? «Не пугай ребенка», — хихикающая Лера дернула его за рукав, чтобы привлечь внимание к тексту, и ее глаза влажно блестели, отражая свет фильма. — Хошь съ… уйти отсюда? Можем просто погулять, — предложил Егор, краем глаза заметив, как на экране главные герои устраивали догонялки в березовой роще. Лера с готовностью кивнула и встала первой, так что Соколовский не мог не остановить взгляд на симпатичной обтянутой джинсами попке. Мысленно напомнив себе, что это немая сестра его друга, за которую последний яйца ему оторвет, даром что щуплый, он пошел следом. — Слышь, а ты как учишься, если ты… ну эт… говорить не можешь? Лерина бровь снова поползла вверх, давая Егору понять, что его считают недалеким дегенератом. Пальцы в перчатках быстро замелькали над клавиатурой, набирая ответ, а Сокол смотрел на ее подсвеченное лицо, ловя себя на мысли, что они с братом очень похожи. А еще она очень красивая. «Там все экзамены письменные, как и все работы. На лекциях не спрашивают, вместо командной работы мне позволяют делать проекты одной». — Понятно. А эт не телефон твоего брательника? Она посмотрела на него немного испуганно, а потом кивнула и набрала: «У меня нет симки. Он разрешил свой взять». — Ясн. Ну… куда хошь пойти? Лера пожала плечами и улыбнулась. Они гуляли по парку, почти не разговаривая — только иногда Егор что-то вспоминал и рассказывал, а девушка беззвучно смеялась, прикрывая рот рукой. Этот жест Соколовскому почему-то очень понравился, и он начал говорить больше, стараясь вызвать у нее улыбку. Атмосфера вокруг них была какой-то романтичной, но не до сопливости фильма, что они смотрели, а какой-то взросло-романтичной. Егор гулял с девушкой-инвалидом, но ее немота смущала его все меньше и меньше: она была благодарным слушателем, много улыбалась; когда хотела что-то сказать, то изъяснялась жестами, а сложные вещи писала в заметках. Соколовский в такие моменты подходил к ней вплотную, чтобы увидеть текст до того, как он будет окончательно набран, и даже этот способ ведения диалога ему понравился. — А ты в вк есть? — спросил он наконец, когда довел ее, почти в полночь, до парадной. Она обернулась на него, нахмурившись, и стала совсем похожа на Валеру. — Сегодня было клево. И я не пытаюсь подкатывать или че-то еще, просто с тобой, знаешь, ну, чисто по-человечески классно общаться. Хоть ты и немая и вообще не говоришь. Кароч, — оборвал он себя, запутавшись в суждениях. — Дашь вк? «Я сама тебя найду», — беззвучно рассмеялась она и помахала ему рукой, исчезнув в парадной. Егор по-глупому улыбнулся и побрел домой, надеясь, что мать не привела никого и уже уснула, напившись. В ту ночь его посетила мысль: как отреагировала бы Лера, узнав, в каком гадюшнике он живет? *** Эта мысль крутилась в голове все время, что он таскал ящики со склада на заводе, где подрабатывал. Платили немного, и он всегда мог быть уволен в любой момент, но Егор держался за это место: ненапряжное и более-менее денежное. По крайней мере прилагаемые усилия вполне окупались. Он как раз проходил мимо места для курения, возвращаясь за новой порцией ящиков, когда заводские токари вышли подымить дешевыми сигаретами. Егор ускорился: был среди них один раздражающий старичок, вечно учащий его жизни. — Парень, ты все еще здесь? — окликнули его, и он проматерился сквозь зубы. — А вам какая печаль? — огрызнулся он, засовывая руки в карманы. — Не дело мальчишке такой работой заниматься, — старик прикурил папиросу и передал зажигалку по кругу. — Говорю: иди ко мне в подмастерья. Научу работе на станке, благородная профессия, не то что эта. Или всю жизнь ящики тягать будешь? — А платить вы мне за это будете? — Егор скрестил руки на груди. — Меня, старик, благородство профессии не ебет. Мне бабки нужны. — Что ты к этому оборванцу пристал? — одернул токаря другой работник. — Видно же, что нахер ему это не сдалось, лишь бы на дозу деньги были. Соколовский ничего на это не ответил и пошел дальше своим путем: он ненавидел, когда о нем составляли мнение за глаза, и настойчивое подталкивание к принятию чужого решения он тоже ненавидел. Вечером, когда он вернулся с работы, в его вк висело оповещение о новой заявке в друзья с явно фэйковой страницы. Валерия Валерьева с букетом роз вместо аватарки заставила его усмехнуться: проблема с фантазией у Самойловых, похоже, была семейным недугом. В приподнятом настроении он пошел к извечной их лавочке в парке, которую местная гопота не занимала, зная, что бритый егорин затылок здесь видели чаще, чем в пресловутом переходе метро у бабы Нюры. Валера уже был там, потягивая пиво, и явно не находился в слишком благодушном настроении, но Соколовскому все было нипочем: они немного попереписывались с Лерой, и та все еще продолжала быть приятным собеседником. — Надеюсь, ты ничего не выкинул, — хмуро ткнул его Самойлов жестяной банкой, даже не поприветствовав. — Ты че, брат. Твоя сестра — моя сестра, не кипишуй, — Сокол одним пальцем открыл пиво и тут же сделал глоток. — Че, не хотел нас знакомить, потому что она немая? Валера даже не посмотрел в его сторону. — Я не хотел вас знакомить, потому что ты баклан. Ляпнул бы еще что-нибудь, а мне ее потом успокаивать полночи пришлось бы. — Ты за кого меня принимаешь ваще? Да похуй, что она немая, мы классно вчера погуляли. И ваще, обидеть такую красавицу — надо быть последним ушлепком. — Ты думаешь, что она красивая? — неожиданно встрепенулся Самойлов, посмотрев на него в странной задумчивости, и Егор поспешил исправить ситуацию: — Эт не значит, что я с ней замучу, ясн? Лерка мне терь, как младшая сестра. — Она тебя старше на три года, придурок, — фыркнул Валера, отпивая пиво. — А такая же мелкая, как ты. — Заебал, пидрила! — тут же вспылил Самойлов, швыряя в него полупустую банку и расплескивая липкое содержимое. — Я тебе сейчас на голову насру! — Бля-я, терь стирать. Мудак. Егор стряхнул с себя пивные капли, пока они не впитались в его старую зимнюю куртку и спортивки, но безуспешно: одежда все же немного намокла. Стиральной машинки у него не было, но откуда этому богатому ублюдку об этом знать? Егор никому не говорил истинных причин своего ухода из школы после девятого класса: ему нравилось, что все считают его последним отморозком. К таким с расспросами не лезут, и Сокола подобный расклад более чем устраивал. С Лерой он стал переписываться все больше. С ней было легко общаться, словно они находились на одной волне. Несмотря на достаточно яркий макияж в их первую и пока единственную встречу, она не производила впечатления тупой курицы, ей нравилась похожая, совсем не-девчачья музыка, и она не сыпала словечками в уменьшительно-ласкательной форме. Ее чувство юмора было очень похоже на чувство юмора брата, она не навязывалась, не проявляла знаки внимания. С ней было комфортно, действительно как с сестрой. И Егор позвал ее гулять вновь. «Не думай я не подкатываю или чет еще, — набрал он, не попадая пальцами по клавишам и переписывая, потому что отправить Лере сообщение с кучей опечаток он не хотел. — Ты клевая. Хоть твой бро и убьет меня, если узнает XD». «Ты тоже ничего, — пришло в ответ. — Но производишь впечатление совсем недалекого человека». «Не мы таки, жизнь така. Так че? Го?» Леру пришлось уговаривать почти неделю. Но встретив ее около парадной, поздно вечером, освещенную фонарем, в той же шапке и пальто, что и в прошлый раз, Егор понял, что оно того стоило. Лера вновь не смотрела на него поначалу, тушевалась, шла чуть позади. На этот раз она была на куда более маленьком каблуке, не поскальзывалась, и Сокол решил исправить эту ситуацию немедленно: он подхватил ее за талию и повалил в снег, громко смеясь. Девушка оказалась неожиданно тяжелой, она раскрыла рот в беззвучном крике, когда оказалась погребена глубоко в сугробе, а потом улыбнулась, бесшумно рассмеялась — одним только дыханием, но Соколовскому это очень понравилось. Он помог ей встать, и они пошли дальше, улыбаясь. До следующего сугроба. Но на этот раз жертвой был Егор. Они так встречались еще несколько раз — почему-то всегда около девяти, раньше Лера не соглашалась — и переписывались почти постоянно. После таких разговоров и прогулок, Сокол приходил домой к пьяной матери и, стараясь не смотреть в ее сторону, ложился спать, ненавидя себя за то, где и как живет, кем работает, что ест. Валеркина сестра занимала все его мысли — он даже начал учить язык глухонемых. Она не могла говорить, но в ее глазах он видел больше, чем на исписанных страницах книг, ее беззвучный смех — лишь резкое дыхание, пробирал до мурашек на бритом затылке, и он каждый раз неловко проводил по голой голове рукой, стараясь избавиться от этого ощущения. Тщетно: Лера запала ему в душу. А Валера становился все угрюмее день ото дня, избегал с ним встреч, словно знал, как Егор начал относиться к его сестре. Соколовский нервничал, боясь потерять близкого друга, а потому нарывался на драки. К его сожалению, репутация отпетого отморозка бежала впереди него, и драться с ним никто не хотел. Даже сам Самойлов. Зато Лера впервые пригласила его погулять сама. Егор, который уже понял, что девушка перестала быть ему просто «младшей сестрой» или сестрой лучшего друга, воспринял это как знак ответного проявления симпатии. В конце их прогулки, состоявшей из бросания друг друга в снег, рассказов Соколовского и емких взглядов их обоих, он попытался взять ее за руку. Она выдернула кисть, смотря на него почти испуганно. Замотала головой и быстро-быстро набрала: «Не делай этого». — Почему? Из-за твоего брата? Подумав, она кивнула, закусив ярко-алую губу. — Лер, забей