Лера

Егор названивал ему уже добрые два часа, но Валера не брал трубку. Кровь из носа текла редкими каплями, болели ребра: рука у отца Самойлова оказалась тяжелой, да и сам Егор вполне осознанно нарывался, надеясь, что, выставив себя зачинщиком, развратителем и содомитом, он сможет тем самым отвлечь родительский гнев на себя. В ушах все еще стоял визг матери Валеры, болели руки, по которым попало ремнем. А Валера все так же не брал телефон. И Егор почти молился, чтобы с ним все было в порядке, одновременно занимаясь самобичеванием, что позволил выкинуть себя из квартиры, что не остался рядом, что вообще влип во все это и Валерку утянул. Он впервые заснул с телефоном в руке, ожидая звонка, как манны небесной. Но Самойлов не позвонил ни на следующий день, ни после. Сокол жил как на пороховой бочке, даже после школы караулил его, но того водили под конвоем: Егор видел, как отец встречал Валеру и под ручку отводил к машине. Но это не помешало Валере заметить Соколовского, и Егор пожалел, что у него больше не было денег, чтобы напиться: на лице его лучшего друга сиял огромный синяк, а взгляд и болезненный излом бровей словно ударили под дых, обвинив во всех грехах. Неделя прошла в безумном угаре и чувстве стыда за самого себя. Дворовые приятели стали странно на него коситься: пошли слухи, что Егор с Валерой разодрались в пух и прах - что невозможно было себе представить. Кто-то попробовал поинтересоваться у Сокола, правда ли это, и Егор, обезумев от напоминания о Самойловом, напал на спросившего, так что его еле оттащили от захлебывающегося кровью парня. А потом раздался звонок. В три часа утра отвечать на звонки с незнакомых номеров не входило у Егора в привычку, но в этот раз он трубку поднял, и сорвавшийся было рык застрял в глотке: раздавшийся шепот мгновенно заставил мозг проснуться, а сердце - сжаться. - Ты в порядке? - хрипло выдавил он, прервав Валеру: он настолько сконцентрировался на его голосе, что смысла слов не уловил вообще. - Да. У меня телефон отобрали, компьютер тоже, я на домашнем аресте, не мог раньше связаться, прости. Только сегодня у отца телефон спиздить смог. - Дебил бля, - выдохнул Егор, проводя рукой по отросшему затылку, - я просто рад, что ты жив. Сильно они тя отделали? - Да как сказать, - горько хмыкнул Самойлов в трубку. - Мать заставляет читать Библию, прикинь? Отец водит к психологу, где мне твердят, что мужчины, которые делают такое с другими мужчинами - больные люди. Это они еще не знают про чулки, - заржал он. - Заебало, Сокол, - почти всхлипнул он. - Я знаю, что я ненормальный, я давно с этим смирился. Но слушать это ежедневно... Мать еще вопит постоянно, бегает вокруг меня, будто я жертва изнасилования. Заебало. Просто заебало, - выдохнул он, замолкая. Егор представил, как он устало потирает лицо. Повисло тяжелое молчание, и только Валеркино дыхание оседало в динамике. - Хочешь уехать? - неожиданно спросил Егор. - Свалим в другой город, снимем хату где-нить. - Тебе-то это зачем? Ты же не педик. В отличие от меня. - Ты тоже не педик, - категорично отозвался Соколовский. - И затем, что предки твои - ебаные сволочи. А мне похуй, где жить, хоть в нашем мухосранске, хоть вообще в тайге. К тому же ты ж мой лучший друг. Я тя не кину. - И куда ты хочешь поехать? В Москву? - Нах Москву. И Питер тоже нах. Поехали в Волгоград. Там теплее. Или вообще на Байкал свалим, или во! Владивосток! - Мы до туда месяц только ехать будем, - проворчал Валера. - Ты еще Камчатку предложи. - А че не? Там эти, как их там, фонтаны. Ну, гейзеры. - Очень символично, - заржал Самойлов. - Парочка геев едет к ГЕЙзерам. - Дебил бля, - не удержался от улыбки Егор, но тут же добавил: - Я не пидр. -Я - пидр, Сокол, - вздохнул Валера. - Психиатр мне помог в этом убедиться. - Слышь, ну подрочили мы друг другу и че? Вообще, забей. Давай в твой др на вокзале, как раз через три недели. В полдень. А там решим, куда ехать. Купим билеты на первый поезд, на который успеем и все. Аста ла виста! - А если он будет в какой-нибудь Тамбов? - Значит, поедем в Тамбов. Похуй куда - лишь бы с тобой, - ляпнул Егор, уже по ходу дела осознав, что звучит это немного не так, как он первоначально планировал. Но ложью или лестью