на него. Что он те сделает? Я поговорю с ним. Но она вновь замотала головой так отчаянно, будто от этого зависела ее жизнь. — Лер, — он подошел к ней вплотную, и она воззрилась на него своими большими зелеными глазами, как напуганный олененок. — Лерочка, если ты не хочешь, мы не скажем ему. Он ведь не знает, что мы столько раз встречались? Вот видишь, он ни о чем не догадается. В ответ девушка как-то горько усмехнулась, нахлобучивая шапку ниже на лоб. — Не нравится, что надо прятаться от Валерки? Она кивнула, чуть помедлив. Потом достала телефон, долго медитировала над клавиатурой, и, резко выдохнув, быстро набрала, с кучей ошибок: «Я больше не хочу с тобой видеться». Егор почувствовал, как что-то в душе оборвалось. — Почему? Почему, Лер?! «Я не та, за кого ты меня принимаешь». — О чем ты? Ты… да ты… да бля, Лера! — Егор заходил кругами, ероша ладонью свою бритую голову. — Давай поговорим, — почти взмолился он, чувствуя себя как герой той пресловутой мелодрамы. Но Лера, красивая, умная, замечательная девушка, не принадлежащая его миру, обратившая на него, быдло и гопника, свое внимание, стояла перед ним, кусая губы, смотрела из-под болезненного излома бровей, судорожно стискивая в руках телефон — единственное средство общения между ними. «Все зашло слишком далеко, — набрала она. — Прости. Это наша последняя встреча». Ошеломленный, Егор даже не пошевелился, когда она, смотря на него, будто в последний раз, неожиданно провела рукой в перчатке по его лицу — нежно, невесомо — а потом резко развернулась и ушла в глубину парка по неосвещенной дорожке, спрятанной от укромных глаз за деревьями. — Ну уж нет, — рыкнул Соколовский и пошел за ней следом: хотя бы проследить, чтобы она нормально дошла до дома. Он же не был совсем отсталым, он понимал, что ее последний жест — явное прощание. И прощалась она с ним не как с другом и не как с другом брата, а как с тем, к кому испытываешь что-то большее. Но она не хотела встречаться с ним — быдло и гопником, живущим в однушке, облеванной вечно пьяной матерью, трахающейся с другими алкашами. Не она, красивая, взрослая, яркая. Сокол-гроза-района пролетал по всем параметрам. Наблюдая за ее торопливым силуэтом, он стискивал кулаки в карманах куртки, тихо себя ненавидя. Ненавидя свое окружение, мать, работу, дружков-гопников, даже Валерку ненавидя за то, что свел с ней — спешащей от него прочь. Она завернула на тропинку, чтобы сократить путь, и Сокол ускорил шаг: в этой части парка часто ошивались нарики. Ускорялся он не зря, потому что Леру невозможно было не заметить. Похабные фразочки, донесшиеся до него, разозлили и так бывшего на грани Егора, так что он перехватил кисть попытавшегося обнять девушку мужика и резко оттолкнул его от испуганной Леры. — Вы ниче не попутали, утырки? — наступил он на группку отморозков, повскочивших со своих мест на лавочке. — Съебались нахуй отсюда, пока я вас землю жрать не заставил! — Ты че такой дерзкий, а? — мужик, что полез к Лере, подошел к нему вплотную и ткнул в плечо. — В рыло давно не получал? — За базар ответишь, — прорычал Соколовский, заводя девушку за спину и толкая обидчика в снег. Завязалась драка. Их было пятеро или шестеро, выкрики «бабу держите» последовали за попыткой опрокинуть Егора на землю, и он как с цепи сорвался. — Лера, беги! — крикнул он, разбивая костяшки о чью-то скулу. Его снесли с ног, он успел заметить, что Леру схватили за руку, и та, с безумным оскалом, от души врезала обидчику промеж ног, так что Егор сам поморщился. Но ощутимый пинок под ребра, которого тонкая старая куртка почти не смягчила, вернул его внимание в сторону происходящего с ним самим. Драки зимой в снегу всегда были похожи больше на возню ясельников в песочнице, но не тогда, когда хотя бы у одного участника есть нож. Блеснувшее в темноте острие заставило Егора похолодеть, из носа уже текло и ощутимо шатался зуб — его хорошо приложили, хоть он и успел вскочить. Он судорожно думал, что делать, и у него было аж две секунды в запасе, но все решилось без его участия: бутылка разбилась о голову лысого мужика с ножом, ощутимо оцарапав, а ощерившаяся Лера осталась с розочкой в руке. Замерли, казалось, все. Она раскрыла рот, но потом снова захлопнула, нахмурилась и сделала резкий выпад в сторону одного из компании, замахиваясь осколками. И лицо у нее было в тот момент таким ожесточенным, что становилась ясно: эта проткнет и глазом не моргнув. — Чокнутая девка блять! Держи свою ебнутую бабу в узде! Она Саныча грохнула! — Жив ваш Саныч, — Егор сплюнул кровь на снег и подошел к Лере, беря ее за руку. Хватка у нее оказалась железной. — В скорую звоните, долбоебы. Лера все еще сжимала розочку в руке. Воткнув ее в сугроб, она показала средний палец ошалевшим мужикам и пошла дальше по тропинке, утягивая Сокола за собой. — Каблук блять, — раздалось позади, и Егор почти вздрогнул: так про него никто не смел говорить. — Мы тебя еще найдем! — Долго искать не придется, — рыкнул он в ответ. — На заметку возьмите: дристать потом будете дальше, чем видите, — но Лера ощутимо дернула его за кисть, и он послушно пошел следом. У ближайшего фонаря она остановилась и с необычайно серьезным лицом стала осматривать его голову: когда Егор упал, он что-то задел, и кровь текла по коротко стриженному затылку в том числе. — Да все в норме, — перехватил он ее запачканную красным перчатку. — Ты почему не побежала, когда я тебе сказал? Нахрена влезла, Зена-Королева воинов? Лера хихикнула и отдернула руку, когда Соколовский попытался снять с нее перчатку, чтобы осмотреть ее костяшки. — Нигде не болит? Девушка помотала головой и ласково стерла кровь из-под его носа. Егор вновь сплюнул на снег, и она нахмурилась. — С зубами все в порядке, — отмахнулся Соколовский, перехватив ее взгляд. — Пошли, провожу тебя. Но она достала телефон. «Ты зачем шел за мной?» — Чтоб ты не влипла, ясное дело! Что б с тобой было, не приди я, дура?! — взбесился он. Из носа все еще лило: сосуды были довольно слабыми, из-за чего все считали, что он монстр, который не отступал в драке, хотя кровь хлестала из всех щелей Лера нахмурилась еще сильнее, порылась по карманам и протянула ему салфетку. — Не надо, — он дернулся в сторону, но она ухватила его за щеку, и он смиренно позволил запихнуть свернутую бумажку себе в ноздрю. «Тебе надо обработать голову, — набрала она. — Где ты живешь?» Егор было раскрыл рот, чтобы ответить, но вспомнил про мать, про загаженную однушку, и смолчал. Лера смотрела требовательно. — Лучше к тебе пойдем, — пробубнил он. — Родаков у тебя вроде щас нет, да? А с Валеркой я как-нить поговорю. Скажу, что случайно на тебя наткнулся. Придумаю что-нить. Пошли. Но она замотала головой, хватая его за руку. «Ко мне нельзя». — С чего это? Она вновь лишь помотала головой, отказываясь объясниться. — Да бля, — он по привычке провел ладонью по затылку и зашипел. Лера смотрела взволнованно и перехватила его руку, надавливая на плечо, чтобы он немного наклонился, и принялась изучать кровивший затылок. «В травму? — набрала она. — Кровь идет». — Да пох. В аптеке бинты куплю, как-нить замотаюсь. Но Лера насупилась и потянула его прочь из парка в поисках круглосуточной аптеки. Купив бинты, она усадила его на невысокую ограду тротуара и принялась отмывать его волосы от крови, но потом резко выдохнула, вспылила, отбрасывая красный комок снега, и напечатала: «Надо промыть нормально. Адрес?» — Лер, я домой с тобой не пойду. Она нахмурилась и дернула подбородком, требуя объяснения. — В гадюшнике живу потому что. Не хочу, чтобы ты видела, — признался он, боясь встретиться с ней глазами. — Ты-то вон… и семья у тебя нормальная. А я… бля, Лер… ты… Правда, иди домой, — выдохнул он. — Я тя не потревожу больше, — он горько усмехнулся. — Только эт… ну, спасибо. Что не кинула. Ты реально классная. На его щеку легла ладонь в шершавой перчатке, и он дернул головой, стараясь избежать этого контакта. — Не надо, Лер. Я все понял. Ты права. Все зашло слишком далеко. Ты не можешь быть с таким как я. «ДЕБИЛ», — напечатала она и сунула почти ему в лицо. — Раз я дебил, то объясни, почему ты… да бля! Вместо ответа она наклонилась и коротко чмокнула его в губы. Егор замер, Лера выглядела испуганной, отвела глаза, отшатнулась, но Соколовский ухватил ее за руку, не дав сбежать. — Дура, у тебя терь рот в крови, — улыбнулся он. Она неловко облизнулась и напечатала: «Адрес. Мне пох в каком гадюшнике ты живешь раны надо обработать». Выдохнув, Егор побрел к дому, не отпуская ее ладонь. Она не возражала, но была слишком напряжена, и ее пальцы казались деревянными. Они пришли в район старой застройки, с темными улочками и серыми безликими домами времен перестройки, которые Соколовский, с недавнего времени, ненавидел всей душой. Ноги казались ватными, он сжимал руку Леры все сильнее: боялся, что она, увидев, где он живет, просто убежит. — Слушай, Лер, — в конце концов остановился он. — Моя мать, она… у нее серьезные проблемы с алкоголем, и… «Мне плевать. У тебя все еще идет кровь, — а потом, немного помедлив, она дополнила написанное: — Я хочу тебе помочь ты меня спас твоя мать мне не помешает». — Я не хочу… ну эт… упасть еще ниже… «Ты спас меня. Ты мой герой», — хихикнула она под конец и посмотрела ему в глаза. Егор стиснул ее ладонь сильнее. В квартире раздавался храп: женщина спала на не разложенном диване, повсюду валялись пустые стеклянные бутылки, и стоял специфический запах алкоголя, рвоты и испражнений. Лера поморщилась, стараясь не задевать бутылки, Егор провел ее на кухню, чувствуя себя просто ужасно. Но девушка, будто угадав, о чем он думает, быстро напечатала: «Ты не твоя мать. Ты лучше», — улыбнулась, погладила его по скуле и принялась врачевать его раны. Это не заняло долго и проходило в полной тишине — только шуршали бинты и тихо журчала вода по старым трубам. Загривок Егора был мокрым из-за воды и вылитой перикиси, кололи срезанные волосы. Они молчали, но умудрялись разговаривать без слов, будто знали друг друга всю жизнь, и продолжили молчать, когда Соколовский провожал ее до дома. Перед тем как уйти, он коротко поцеловал ее в щеку. По Лериному вытянувшемуся от испуга лицу он понял, что она этого не хотела, но они все дорогу держались за руки, и это давало ему надежду. Что в его и так неплохой жизни все стало еще лучше: в ней появилась умная, красивая и яркая девушка. Сестра его лучшего друга, которую он поклялся не тронуть и пальцем. Теперь они гуляли практически ежедневно. Но чем лучше шли дела с Лерой, тем хуже они обстояли с ее братом: тот Соколовского разве что в полный игнор не отправил. Егор и сам сильно не пытался навязываться, чувствуя себя виновато перед ним. «Она мне как сестра», — говорил он тогда Валере, а теперь держал ее за руку и поглаживал запястье большим пальцем. «Не собираюсь я с ней мутить», — а теперь смотрел в ее глаза, когда она улыбалась ему и гладила его лицо, не снимая перчаток. Егор сменил работу. Поддавшись уговорам старого токаря пошел учиться работать на станке, начал изучать языки программирования — пока только теорию читал, но планировал накопить на компьютер через пару лет и заняться практикой. Он попытался найти отца и попросить у него помощи, понимая, что самому ему из этого болота не выбраться, но это оказалось сложнее, чем он себе представлял. Однако он не опускал руки. Потому что в них покоилась ее ладонь. Они неспешно возвращались с прогулки через пресловутый парк, Егор небрежно обнимал ее за талию, придвигая к себе чуть ближе. Компанию своих дворовых приятелей он узнал издалека. Лера неожиданно сама прижалась к его боку и опустила лицо, стараясь скрыть его челкой. Испугалась. — Не бойся. Они тебя не тронут, — шепнул он ей и успокаивающе провел рукой по спине. — Зена-Королева воинов. Лера улыбнулась, вздернув на него глаза, но быстро опустила голову обратно. Парни были под чем-то: кто-то чуть выпивший, кто-то явно баловался легкими наркотиками, а кто-то был любителем всего и вместе. Они неприятно гоготали на полпарка, а когда заметили Сокола, то их выкрики сменились на приветственно-радостные. Сокол-гроза-района, будучи личностью уважаемой, сейчас просто хотел провалиться сквозь землю: к нему жалась Лера. — А это шо за цыпа? — радостно вопросил один из подвыпивших. В их компании он был недавно, еще не уяснил, что баб Соколовского обсуждать — табу, а в избиении потом сам виноват будешь. — На этого пидорка-Валерку похожа, гляньте, одно лицо! — заржал он, но смех его никто не поддержал. — Да че ты несешь? — шепнул ему его друг, тот, кто и привел его. — Это Валерина сестра, — по словам произнес Егор, будто с умалишенными разговаривал, — кто пальцем ее тронет, тому лично руки по локоть вырву и язык в глотку пропихну, — он обвел компанию взглядом, чтобы проверить, произвели ли его слова эффект. Результат был вполне удовлетворительным. — А тебе, гнида залупская, — схватил он вмиг протрезвевшего шутника за грудки, — за «пидорка» я очко топором порублю и скипидаром намажу, так что ни один хирург не зашьет. Понял меня? — Д-да. — Сокол, ты эт, не кипишуй. Дебил он, — попытался исправить ситуацию его товарищ. — Я ему все популярно объясню. Егор ничего не ответил, откинув от себя провинившегося ушлепка. Тот отлетел легко — мелкий был, лет пятнадцать, а туда же, лезет выпендриваться. Соколовский был его только на пару лет старше, но хлебнул в жизни всякого говнеца и понимал прекрасно, когда стоит рот открывать, а когда нет. Ничего, этот тоже научится. Пару раз по почкам получит и научится. — Пошли, Лер. Я вас как-нибудь в другой раз познакомлю, — он потянул девушку за локоть, и она, мельком глянув на окружавших их парней, послушно прижалась к его боку. — Все, потеряли пацана, — донеслось до ушей Егора, когда они отошли достаточно далеко. — Девка его за яйца держит. Сокол раздраженно выдохнул и обернулся. Компания шла дальше, пинали языкастого мелкого и отвешивали ему люлей. А он наблюдал за их спинами, обтянутыми старыми засаленными куртками и думал, неужели он выглядит так же? Как грязный оборванец, которому до всего как до лампочки, лишь бы было пиво, семки и травка? Но не он выбрал эту жизнь — ему просто больше некуда было податься. Он взглянул на Леру, сосредоточенно наблюдающую за ним и раздумывающую, видимо, о причине остановки. Она вопросительно дернула подбородком, хмурая, но такая красивая. Она действительно была не из его мира. Его мир — это вот эти полупьяные матерящиеся морды, темные подворотни хрущевок и гаражей. В его мире девушки рано спивались и рожали больных детей, в двадцать выглядели на тридцать, а в тридцать — на все пятьдесят, лупили глупых ублюдков, рожденных непонятно от кого, и не вылезали из запоев. А Лера… Лера не такая. Но Егор отпустить ее не мог. А значит выход был один: он должен был вылезти из того дерьма, в котором тонул с рождения. — Ты не замерзла? — спросил он, игнорируя ее немой вопрос и прижимая теплое тело к себе. Она не была хрупкой, но держать ее в объятиях Соколовскому нравилось. Замотав головой, Лера обвила его руками за пояс и еле слышно выдохнула, вжимаясь в его плечо лбом, чуть расслабляясь. — Хочешь куда-нить пойти? Она вновь помотала головой, и они пошли по направлению к ее дому. Перед самой парадной, она обняла его вновь, сама. Пользуясь тем, что ей не было видно его лица, Егор улыбнулся и ткнулся в ее висок губами. Она напряглась. — Лер, — ласково шепнул он ей на ухо, тронул губами мочку. — Лерочка, — спустился ниже и попытался поцеловать. Она отшатнулась от него, вырвавшись из объятий, и испуганно отпрянула. У Соколовского болезненно перехватило дыхание: почему она так поступает? Почему пускает ближе, а потом перечеркивает все одним взмахом руки? — Что не так? Она судорожно замотала головой, руками, отошла на шаг. И вновь этот болезненный излом бровей, вновь виноватый бегающий взгляд, заламывающиеся руки, стискивающие телефон. — Лер, скажи, в чем причина? Что со мной не так? Бля, да я знаю, что со мной не так, но я… Лер… я… Он замолчал и, выдохнув, сделал то, что давно хотел: поставил все точки над «ё». Он медленно ткнул пальцем себе в грудь, в нее, прислонил раскрытую ладонь к губам, а потом к груди. Развернулся и ушел. «Я тебя люблю» на языке жестов было одной из первых фраз, что он выучил. Он не хотел давить на нее, просто хотел, чтобы она знала. «Надо было закончить это все еще тогда», — с горечью подумал он, чувствуя, как что-то умирает внутри. Под ноги попалась банка, он со злобы пнул ее и пошел дальше еще быстрее, стараясь скрыться из поля ее зрения. Хрупкая надежда, что Лера кинется за ним, душила его гордость, самомнение и самоуважение. Но Лера оставалась стоять, где стояла. На следующий день он встретился с Валерой. Тот находился в какой-то прострации, как торчок, Егор судорожно подумал, что тот в курсе его неудачных шур-мур с его сестрой, но претензий никаких друг ему не предъявлял, так что Соколовский слегка расслабился. Пожалел он о встрече с другом быстро: тот был слишком похож на сестру, даже повадки у них были похожи. Самойлов молча пил пиво, иногда кося глазами в его сторону, но зрительного контакта избегал. — У меня че, на лице что-то написано? Хер ли ты пялишься? — не выдержал в конце концов Егор. Поведение друга его стало слегка напрягать: неужели Лера рассказала? — Сдался ты мне, баклан, — совсем не грозно, но зло и почти даже устало огрызнулся тот. — Я домой пошел. Заебался жопу морозить. Сокол-гроза-района никогда еще не чувствовал себя настолько преданным — со всех сторон. Валера знал о них с Лерой. И теперь у него не осталось никого: только мать-алкоголичка, которой до него дела не было даже тогда, когда она выходила из запоев. Но через неделю, тоскливую, наполненную бессмысленной злобой и кучей косяков на новой работе, за которую ему и так не платили, его мир перевернулся снова. Ему написала Лера. Просила о встрече. Когда он увидел ее, ожидающую его под фонарем у парадной, то понял, что говорить с ней не хочет. Все что угодно, но не разговор «о чувствах»: лучше бы просто его сообщением бросила, чем таким благородным образом лицом к лицу. Видеть ее, не дающуюся ему в руки, было почти физически больно. Однако злости на нее не было: он прекрасно понимал ее мотивы. Она девочка из хорошей семьи, воспитанная, это брат у нее изначально был с гнильцой, потому и таскался за Соколовским, а ей он ничего дать не может. Только если со временем, долгим, долгим временем, но какая двадцатилетняя девушка согласится ждать, пока семнадцатилетний нелегально работающий пацан встанет на ноги? Лера теребила в руках мобильник. «Не ненавидь меня», — светилось на экране, и Егор постарался улыбнуться. — Я тебя не ненавижу. «Я тебя люблю» на языке жестов, было одной из первых фраз, что он выучил. Но, увидев ее воочию, он даже не сразу сообразил что к чему, лишь Лерины объятия вывели его из ступора, и он поспешил обхватить ее руками, утыкаясь носом ей в висок. В тот вечер они никуда не ходили: сидели на затерянной в снегах парка скамейке и обнимались, а Егор, который всегда считал подобное времяпрепровождение глупым, неожиданно для себя им наслаждался, время от времени целуя девушку в лоб. Но долго он так сидеть не мог: ему