это не было - ему действительно было все равно, куда ехать с Валерой, пока тот был рядом. - А денег откуда взять? У меня нет ничего, меня контролируют так, что в пору вешаться, даже продать нечего. - Я достану денег, обещаю. Ты, главное, просто приди, ладн? Я найду те телефон с какой-нибудь паленой симкой, чтоб связаться можно было, передам через кого-нить. Не просри его только. Слышь меня? – взволнованно спросил он под конец, не слыша ни звука в ответ. - Слышу, - поспешно выдохнул Валера. – Я… Бля, Сокол. Спасибо. - Мы свалим из этой ебаной глуши. Вместе. Слово даю. Не бзди, чел, прорвемся. В динамике раздался тихий смешок. - Герой, - почти саркастично протянул Самойлов, отключаясь, но Егор уловил толику скрытой искренности в его голосе, и это придало ему сил, как тогда, когда Лера набирала на своем телефоне короткое «Ты лучше». Легально достать хотя бы тридцать тысяч за три недели было невозможно. И Соколовский, давший себе зарок никогда не связываться с наркотой, скрепя сердце пошел на поиски ближайшего дилера сразу после Валеркиного звонка, благо знал, где можно было их найти. Короткое объяснение: «Мать пропила квартиру, нужны бабки и срочно», - возымело свое действие, видимо, Егор был не первым и далеко не последним с подобной проблемой, и невысокий дерганный пацан с рытвинами на лице милостиво согласился отвести его к кому надо. А уже утром Сокол-гроза-района отжал дешевенький телефон у кого-то из новичков и передал Валере через пацана-восьмиклассника, пригрозив, что, если что-то пойдет не так, пацану не поздоровится. Но тот понятливо покивал и побежал в школу, гордый тем, что сам Соколовский попросил его об услуге. Как оказалось, слава, которую Егор заработал себе в «школьные годы чудесные», стала притчей во языцех, и его все еще помнили. За неделю торговли у него на руках было пятнадцать тысяч, десять из которых он отдал. Поняв, что одной наркотой денег не срубить, он стал хвататься за любую возможность, стараясь не думать, что именно он делает: не все из его подработок были хоть как-либо законными. Но впереди маячила туманная перспектива уехать из этого городка, и был пострадавший из-за него Валера под домашним арестом, ради которого можно было бы и запачкаться. Он работал в режиме нон-стоп, почти не спал и не ел. В его квартиру начали приходить коллекторы за долги по коммуналке, и Егор с ожесточением думал, что это не его проблемы: еще пару дней, и ноги его не ступит больше в эту дрянную однушку; еще немного, и больше не надо будет слушать вопли пьяной мамаши; еще совсем чуть-чуть, и они с Валеркой начнут новую жизнь, а этот город может катиться в преисподнюю, где ему самое место. Время текло неумолимо медленно, и наступивший день рождения Самойлова стал полной неожиданностью. Осознав, что ожидание закончено, а у него на руках сорок две тысячи рублей, Егор рассмеялся, как ненормальный, от облегчения. Одиннадцать тысяч ему надо было отдать на следующий день дилеру за наркотики, но завтра его тут не будет. Завтра он начнет новую жизнь. Он вшил эти деньги в подкладку старого задрипанного рюкзака, покидал туда первых попавшихся вещей и, бросив последний взгляд на дом, в котором он вырос, но к которому не испытывал никаких родственных чувств, уже готов был вылететь за порог. - Ты куда? – раздался хриплый голос из недр кухни. К нему, пошатываясь и держась одной рукой за стену, а другой прикрывая глаза, вышла толстая грязная женщина, пиная попадающиеся под ноги стеклянные бутылки. - Скоро вернусь, - коротко ответил Соколовский, стараясь не смотреть на нее: в груди что-то ныло, когда он думал о том, что покидает ее навсегда. - Будь осторожен, сынок, - попыталась улыбнуться женщина, но сморщилась, хватаясь за виски. – Башка раскалывается. Дашь в долг немного? Схожу в аптеку, что-нибудь от головы куплю. Егор сглотнул. Она пропьет все деньги, что он ей даст. Она снова уйдет в запой – он знал это так же ясно, как и то, что его здесь не будет, чтобы помочь ей. Вновь придут коллекторы, отберут квартиру и выкинут его мать на улицу. Она останется одна. - На, - он протянул ей две тысячи. – Заплати за комуналку. И не трать все на выпивку. - Я что, алкоголичка, по-твоему?! – быстро схватила она протянутые