надо было рано с утра на работу, о чем он Лере и сообщил. Та кивнула и склонила голову ему на плечо. У подъезда он склонился к ней, не скрывая свое намерение поцеловать ее. Девушка уперлась руками ему в грудь, но сопротивление было слабым, лишь для проформы — она не мешала ему склониться ниже и прикоснуться губами к губам. А потом и вовсе, резко выдохнув, обвила руками его шею, целуя глубоко, до дрожи. И стояли они так минут десять. И все в жизни Соколовского пошло на лад: у него все еще оставался лучший друг, которому он готов был признаться в чувствах к его сестре, крыша над головой, нелегальная, но неплохая работа под руководством старого токаря, добрая старушка баба Нюра в переходе метро. Ну и мать-алкоголичка, делящая с ним жилплощадь. С Лерой они встречались ежедневно и целовались до умопомрачения, сидя на скамейках парка. Прогуливались по протоптанным в снегу тропинкам, кидали друг друга в сугробы. И вновь целовались, так что губы болели. Соколовский учил язык глухонемых, но Лера и сама плохо на нем говорила, так что они учились вместе, пытались перекидываться фразами по поводу и без. Полноценного диалога у них не получалось: Егор обычно сразу сажал улыбавшуюся девушку себе на колени и утягивал в поцелуй. — Ты такая красивая, — прошептал он однажды, оторвавшись от ее губ. — Нахрена так штукатуришься? Лера вздрогнула и опустила лицо. — Я опять че-то не то ляпнул? Прости. Она замотала головой и слезла с его колен, открыла рот, но, поймав его взгляд, вновь захлопнула, отвернулась, откинулась на спинку скамейки, широко расставив обтянутые джинсами ноги. «Мне надо тебе кое-что сказать», — показала она жестами. — Так скажи. «Я люблю тебя». — Это я знаю, — улыбнулся Соколовский. — Я тоже тебя люблю, Лер. Сильно. Она ткнула в него пальцем, но дальше фразу не продолжила. «Я так не могу. Я люблю тебя. Тебе надо знать правду. Не ненавидь меня». — Я не буду тебя ненавидеть, — он перехватил ее обтянутую перчаткой руку и поцеловал кисть. «Это ты так думаешь, — горько хмыкнула она. — Проводишь?» — Уже домой? Лера кивнула и поднялась со скамейки. Но когда они дошли до ее подъезда, она не отпустила Соколовского сразу — вцепилась в него, целовала еще минут двадцать, прижимаясь всем телом, гладя по голове и обнимая слишком крепко. «Завтра. Девять часов. У меня дома». И прежде, чем Егор смог прийти в себя, она исчезла за дверью парадной. Соколовский не находил себе места. Сомнения его одолевали весь день, он вновь стал косячить на работе и злить старика-токаря, который мало того, что принял его под свою ответственность, так еще и от зарплаты своей отстегивал немного. Но сосредоточиться Егор не мог — мысли разбегались и подрагивали руки. К Лериной квартире он пришел в полдевятого, потому что просто не мог вытерпеть общества ни своих приятелей, ни, тем паче, своей матери, с которой они подрались, стоило ему зайти в квартиру после работы. Он даже вымыться толком не смог, пока она выносила хлипкую дверь, с криком, чтобы дал ей денег на бутылку. Ни денег, ни желания их давать у него не было, и Егор, не чувствуя угрызения совести, запер орущую благим матом дуру в ванной, припер дверь стулом и, почесывая царапины на щеке, поплелся к дому Самойловых. Открыли ему сразу. Перед Егором стоял Валерка — бледный и сам не свой. Руки у него дрожали, подрагивал и голос, когда он протягивал привычное «а, эт ты, Сокол. Заходи». Почти вырвавшееся «а где Лера» Соколовский проглотил. Похоже, не стоило ему приходить так рано, как теперь с ее братом объясняться? Будь девушка тут, он бы взял ее за руку и честно во всем признался, но проворачивать что-то, чего она так отчаянно не хотела, у нее за спиной он не станет. — Чаю хочешь? — удивил Самойлов его несвойственным радушием. — Могу суп подогреть и макароны с котлетами. Егор кивнул — не в его привычке отказываться, когда предлагают бесплатную еду. Нервозность висела в воздухе, они молчали. Прикончив нехитрый ужин, Соколовский развалился на стуле, наблюдая, как Валера хмуро складывает тарелки в раковину, а потом кивком головы зовет с собой в комнату. — Ты знаешь? — в лоб спросил Егор, которого это валеркино молчание и странная атмосфера напрягали до чертиков. — Знаю. — Я люблю ее, — произнес Соколовский, замечая, как вздрогнул от этих слов Валера. — Я серьезен по отношению к ней. И я не обижу ее, клянусь. — Блядь, — выдохнул Самойлов, опускаясь на корточки и отчаянно запуская пальцы в волосы. — Блядь, Сокол. Ты меня убьешь нахуй. — Вываливай, — нахмурился тот, сжимая кулаки. Происходящее нравилось ему все меньше. Валера встал на ноги и заходил кругами по комнате, не смотря в сторону Егора. Потом выдохнул «ну нахуй понеслась» и… «Я тебя люблю» на языке жестов Соколовский видел в исполнении Леры сотни раз. Она повторяла это так часто, что ее движения врезались ему в подкорку и он не спутал бы их ни с чем. — Че за хуйня?.. — неожиданно охрипшим голосом произнес он. И страдальческий излом бровей стал таким знакомым и понятным, что все встало на свои места. — Вы приколоться надо мной решили? — голос срывался, и он почти шептал. — Где она? Где Лера?! — Леры нет. — Ты че несешь нахуй?! — он подскочил к лучшему другу и схватил за грудки, вцепился до боли в пальцах, отказываясь признавать очевидное. — Ты блядь страх потерял, я тя в асфальт вкатаю, тебя и… Где она?! — Леры нет, — обреченно повторил Самойлов. — Нет и никогда не было. Я единственный ребенок в семье. Разбить лицо самому верному своему другу у него же дома оказалось на удивление просто: Валера не сопротивлялся, лишь поморщился, когда кулак прилетел в скулу, а голова мотнулась на сторону. Соколовский ударил его под дых, опрокинул на пол и пнул под ребра. — Смешно было, да?! — ядовито выплюнул он, пиная вновь. — Больной извращенский ублюдок! Ссаный ты пидарас, за такое тебя убить мало! Развлекся, мудила?! Кто еще об этом знал?! — он присел рядом с ним на корточки и поднял его голову за волосы, рывком, заставляя смотреть себе в глаза. — Кто еще знал?! Валера сглатывал текшую из носа кровь, закашлялся, но молчал, прижимая руку к поврежденным ребрам. — Да ты знаешь, что с тобой сделают, когда узнают, что ты в бабские шмотки наряжаешься? — рыкнул Егор ему в лицо, стягивая волосы еще сильнее. — Тебя по кругу пустят, как в тюряге, а я буду смотреть. Я блядь на видео это сниму и выложу в инет, чтоб тебя, извращенца ебанного, каждая собака в округе знала. Кто еще знал, что я сосался с трансвеститом? — Я не… трансвестит, — прохрипел Валера. — Никто не знал. Отпусти меня, ублюдок конченый. Отпусти и проваливай. — Вякнешь, сука, я тя покоцаю так, что ни один патологоанатом не соберет! — прорычал Соколовский и, поднявшись, вновь пнул валяющегося в его ногах Самойлова пару раз по ребрам. Уже перед тем, как выйти из квартиры, он услышал надсадное «я говорил, что ты будешь меня ненавидеть», и Егор вернулся к нему, пытающемуся сесть на пол, кривясь от боли. — Я говорил это Лере. Ее я ненавидеть бы не смог. А ты — больной извращенец, ряжающийся в бабское шмотье и лижущийся с мужиками. Яйца тебе бы оторвать, да у тебя их и так нет. — Ты целовался со мной и у тебя стояло. Нас таких, больных извращенцев, двое. — У меня стояло на нее! — заорал в ответ Соколовский. — Сука, завали хлебало и не заставляй меня отправлять тебя в реанимацию. — Да не было ее! Стояло у тебя на меня! Это все время был я, — добил Валера, и Егор сорвался. Самойлов даже не сопротивлялся, лишь смиренно сносил удары злого, преданного и обманутого лучшего друга. А Егор бил со всей силы, захлебываясь злобой. На этого утырка, на его сестру, которой и не было никогда, был только Валера, его лучший, как он думал, друг, оказавшийся обычной дрянью. Зря он вломил тому пацану за «пидорка», надо было медаль за наблюдательность дать. Он оставил его откашливаться на полу и вылетел из его квартиры, хлопая дверью на весь подъезд. Теперь его сжирал страх, что кто-то узнал в Лере мужика, что их обоих забьют в темной подворотне: каким бы грозой-района он ни был, но одно подозрение в том, что они говномесы, и весь двор соберется приложить руку к их кончине. Отвращение к себе и бывшему другу росло в геометрической прогрессии, чем больше он обо всем этом думал. Он не мог заснуть, и буянившая мать тут была не при чем. В его мыслях прочно обосновалась Лера, которая все это время была Валерием. Он же сосался с парнем, он обнимал его, рвался защитить, влез ради него в драку. А надо было оставить тогда, чтобы те утырки места живого на нем не оставили. Завалили бы все вместе, раздели, чтобы трахнуть, поняли, что это ряженый в женское шмотье пидрила, изнасиловали бы, порвали и бросили на снегу подыхать. А большего эта сволочь не заслуживала — только помереть в канаве, сношенный наркоманами под дозой, так что до весны и не нашел бы никто. Впервые в жизни Егор осознанно себя жалел. Он ведь влюбился в Леру, и мысль, что она так жестоко с ним поступила, отравляла его. Он помнил ее яростный взгляд, когда она держала розочку в руке, помнил напечатанные ею слова «ты мой герой» и ярко-алые губы, растянутые в улыбке. Эти блядские губы, которые он целовал столько раз, а они принадлежали и не Лере вовсе. Стоя за станком, он день за днем прогонял все это в голове, хоть и запрещал себе. Но Лера ему снилась, несуществующая, нежная, любящая, и током прошибало от мысли, что это был Валера, который в детстве сжигал живьем зверей. И Валерка тоже снился, целовал красными губами, жестами говорил «я тебя люблю» и смотрел виновато из-под страдальческого излома бровей. Он стал вновь косячить на станке, выдавая брак за браком. И через неделю его выгнали, даже добрый старик-токарь не сказал ни слова в его оправдание, лишь посмотрел вслед с сожалением и пробормотал: «Прав был Михалыч: торчок». В груди расползалась черная дыра, а осознание ничтожности своей жизни заполняло мозг. У него ничего не было. Его жизнь была кромешным кошмаром, в котором можно только скуриться, спиться или помереть в поножовщине. Он был на дне, ему даже нет восемнадцати, он с девяти лет мотается по подработкам, чтобы хоть как-то выжить. Он понадеялся, что сможет вырваться, потому что перед глазами маячила девушка, ради которой хотелось быть лучше. Но это было ложью. Вся его жизнь, вся, с момента зачатия и до сегодняшнего дня была фарсом. Кому сдались его нелепые попытки быть человеком? Ему не было другого пути, только алкоголь, табак, наркотики. Можно торговать травкой, можно заделаться в сутенеры — легкие деньги, большие проблемы, но он прорвется. Будет торговать на шоссе накрашенными сучками с ярко-алыми губами. Будет сам их насиловать, не обращая внимания на болезненный излом бровей. Потому что они заслуживали это. Лера заслуживала. Он столкнулся плечом с кем-то, но не извинился: Сокол-гроза-района вернулся, он не извинялся ни перед кем и ни перед кем не отчитывался. — Ох, милок. Егорка, ты ли это? — голос бабы Нюры, что торговала семечками в метро, выдернул его из пучины ненависти ко всему миру, и поднявшая голову совесть не позволила просто пройти мимо. — Я, баб-Нюр. Помочь вам? — предложил он, заметив худые котомки с продуктами. — Давай, ох спасибо, давно не приходил, ты куда пропал-то? — начала старушка, но тут же продолжила, даже не дав слово вставить: — Ох, точно, видала я тебя давеча. С девушкой был, такая мадмуазель, — улыбнулась она, не замечая, как скрипнул зубами Егор, — влюбился, внучок? Красивая вы пара. Эх, в мои годы, я бы любой красотке теперешной фору дала. По мне и не скажешь сейчас, да? — Да ну что вы, — выдавил из себя Соколовский, не желая вспоминать о Лере. Валере. О них обоих. О нем одном. — Как зовут-то красавицу твою? — Не мою уже. И не красавицу. — Поссорились небось? Ох, ну не переживай, дело молодое. Помиритесь еще. Они дошли до ее подъезда, Соколовский открыл дверь и придержал, чтобы баба Нюра смогла зайти, и сам пошел следом, придерживая ее за локоть, пока она поднималась по ступенькам. — Заходи, милок, — приветливо пригласила она его к себе в обветшалую квартирку. В прихожей их ждал толстый, явно любимый кот, потянулся носом к пакетам, залез в них мордой. — Ну куда ты лезешь, полосатик, сейчас все будет. Вот терпежу же нет у дитя, — улыбнулась старушка, шаркая к кухне. — Ты не разувайся, Егорка, так проходи. Расскажи, что у вас случилось, может помогу чем. Соколовский прошел на старую кухню, где хозяйка уже вытаскивала небогатые покупки. Толстый кот терся о ее ноги, выклянчивая еду, и Егор присел его погладить. — Чайку заварить тебе? С мятой, вкусненького. — Да не надо, баб-Нюр, что вы. — Я чайничек уже поставила, вот держи, — она выложила перед ним пару конфет и вазочку с раскрошенным печеньем. — Рассказывай, сынок, что там приключилось с девочкой твоей, уважь старушку. Егор вздохнул, сел на стул напротив нее и подхватил кота под жирное полосатое брюхо, взваливая себе на колени. — Она оказалась не той, за кого себя выдавала, — начал он теребить густую лоснящуюся шерсть. — А я ведь… я любил ее. — Любишь, а не «любил», — покачала головой старушка. — Ох, молодо-зелено, ты сам посуди, может это с тобой она настоящая была. — Да как же, — хмыкнул он. И, желая, чтобы старая женщина, выросшая в Советском Союзе, невзлюбила Леру, оправдав, таким образом, избиение его бывшего лучшего друга, вывалил как на духу: — Это вообще не она оказалась. Парень это был, в бабу ряженый. Старушка захлопала глазами, не зная, что сказать. Потом поднялась вдруг и пошла в другую комнату, а Егор испугался, что она выставит его, решив, что он и сам больной и ненормальный, с парнями по углам зажимающийся. — Я не знал об этом! Честное слово, не знал! — крикнул он, но баба Нюра уже возвращалась, держа что-то в руках. — Я думал, что он девушка, я и любил его, как девушку. Я не знал… — Ты это перестань, сынок, — оборвала его старушка и протянула дрожащими руками старую фотографию. С желто-черной фотокарточки на Егора смотрели две улыбающиеся молодые девушки в военной форме. В одной он, тщательно рассмотрев, узнал и бабу Нюру. — Это Светка. Света-свет моей жизни, — выдохнула она горько, и Егор уставился на нее, не совсем понимая… — Мы в санчасти служили вместе, войну вместе прошли. Плечом к плечу. Я пугливая была всегда, а она сильная, во время первых артобстрелов за руку меня держала, по голове гладила, приговаривая: «Прорвемся, Нюрка, вот стукнет нам восемнадцать, пойдем фашистов бить. Покажем им». И когда она была рядом, никакие бомбы не были страшны. И под танки вражеские я ползла, чтобы наших вытащить, и под пули лезла. Плечом к плечу с ней. Все вместе. И ближе, и дороже ее не было никого. Я глаза закрываю, а в памяти тот день стоит, когда мы впервые поцеловались. Это было летом сорок второго. Вдалеке бомбили, но у нас было спокойно. Она тощая — одни глаза на лице, кожа, как пергамент, тонкая, серая, а все равно улыбалась, шутила с солдатами, пока перевязки делала. Солнце в волосах ее путалось, глаза сияли. Потом командир нас позвал, мы пошли вдвоем, а он шоколадки протягивает, говорит: «Держите, девки, не хворайте. Вы наши ангелы небесные, за вас вся рота поляжет». А мы шоколадки раненым раздали, сами и не попробовали даже. А она потом заговорщицки мне подмигивает и достает последний кусочек, подтаявший в ее руках. И пальцы были шоколадом перемазаны, когда она его сломать пыталась. Протянула мне потом целиковый, мол, держи, Нюрка, а то совсем тоненькая стала, и лицо ее близко-близко. И не было войны вокруг нас в тот момент, я откусила половинку, остальное ей прямо губами передала, и накрыло нас. И это был самый сладкий шоколад, что я когда-либо пробовала, и поцелуи самые сладкие. Часто мы потом целовались украдкой, сбегали ночью из части. — И что с ней стало? — Погибла она в сорок пятом, — вздохнула старушка. В ее глазах стояли слезы. — Под Берлином. Словила шальную, у меня на руках умерла. Смотрит на меня своими синими глазами, вся перепачканная, улыбается. «Не плачь, Нюрка, — говорит, — Победа близко. Нацелуемся вдоволь еще под мирным-то небом, и буду шоколадом кормить тебя, любоваться». Знала она, что умирает, смотрела на меня все время, руки к лицу тянула. «Люблю тебя, Нюрка, — говорит. — Неправильно это, а люблю, ничего поделать не могу». Так и умерла. А я все жду, когда Господь меня заберет, хочу с ней встретиться. Ты не верь, Егорка, что раз парень, то грешно это. Грешно, когда люди друг друга убивают, а когда любят — то это все свято. Тогда, в сорок пятом, я это так ясно поняла, — она погладила морщинистыми пальцами лицо девушки на фотографии. — Не майся дурью, если любишь. Потерять ведь можно в любой момент, и слава Всевышнему, что ваше поколение об этом не знает. — А если для него это ничего не значило? — спросил он с болезненной надеждой в голосе. Этот рассказ, воспоминания о Лере-Валере расковыряли что-то, и в груди ныло, и хотелось ее, его, поцеловать, прижать к себе, чтобы убедится, что жив, цел. Они ведь столько лет были друзьями, и вырвать его так, с корнем, было невозможно. — Что если он просто издевался? — А как ты узнал, что девушка твоя — не девушка? — Он сам сказал, — угрюмо буркнул Егор, понимая к чему клонит старушка. — Хороший ты парень, Егорка, добрый. Думаю, любит он тебя, раз сам признался. И если ты тоже его любишь, то не упускай. Раз любите друг друга, разве другое важно? — Побил я его, баб-Нюр. Сильно побил, когда узнал. Ребра мог сломать. — Что ж ты так, милок? — но Егор не дал ей договорить, вывалив то, что душило его уже недели две. — Да и с парнем… баб-Нюр, я любил ее. Девушку любил. А не парня, который ей прикидывался. — Но ведь это был он. Он тебя обнимал, внучок. И то что она говорила, это все был он. Ты подумай: так уж важно, что он в юбке был? — Если пацаны узнают, нам пи… каюк. — А это разве их, пацанов, дело? Гиблое это занятие на других оборачиваться, тебе с этими пацанами детей не крестить. Жизнь-то твоя только. И дело это твое и мальчика этого, бедного. Хоть не в больнице он? — Не знаю, баб-Нюр, — вздохнул Егор, ероша чуть отросшие волосы на затылке. — Но я его крепко приложил. — Святые угодники! — всплеснула она руками. — Беречь близких надо, чего же ты так, Егорка? Ну ладно, чайничек вскипел уже, я сейчас чаю нам сделаю, вкусненького, с мятой. И все у тебя хорошо будет, внучок. Уходил от нее Соколовский еще более запутавшийся, чем раньше. Валерку он больше не ненавидел, на себя злился и виноватым себя чувствовал, что руку на него поднял, хотя тот и не отбивался даже. А что если права была баба Нюра, что если Валера, именно Валера, признавался ему тогда в любви? А он? Мог ли он увидеть в несуществующей Лере ее брата? Хотел ли? Но ведь не мог не думать о ней. О них. О нем. Почесав рукой в затылке, он пошел домой, потому что работы у него теперь не было, и думал. Думал долго, сам не понимая о чем, и через пару дней сдался, осознав, что разобраться во всей этой кутерьме не может. Он пошел к Самойлову. Открыла ему его мать — сухая высокая женщина с мягкой улыбкой, от которой за версту веяло наигранностью. Родители Валеры Сокола не любили, он отвечал им тем же, но они всегда придерживались тактики вооруженного нейтралитета. Сейчас ничего не изменилось: ему все так же наигранно улыбались и пригласили