купюры. – Ты как с матерью говоришь, скотина неблагодарная! Не надо было тебя рожать! Пшел вон отсюда! Она говорила что-то еще, но Егор не слушал больше: вышел за дверь и ушел, не оборачиваясь. Тяжкий груз становился легче с каждым шагом, что он делал прочь от парадной, и когда он подходил к дому, где проживала баба Нюра, он уже улыбался. Старушка встретила его очень радушно, как, впрочем, и всегда. Но в этот раз Егор не собирался заходить внутрь, он просто зашел попрощаться. - Я уезжаю, баб-Нюр, - сказал он, заглядывая в блеклые старушечьи глаза, моментально наполнившиеся слезами. - И надолго ты, внучок? - Навсегда. Мы с Валерой уедем отсюда вдвоем, - добавил он зачем-то, и увидел, как старушка начала улыбаться. - Поговорили? - Поговорили, - согласно кивнул Егор. - Я… Дороже него у меня никого нет, баб-Нюр. Мы не можем тут остаться. - Удачи вам, - ласково улыбнулась она и потрепала его по щеке. – Не давайте друг друга в обиду, не бросайте в беде. Хороший ты парень, Егорка. Люби его, и он будет тебя любить. Соколовский, чувствуя себя неловко из-за слов о любви, крепко обнял ее и незаметно сунул в карман старого халата пять тысяч. - Прощай, баб-Нюр. Спасибо за все. - Не дури, Егорка, - отмахнулась она, ее голос дрожал. – Вспоминай меня хоть иногда, не забывай. Позванивай хоть, номер-то мой не знаешь небось? - Знаю, - фыркнул Соколовский. Он собрался добавить что-то еще, но тут в его кармане завибрировал мобильный. – Прощай, - он обнял ее в последний раз, погладил ластящегося кота, и вышел за дверь, чуть поспешнее чем надо из-за вернувшейся тяжести на душе. Экран телефона высветил знакомые цифры, неожиданно слишком обрадовавшие его, и он нажал на кнопку вызова, перепрыгивая через две-три ступени. - Чего звонил? – весело отозвался он на Валеркин голос. - Слышь, Сокол, я на вокзале уже, так что приезжай раньше. - Да не вопрос, - пожал Соколовский плечами, выходя из парадной. Голос Валеры действовал на него, как валериана на кота – почти опьяняюще. Этот голос и звуки их маленького вокзала на заднем плане были звуками ожидающей его свободы от этого грязного мира на дне. Настроение так резко подскочило вверх, что Егору захотелось сказать что-нибудь безумное или просто не отключаться от разговора, слушать Валеркино дыхание. – Готов? - Более чем. Я… - он понизил голос, - я… «взял взаймы» у родителей почти полтос и очень хочу уехать так быстро, как только можно. - Скоро буду, не дрейфь, - пообещал Егор. – И это, слышь… - Сокол! – неожиданно окликнули его сзади, и он обернулся, продолжая идти вперед уже спиной. Сзади него шел Бак. - Ща погодь, - бросил Соколовский в трубку. - Чего те? - Какие люди в Голливуде! – продолжил бугай. – Давно тя видно не было, где пропадал? - То там, то сям, - отмазался Егор, отодвигая телефон от уха. - Соррян, Бак, ща времени нет базарить. Соберешь наших завтра в три, перетрем кое-че, - добавил, лишь бы этот тупоголовый детина исчез с горизонта. - Да зачем завтра? – недобро ухмыльнулся тот, и Сокол заметил крем глаза нехорошее шевеление в кустах. Он прибавил шагу, развернулся и наткнулся на своих приятелей, преграждающих ему путь. - Я те позже перезвоню, Лер, - нахмурившись, резко произнес Соколовский и быстро выдохнул, прежде чем отключиться. - Какого..? – но трубка уже была выключена и убрана в задний карман джинс. - Так, и че тут за цирк уродов? – невозмутимо продолжил Егор, чувствуя, что запахло жареным. Мысленно он подсчитывал вероятность раскидать всех своих, уже явно бывших, друзей, но шансы его были невелики, и они уменьшились вдвое, когда самый мелкий из них встал перед ним с битой наперевес. - Дашь мобилу позвонить? А то у меня баланс на нуле, - гаденько улыбнулся Бак – он всегда был позером. И всегда бил с особой жестокостью. Соколовский вытянул телефон из кармана и помахал им в воздухе. - Извиняй, разряжен. - Не пизди, Сокол. Дай телефон, по-хорошему прошу, - он кивнул мелкому пацану, чтобы тот забрал у Егора трубку, но мальчишке хватило одного взгляда, чтобы нерешительно застыть в паре шагов от заветной цели. Соколовский свысока взирал на струсившего парнишку, всем своим видом обещая расправу, если кто-то приблизится хоть на шаг к нему, а сам судорожно думал, куда