зайти, так что Егор убедился, что Валера им ничего не рассказал. Сам парень нашелся в комнате за компьютером, бездумно крутящий колесико мышки, пролистывая пост за постом в вконтакте. Услышав, что в комнату кто-то вошел, он скосил глаза на дверь и замер, его лицо вытянулось от удивления, но он быстро взял себя в руки. — Пришел добавить? — Нет. Я войду? — Ты уже, — холодно произнес Валерка. — Садись. Хочешь чего-нибудь? Соколовский замотал головой и сел на неубранную кровать. — Я эт… поговорить хочу. — О чем, Сокол? Ты уже все сказал. Я больной ебанутый на голову извращенец и пидрила, который любит наряжаться в бабские шмотки. — Почему? — Что почему? — закатил Валера глаза, скрещивая руки на груди. — Почему ты… ну… переодеваешься? — Я не знаю, — после паузы выдохнул тот, раскручиваясь на стуле. — И давно? — Лет с тринадцати. Нахер тебе это? — Я считал тебя четким пацаном. А ты в это время скакал по дому в колготках и красил губы. Как это началось? — Я… Мне стало интересно, и я надел мамины чулки. В голове Егора тут же появился образ Леры в чулках, и он почти мотнул головой, отгоняя эту мысль. Однако смолчать не смог: — У тебя есть чулки? Наденешь? — Если ты хочешь продолжить свои издевательства, то милости прошу на выход, — прорычал Валера, сжимая кулаки, и продолжил злым шепотом: — Я и без тебя в курсе, что ненормальный и по мне психушка плачет, выслушивать это от тебя я не намерен. Понял меня? — Не кипишуй, — замахал руками Соколовский и нервно облизнул губы. — Я серьезно. Я хочу посмотреть. — Ты, сука, в глаз получить хочешь. Напомнить тебе, что ты со мной сосался? Что у тебя на меня встал? Что я пидор проклятый? — Ты был горячей штучкой, — пожал плечами Егор, чем ввел Самойлова в полный ступор. — Бля, я две с половиной недели страдал из-за этой хуйни, ок? И я… скучаю по Лере. — Леры нет. — Да в курсе я! Просто… с ней… с тобой, когда ты это она… все как-то легче. Понятнее. Я не знаю, кароч, — он зарылся рукой себе в волосы, проводя по затылку. — Не могу поверить, что вы это ты. Хоть и знаю, а не могу. — Ты заебал меня в край. Нахуй иди, Сокол, — устало выдохнул Валера. — На твой что ли? — Да хоть на мой, пидрила. — А ты этого так и ждешь, как я погляжу, гомосятина буржуйская? — Может и жду, отъебись, а? Ты поверить не можешь, что она — это я, но для меня все гораздо хуже: я с самого начала знал, с кем имею дело. И когда я… бля, свали нахер, — он потер лицо и отвернулся к компьютеру. — Просто съебись в туман, так будет лучше для нас обоих. И в этот момент Соколовский неожиданно остро понял, кто именно признавался ему в любви. Но легче от этого не стало, стало только страннее. Потому что внутри что-то дрогнуло — нехорошо так, неправильно дрогнуло. — Завтра в школу ты не идешь, — отрезал Егор, поднимаясь. — Я приду утром, и если мне никто не откроет, я всем растреплю о твоем маленьком хобби. — Да пошел ты нахуй! — прошипел Валера, резко разворачиваясь. — Ты… — Я все сказал. Можешь не провожать, — и Соколовский вышел из его комнаты. Попрощавшись с четой Самойловых, Егор ушел восвояси, но мысль о Лере в чулках преследовала его и за пределами их квартиры. Он купил их, стараясь ни о чем не думать. Потому что уже знал, что хочет сделать. Валера все-таки остался дома и открыл ему. По его лицу было видно, что он мало спал, как и сам Егор. Но Соколовский мучился голодом и завываниями пьяной мамаши, а Валера явно переживал, и руки у него подрагивали. — Что тебе надо? — пробубнил он, когда Сокол прошел в его комнату и кинул принесенный им небольшой пакет на разобранную кровать. — Переодевайся. — А не приохуел ли ты часом? — рыкнул Валера, сжимая кулаки. — Я тебе что, развлечение? — Переодевайся. Я не шутил, когда говорил, что о твоем маленьком хобби узнают. — Узнают, и я утащу тебя вместе со мной. Все видели нас вместе. Хочешь прослыть педиком, Сокол? Вместо ответа Егор набрал номер одного из своих дружков. Валера моментально схлынул с лица. — Ты кому звонишь? — Але, Бак? Давно не виделись, — довольно протянул Соколовский, наблюдая за паникой на лице Валеры. — Да не, дело есть… — Я согласен! Блядь, Сокол, бросай трубку! — зашептал Самойлов. — Слышишь, бросай трубку! Он убьет меня, Сокол, он… И у Егора сердце сжалось. Потому что он опять увидел этот знакомый излом бровей, умоляющий взгляд. Он положил ладонь Валере на рот, чтобы Бак — огромный, но глуповатый костолом — не услышал его просьб, и продолжил: — Соберешь наших? Да, сегодня. Ну… часа через три, а то и четыре. Да просто так, пиво только принесите. Окей, все, заметано. Бывай. — Ты что сделал? — хрипло выдохнул Валера, опускаясь на пол и хватаясь за голову. — Ты серьезно решил меня прикончить? Бля, да я не собирался трепаться, никто бы не узнал, я… — Переоденься. Я хочу увидеть тебя Лерой. — Не я один тут больной на голову ублюдок, — обреченно рассмеялся он. — Ненавижу тебя. Как я тебя, суку, ненавижу. — Завались, мудло, и иди красься. И ноги побрей. — А хуй тебе не пососать? — А это потом, — оскалился Егор, доведенный до белого каления. Он не хотел пугать Валеру угрозами, он просто хотел… хотел убедиться в последний раз, что Лера и он — один человек. Ну и отомстить слегка. — Пиздуй. Зыркнув на него, Валера поплелся в ванную, достав из закромов шкафа какой-то сверток. Макияж занял у него немного-немало почти сорок минут, но обратно пришла уже Лера, в толстовке и джинсах «брата». Сейчас Валеру спутать с девушкой было тяжелее — все же зимняя одежда скрывала многие недостатки мужской фигуры, да и Егор знал, куда смотреть: по широковатым плечам, узким бедрам и крепким запястьям идентифицировать парня было проще. Но Егор не смотрел на фигуру, он смотрел на абсолютно девчачье, хоть и слегка грубоватое, лицо. На блядские ярко-красные губы. — Доволен? — рыкнула Лера Валериным голосом. — Пакет на кровати, — кивнул Соколовский в сторону принесенного им пластикового мешка. Валера с опаской взял его в руки и открыл. — Да ты в край охуел! — крикнул он, швыряя этим пакетом Егору в лицо. — Тебе смешно, гнида?! — А тебе смешно было, когда ты со мной в парке лизался, притворяясь бабой? — рыкнул Сокол в ответ. — Нет! — Вот и мне нет. Одень. — НАдень, пидорас. — Сказал парень с париком на голове. — А ты считаешь этого парня красивым и горячим, — ядовито и зло ухмыльнулся Валера в ответ. Соколовский выпад проигнорировал. Валера поднял пакет и пошел было вон из комнаты, но Егор его остановил. — Здесь. Я хочу видеть. — Больной извращенец. — А сам-то. Давай, НАдевай. Уверен, те понравится. Зло сверкнув на него глазами исподлобья, Валера распечатал упаковку с чулками и кинул их рядом с собой на кровать. Стягивать джинсы он не спешил, но все же, помедитировав над ними немного, принялся их снимать, и Егор довольно отметил гладко выбритые ноги. Когда Валера напялил на себя чулки, Соколовский приказал ему встать. Ноги у парня были красивыми, пускай стопы и колени выдавали. Но Валера был худым, подтянутым, а ноги — стройными, и чулки ему шли. Слишком шли. Егор сглотнул и перевел взгляд с его бедер на руки, которыми тот оттягивал толстовку вниз, потом выше, выше, до самого лица, и заметил, что Валера постоянно палит глазами в сторону стоящего рядом шкафа с зеркальными дверцами. — Че, извращенец, попялиться на себя захотел? — неожиданно хрипло выдохнул Соколовский. Даже знание, что перед ним стоит его лучший друг, не охлаждало его пыл и разыгравшуюся фантазию: перед ним была Лера в чулках, как тут устоять. — Иди к зеркалу. Нравится? Валера сделал пару шагов. Он молчал, но Егор видел закушенную губу и… чуть оттопырившуюся толстовку. — Да у тебя стоит. — Нахуй пиздуй! — огрызнулся Валера, натягивая толстовку еще ниже, отошел от зеркала и забрался на кровать с ногами, стараясь закрыться от него. — Поржал? Теперь съебешь? — Нет, — Егор сел на его стул и похлопал себя по коленям. — Иди сюда. Самойлов смотрел на него, как на умалишенного. — Что, застеснялся? А в парке не стеснялся, сам на меня запрыгивал. Тащи свою пидорскую задницу сюда. — Это уже не смешно, Егор, — хрипло выдохнул он. — Ты осознаешь, что делаешь? Я не баба, у меня хуй между ног! — Я в курсе. При сюда, заебал морозиться. Мы с тобой сосались у всех на виду, тут-то о чем переживать? — Но тогда я выглядел, как девушка! — Посмотри на свое отражение, даун! Мне опять тебе угрожать придется, чтобы ты сделал, как я прошу? — Так это «просьба» называется? — огрызнулся Валера, вставая с кровати и подходя к Егору. Он явно не знал, как примоститься у того на коленях, но Соколовскому было все равно, и он просто дернул «Леру» на себя, заставляя того неловко налететь на него, запутаться в ногах и в конце концов нелепо плюхнуться на него сверху, раздвинув гладко выбритые ноги в чулках. — И что теперь? — Самойлов неловко убрал руки с плеч Егора, в которые уперся, пока падал, но сам Егор так и не сдвинул свои грабли, которыми вцепился ему в толстовку. — А хуй знает, — пожал тот плечами и еле слышно выдохнул: — Валер… — Я не Лера! Слышишь, гнилой ты гандон, я не баба! Нету Леры, не было никогда и никогда не будет, и лучше тебе это уяснить сейчас! — Завали, придурок, я сказал «Валера», — он сильнее стиснул пальцы на талии парня. — И знаешь че? — Че? — Походу по мне тоже психушка плачет, — он провел руками по бокам парня, а потом ниже, к бедрам, и тронул резинку чулок, поглаживая большим пальцем гладкую обнаженную кожу. — Что ты делаешь? — испуганно спросил Валера, но попыток остановить его не предпринял. — Хуй знает. Я устал думать над этим. — Да ты по жизни думать не в состоянии! — Зачем носишь бабские шмотки? — Бля, ну не знаю я! Нравится мне… как я выгляжу. — Как шмара? — Сам ты шмара, ублюдок! — оскорбился Валерий, скрещивая руки на груди. — Просто… красиво… Егор смотрела на смущенное Лерино лицо, а его пальцы поглаживали гладкую ткань чулок — от бедер до колен и ниже. И трогать Леру было приятно, и хотелось поцеловать, хоть он и знал, что перед ним пацан. Лучший друг, бля. — Девка из тебя реально что надо. Яб вдул. — Трахнуть меня хочешь, пидрила? — прищурил глаза Валера. — А как тебе вот это?! — он резко двинул бедрами к паху Егора, вжимаясь в него полувозбужденным членом, явно намереваясь намекнуть, что мацает Егор точно не девку. Но Соколовский лишь едко усмехнулся и сам сжал его задницу, облаченную в черные боксеры. — Какого хуя у тебя стоит, пидор? — сглотнул Самойлов и попытался отодвинуться, но Егор дернул его на себя, заставляя упереться руками в грудь. — Че ты заладил «пидор, пидор»? А сам-то? — он многозначительно кивнул вниз на топорщащуюся толстовку. — И что делать будем? — Трахаться! — заржал Соколовский. — Че нам терять-то? — Ты это серьезно? — почти шепотом выдохнул явно напуганный Валерий. — А че, уже фантазия разыгралась? Ле-ера? — Я тебе не баба! — прорычал ему Самойлов в лицо, хватая за грудки. — Понял меня? Не девка! — Да понял, я понял, — хрипло выдохнул Егор в его губы — слишком сильно склонился. И он упорно видел перед собой Леру, девушку, которую любил, и ярко-алый рот выметал мысли, а руки ползли по бедрам наверх, большим пальцем поддевая совсем не женские боксеры. Валера заерзал на его коленях, явно ощутив совсем интимное вторжение, но возмущения не показывал, прикидываясь, что у него временная потеря чувствительности ниже пояса. Соколовский бы с этим поспорил, пробираясь под его белье уже пятью пальцами — пока только кончиками. — Раз понял, то прекрати звать меня Лерой, отмороженный ты долбоеб! Егор начал аккуратно поглаживать гладкую кожу, размышляя насколько высоко Валера побрил ноги. Лезть дальше и хотелось, и кололось, пока только в переносном смысле, а чувствовать чужую растительность его неокрепшая гетеросексуальная психика была не готова. — Да я по приколу, хорош истерить. Мне больше нравилось, когда ты молчал. На умного походил, — он все-таки скользнул пальцами еще выше — опасно близко к чужому паху. — И хули ты бесишься? Сам бабой наряжаешься, а когда тебя за нее принимают, то орешь. — Потому что я не баба, — упрямо гнул Валера, сглотнув. Эти игры, происходящие в его трусах, заставляли нервничать обоих, да и сердце стучало, как сумасшедшее. Но Валера был гладеньким, кожа — мягкой, а Егор — ебнутым на всю голову дауном, чья крыша сделала ручкой еще вчера, когда он решил напялить на лучшего друга чулки. В паху тянуло, и он готов был поспорить у Самойлова тоже, пальцем он скользнул выше дозволенного, переходя всякие границы, и Валера вздрогнул. А потом независимо нахмурился, все еще поддерживая игру под названием «Кто заметит, тот и пидр». Пидаром решил стать Егор. — А задницу ты тоже побрил? — усмехнулся он, поглаживая его чисто выбритый лобок. — Может проверить? — Только тронь, и я… — Че? Штаны на мне расстегнешь? — подсказал Соколовский. — А вот и расстегну! — Да нихуя ты мне не сделаешь, — растянул Егор губы в едкой ухмылке и резко облапал Валеркину задницу, убеждаясь, что да, Самойлов был гладкий абсолютно везде. «Возмездие» случилось в тот же миг, еще на шаг приблизив их, не-пидоров, к ясному с самого начала финалу. — Нарываешься? — прорычал Валера, склоняясь слишком близко, дыша тяжело, подрагивающие руки замерли над ширинкой, а кончики ногтей дотрагивались до давно натянувшейся ткани белья. — На что? — саркастично протянул Егор. — Че такой мелкий пиздюк, как ты, может мне сделать? За член подергать? — его рука ощутимо сжала Валерину ягодицу, а вторая переместилась под толстовку, поднимаясь выше, к груди. — Облапать? Вновь засосать? Самойлов зашипел и резко дернулся в сторону, почти падая, в попытке избежать прикосновения к ребрам. Егор перевел взгляд вниз, на открывшиеся задранной толстовкой участки тела, и наткнулся на желто-зеленые синяки, почти сошедшие. — Бля… сцук, прости. Я эт… не хотел. — Не убил и похуй, — отмахнулся Валера, балансируя на грани того, чтобы упасть — Соколовский видел перекатывающиеся под кожей жилистые мышцы пресса и подтянул парня на себя, почти опрокинул, заставляя вжаться в себя всем телом. Пах прострелило ощущением чужого стояка. — Что теперь, Сокол? — раздался хриплый голос над самым ухом. — Мне это… жмет уже. — Мне тож, — Соколовский сглотнул. Валера сместил руку с его плеча и медленно, очень медленно потянулся к его паху. — Бить будешь? — замер он, дотрагиваясь кончиками пальцев до резинки трусов. — А хочешь? — Что за ебнутые вопросы?! — Ну кто вас, извращенцев, знает. Мож ты еще хочешь, чтоб тя отшлепали или в жопу отымели. — Я тебя сам в жопу отымею! — рыкнул Валерка, запуская руку Егору в белье и не нарочно сжимая сильнее, чем стоило. — Эй, я не педик, ясн? — У тебя стоит на накрашенного парня. — У тебя стоит на самого себя… в чулках. Бля-я, — выдохнул Соколовский, откидываясь на стуле, почти всхлипывая, когда его друг сделал первое поступательное движение. Егор стиснул его задницу обеими руками, вжал в себя. — Хошь я тоже?.. — Угу, — буркнул Валера в ответ, красный даже через слой макияжа. — Если об этом кто-то узнает, те пиздец, понял? — пригрозил Соколовский, мацая его одной рукой, а второй полез ему в боксеры. — Да заебал!.. — резко выдохнул тот. — Я никому… не собираюсь… бля, у тебя не руки, а наждачка. — Те еще че-то не нравится, пидарок? — огрызнулся Егор, сплевывая на ладонь. — От пидора слышу! Ох, епт… Валера тяжело дышал, сжимая пальцы на его плече, резко двигая рукой. Они почти соприкасались в самых что ни наесть интимных местах, но Соколовского этот момент больше не парил: он тут парню дрочит, так какая разница как далеко они зайдут? Закушенная ярко-алая губа мелькала прямо перед ним, в паху нарастало почти болезненное возбуждение, накатывающее волнами, а Лера, его любимая девушка, хмурила брови, выгибаясь у него на коленях и умело лаская его в ответ. Егор притянул его к себе для поцелуя. Мир не обрушился, возбуждение не спало, а пикантности ситуации могла бы позавидовать добрая часть порно. Валерка целовал его, как сумасшедший, Соколовский и сам не сдерживался, поглаживая его загривок пальцами и кусая ярко накрашенные губы. — Охуеть ты горячий, — прохрипел он, а Самойлов уже целовал его шею, крепко обнимая одной рукой. — Я знаю, — на миг оторвался он, бубня. — Хочешь меня? — Я не педик, — пошел на попятную Егор, чуть напрягаясь. — Заебал, «педик-не педик», мне насрать. Хочешь меня? — Да. — А вот хуй тебе, — довольно протянул Валера, и толкнулся бедрами, обхватывая их обоих рукой, так что пальцы Егора оказались прижаты к его. Соколовский быстро понял, что от него хотят, и через миг двигался с ним в такт. Они целовались, боясь открыть глаза и убедиться окончательно, что происходящее реально, но удовольствие омывало волнами, разрядка наступила неожиданно резко и остро — до сбитого дыхания и сдавленного короткого стона в плечо. Валера тяжело дышал и голову не спешил поднимать. — Я весь в конче. — Я то… бля-я, ты на Джокера похож, — заржал Самойлов, бросив взгляд на лицо Егора. — На себя посмотри, — нервно хихикнул Соколовский, нащупывая на столе упаковку влажных салфеток и вытирая живот. — Пиздец стремно. Труп невесты просто. — Пошли, помаду смоем, — Валерка тоже вытерся и поднялся с его колен, направляясь в ванную. Егор последовал за ним, не отрывая взгляда от его ног. — Так и будешь в чулках ходить? — А почему бы и да? — пожал он плечами. — Мне нравится, тебе тоже — не вижу причин их снимать, — он начал рыться в ящичке под раковиной и вытащил ватные диски с флакончиком. — На, смывайся. — Да кто сказал, что мне нравится? — возмутился Соколовский, пристраиваясь рядом и начиная вазюкать диском по лицу, размазывая ярко-красную помаду еще больше. — Сука, она ваще не оттирается! — Потому что ты долбоеб, дай сюда, — Самойлов, с уже чистыми щеками, принялся сам смывать с него помаду, и Егор не мог отвести глаз от его сосредоточенного лица. — Да не рыпайся ты, — Валера грубо положил ладонь ему на щеку, не давая повернуться голову. — Все. И Егор его от души засосал. А потом от души же начал отплевываться. Валера лишь недоуменно хлопал глазами, стискивая в руках ватные диски. — Сокол, ты чего? — Да хуйня эта, — махнул он рукой в сторону средства для снятия макияжа, — мерзость. — Я не о смывке, дебил. Какого хера ты ко мне лезешь? — Мы только что друг другу отдрочили, хорош недотрогу строить. Рожу мой. — Хер с тобой. Тоже вымойся, если сосаться полезешь. Не педик он, — пробормотал Валера под конец, склоняясь над раковиной. — Тебя вообще ничего в этой ситуации не напрягает? — Я тут наедине с классной телкой, которая только что поработала ручкой у меня в штанах. Меня напрягает, что у этой телки член. — Ты сам приперся! — А я че, отрицаю? — хмыкнул Егор, вытирая лицо. — Пошли. И еще два часа они целовались и время от времени дрочили друг другу у Валеры на кровати, как сумасшедшие. — Скока ща времени ваще? — лениво спросил очухавшийся Соколовский. Он был в одних застиранных боксерах, теребил прядку парика и беззастенчиво проводил руками по груди друга, будто пытаясь убедиться, что она действительно мужская. Валерка лежал под ним, уже вообще без одежды, зарываясь пальцами в коротко стриженные волосы Егора. — А хрен его знает, — он потянулся к телефону и ощутил смачный шлепок по заднице. — Слышь, не-педик, заебал. Сейчас час почти, фига мы тут надрочились. — Класс, одевайся, — Соколовский сел на кровати. — В бабское, — подтвердил он опасения Валеры. — Ток не чулки. — Да ты охуел! Ты что, хочешь, чтобы я так перед пацанами щеголял?! — Не ссы, они тя видели уже. Точнее «Леру», — он обозначил кавычки в воздухе и принялся натягивать спортивки. — Тогда было темно! Бля, Сокол, ты вообще соображаешь хоть немного?! Они меня убьют нахуй, если узнают! — Не узнают. Хорош, истерить. Одевайся. Либо так, либо они сто пудово узнают, потому что я им расскажу. — Слышь, ты мне дрочил два часа без перерыва, хуевый из тебя шантажист. — Да те никто не поверит, — пожал Егор плечами. — Не ссы, серьезно. Все будет норм. Уговаривал он Самойлова долго, сам не понимая, зачем ему это надо. Но первоначальная идея об отмщении занозой сидела в мозгу, и он пытался ей следовать, хотя надобности в ней он больше не чувствовал. Однако когда они вышли на улицу и «Лера» прижалась к нему, пряча лицо за челкой парика, он все-таки решил, что идея замечательная, потому что «девушку» можно было безнаказанно лапать и щупать: ответить-то немая ему не могла. — Нет, Сокол, нахуй, нахуй-нахуй, я туда не пойду, — встал Валера столбом, завидев компанию дворовых приятелей, среди которых возвышался Бак — старше их на пару лет, тупой детина, слепо преданный каким-то своим идеалам. И переодетый в женское шмотье парень в эти идеалы вообще никак не вписывался. — Я не смогу, слышишь? Они поймут, я не выгляжу, как девушка, по мне же видно, что я парень, бля, от меня места мокрого не останется. — Валер, — тихо прервал его Егор, — иди сюда, — он прижал ощутимо дрожащего парня к себе. — Все будет норм, я тя не кину. Отвечаю. Они не поймут. Из тебя охуенная баба, они потом ладони в кровь себе сдрачивать будут. Просто молчи. Ок? Самойлов судорожно кивнул и стиснул куртку Егора в кулаках. И двинулся навстречу хрен пойми чему. — Здорово, пацаны, — вскинул Соколовский руку, когда они подошли к компании достаточно близко. Раздались приветственные выкрики, один за одним, они начали подходить и хлопать Егора по плечу, кося в сторону столбом стоявшей «Леры», которая дышать-то боялась, лишь бы не выдать себя. — Это Лера, кто-то ее уже видел, — подтолкнул он в спину друга, чтобы тот перестал мяться. Валера коротко кивнул и спрятал глаза. — Она не говорит, так что вы, утырки, поаккуратнее. — Это та, которая Валеркина сестра? — очнулся один из их приятелей. — Похожа на него, ху… хрена. Ваще одно лицо. Даже не думал, что у того дебила есть сестра, еще и такая красивая. Егор довольно отметил, что Самойлов вздернул на миг взгляд и отвел глаза, явно смущенный непосредственным комплиментом. — Так, сдрыснули отсюда, — согнал он двоих со скамейки и уселся прямо посередине, сажая «Леру» рядом. Кто-то протянул им пиво, но Егор тут же встрял, забирая у Валеры банку: — А она не пьет. Возмущение Самойлова можно было пощупать руками. Он вырвал банку из рук Соколовского, вскрыл одним пальцем и выдул залпом, до дна, сминая в ладони, чем заслужил удивленные одобрительные выкрики приятелей. А потом, абсолютно по-женски, достал из сумки салфетку и промакнул губы, с вызовом смотря на Егора. — Вот это девка! Вот эт я понимаю! — раздался хохот со всех сторон. Валера шутливо поклонился и положил голову Егору на плечо. — Не ну ты представь! — ржал потом Самойлов, вися на Соколовском, пока они поднимались по лестнице в его квартиру. — «Бросай Сокола, он отпетый отморозок, будь со мной»! Интересно, что бы он сказал, зная, что я парень? — Выбил бы из тя все дерьмо, — хмуро буркнул Егор. — Придурки, блядь, — сплюнул он в сторону, невольно прижимая «Леру» к себе сильнее. — Сокол, ты чего? Да ладно тебе! Это же ржачно! — А узнай они тя, тебе было бы смешно?! — Ты дебил? — рыкнул Валера, открывая дверь. — Твоя была идея! — Я в курсе. И ваще, хули они смели к те лезть! И это при мне! — пнул Егор валяющиеся в коридоре кроссовки. — Суки, руки поотрываю. — Ревнуешь что ли? — Завались, бля! — огрызнулся Соколовский, пытаясь справиться с душащим его возмущением. Перед глазами все стоял момент, когда Бак подсел к «Лере» — его Лере! — слишком близко и все пытался ненавязчиво дотронуться бедром до «ее» ноги. А другие? Он видел, как они на нее пялились! И как пытались дотронуться, тоже видел! — При сюда! — он схватил Валеру за руку, не давая ему зайти в ванную, и потащил по коридору в его комнату, где плюхнул ошарашенного парня на кровать и принялся целовать, благо помады у того не было. — Эй-эй, Сокол! Ты чего? — отпихнул его Самойлов, заставив висеть на упертых в его грудь руках. — Я не педик, — выдохнул Егор невпопад, смотря на накрашенного Валеру сверху-вниз. Хотелось узнать, а будь он без макияжа, выгляди как обычный парень, а не девушка его мечты, он бы все равно смог с ним… вот так? — Да я понял уже. Я тоже не педик. — Слышь, Валер. Ты эт… бля… ну… красивый ты. И, сука, я хочу всечь им всем. Чтоб не смели на тя пялиться, — закончил он уже тише, понимая, что звучит это пиздец как странно. — И ваще, смой штукатурку! Заебал так ходить! — рыкнул он, вставая с лучшего друга и отворачиваясь в сторону. В груди клокотала ревность, и он надеялся, что с Валерой, который парень, ему будет легче напомнить себе, что его «любовь» к Лере — всего лишь плод обмана. Что он по идее должен парня презирать. Ненавидеть, избегать, да что угодно. Но не хотеть. За его спиной Самойлов поднялся и вышел из комнаты, хлопая дверью, зло бормоча себе что-то под нос. Егор откинулся на его кровати, взгляд упал на брошенные ранее днем чулки, и сцена с дрочкой вновь встала перед глазами. На этой самой кровати он целовал своего лучшего друга, его синяки, ласкал его соски, даже отсосать хотел! Слава богу, что не сделал этого под влиянием момента — уж слишком Валера был отзывчивым под его пальцами. Да и сам он не сдерживался, кончая раз за разом, словно с цепи сорвался, позволяя тому трогать себя практически везде, где заблагорассудится. Соколовский закрыл глаза руками, думая, как докатился до жизни такой, и тихо надеясь, что наваждение в лице «Леры» — пусть и с членом, черт бы ее побрал! — исчезнет, стоит ему только увидеть перед собой лицо друга. Кровать прогнулась под весом Самойлова, и Егор открыл глаза, тут же натыкаясь на злой ответный взгляд. — Хочу тебе напомнить, что ты сам пришел сегодня ко мне и делал все это, зная, что Лера — это я. — Не буду я тя бить больше, — хрипло отмахнулся он, с ужасом осознавая, что сидящий перед ним парень не утратил своей привлекательности и в своем мужском обличье. — Бля, Валер, я чокнутый нахуй. Я пиздец какой ненормальный. Я ж не педик. Я не пидр! — Ты чего, Сокол? — удивленно хлопнул Валера ресницами. — Я тебе ничего и не говорю. Вместо ответа Соколовский сел к нему вплотную и поцеловал — отчаянно, одной рукой лапая обтянутую толстовкой грудь. Но нет, вполне себе мужская, она не трансформировалась в мягкую и округлую женскую. — Егор, — тихо и растерянно выдохнул Самойлов, отстраняясь. Его рука покоилась у того на щеке, большой палец оглаживал немного колючую щеку. А Егор испуганно смотрел на лучшего друга, ожидая развязки. Под ложечкой сосало от мысли, что Валерка, который и втянул его в эту извращенскую голубую кутерьму, сейчас скажет что-нибудь на подобии «поразвлекались и хватит». Он этого не переживет, он парню дрочил, он в парня втрескался, да он сам с собой в ладах жить не сможет! — Если это для тебя просто развлечение, то не со мной, ок? — тихо выдохнул Самойлов. — Да какое нахуй развлечение! — облегченно воскликнул Егор, хватая того за плечи. — Я ебнулся что ли, парню по приколу дрочить? — То есть… э-э… мы типа… вместе что ли? — Да ну нахуй! — тут же открестился Соколовский, которого эта перспектива напугала до усрачки. -Мож прост… ну… тип помогаем друг другу? Знаешь че-то в роде «лучше нет влагалища, чем очко товарища», вся хуйня. — То есть ты будешь не против, если я замучу с какой-нибудь девушкой? — серьезно спросил Валера. Егор представил себе висящую на друге блондинку, и его пальцы невольно сжались на его плечах сильнее. — А че, уже есть кто-то на примете? — процедил он. — То есть ты против? — поднял Самойлов одну бровь. — Да хоть с мужиками сношайся, мне похуй! — А вот мне нет. Если увижу тебя с какой-нибудь бабой, можешь больше даже не думать обо мне. — То же и тя касается, — пробубнил Егор еле слышно. — Бля, так мы че, педики с тобой, что ли? — А хуй знает. Хочешь еще разок? Соколовский посмотрел на лучшего друга: тот поиграл бровями, как кретин, словно Егор мог не понять, что он имеет в виду далеко не пиво. Перед глазами встала картинка: тяжелое дыхание, вздымающаяся грудь, белые полосы на его плечах, горячие губы, целующие его, ловкие пальцы на его члене. — Пиздуй сюда уже, — потянул он Валеру на себя и позволил уложить себя на лопатки. — Отсосешь? — Ебу дал? Хуя прыткий, — возмутился Самойлов и поцеловал его, так что Егор решил отложить свои мысли о минете как-нибудь до лучших времен. Валерка был горяч, очень горяч, и, зараза, запомнил, как Егору нравится, так что последний только диву давался, насколько хорошо ему с ним было. И целовать его было хорошо — жарко, сладко — и гладить абсолютно гладкие ноги — оказавшиеся очень, к слову, чувствительными — и даже дрочить обхватывая оба члена рукой, было классно, потому что Валера иногда срывался на короткие невольные стоны, замирал на мгновение, а потом начинал с остервенением терзать его рот, двигал бедрами, заставляя стонать уже самого Егора, стискивать Валеркину задницу до синяков. И за накатывающим удовольствием никто из них не заметил, как открылась входная дверь.