прыгать и бежать: Валерка ждал его на вокзале, он не будет заново доказывать этим идиотам, что авторитет Сокола-грозы-района непоколебим. Оно того не стоит, не сейчас. Появившаяся идея была безумной и глупой, отдавая таким безрассудством, что Егор сам диву давался. Подобный дешевый трюк прошел бы только в каком-нибудь фильме, но окруженный Соколовский не придумал ничего лучше: он протянул телефон мелкому с битой. И в тот момент, когда тот практически ухватил мобильник, отшвырнул трубку в сторону, толкнул пацана в толпу бывших прихлебателей и дал деру. Его сбили с ног. Повалили на землю почти сразу же, озлобленные удары посыпались со всех сторон, и Егор, рыча от бессилия, лихорадочно сопротивлялся, раздавая пинки направо и налево, но на него налетело слишком много народу. Избитого, его оттащили за гаражи и поставили на колени. Бывшие друзья, сплевывавшие кровь, воющие от боли в костях и мышцах, держали его вчетвером, не давая лишний раз дернуться. Сокол, натянутый, как струна, внимательно следил за Баком, который тем временем что-то тыкал на еле живом мобильном. И когда по громкой связи зазвучали гудки, Егор понял, что это конец. - Сокол, какого хрена это только что было?! – раздался искаженный шумами голос Валеры, и у Соколовского все внутри оборвалось. - Уезжай нахуй! Вали, слы… - ему заткнули рот, но он все еще пытался что-то кричать, отчаянно вырываясь из удерживающих его рук. - Сокол-Сокол, - протянул Бак, сбрасывая звонок. – Когда пошли эти слухи, я… мы, - многозначительно обвел он взглядом держащих Егора парней, - до последнего не верили. Егор попытался что-то сказать, но чужая рука не дала ему выдавить из себя хоть что-то более-менее членораздельное. Однако стоило Баку кивнуть, и рот перестали зажимать. - Какие еще слухи? – процедил он. Сердце заполошно билось в груди, паника сдавила горло. - Что ты говно месишь вместе со своим дружком. То-то вы с детства не разлей вода, еще и защищал этого выблядка богатенького постоянно. Мне вот интересно, кто из вас кого ебал? Ты его за защиту или он тебя за бабки? Кто-то мерзко прыснул, и Егор яростно дернулся, жалея, что не может избить этих уродов до полусмерти. - Ты че несешь нахуй? Совсем крышей поехал, блаженный? Свои грязные фантазии при себе держи, голубятня ебаная, - он сплюнул на землю кровь, угрожающе зыркая на стоящих вокруг него парней. – Цирк уехал, а клоуны остались блять. Отпустите меня, долбоебы. - Не пизди! – неожиданно вскрикнул кто-то. Егор кинул быстрый взгляд в ту сторону, но говорившего не узнал. – Я сам слышал, как Валеркина мамаша говорила классухе, что ты ее сына трахал! - Мы не тупые, Сокол, - встрял другой. – Этот пидарок к моей соседке ходил, она мозгоправом работает. Все в курсе, что вы гомики. И Соколовский обреченно понял, что ему конец. В этой дыре все друг друга знали, здесь было не спрятаться. Надо было раньше валить, еще вчера или позавчера, а лучше вообще было уехать прямо на следующий день после того, как он Валерке мобилу передал, и к черту деньги. Страх затопил его с головой, из-за шума крови в ушах он не слышал ничего вокруг, и только одна мысль горела клеймом: хоть бы Валера уже сел в поезд. Его-то они точно убьют, особенно теперь, когда знают, что это он был Лерой. За себя он не волновался: его авторитет был непоколебим, покоцают да и только. Бак присел перед ним на корточки, и Егор еле сдержался, чтобы не плюнуть в его самодовольную рожу. - Говори, где эта мразота? Соколовский только глазами сверкнул. - Пошел на хуй. - Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Все просто. И Бак схватил его за грудки, смачно прикладываясь лбом в его нос. Кровь брызнула во все стороны; взвыв от боли, Егор дернулся, но от этого только увеличилось давление на его плечи. Он сплюнул на землю красный сгусток и хлюпнул сломанным носом. - О да, только на это ты и был всегда способен, - прохрипел он. - Выйти один на один у тебя кишка тонка. Лицо бугая перекосило от ненависти, и он со всего размаху врезал Егору по лицу, заставляя вновь закашляться кровью. - Пасть закрой! Ты не в том положении, чтобы вякать! – прорычал он, желваки играли на красном от ярости лице. - Здесь я задаю вопросы! Ты либо говоришь, где твой дружок, либо мы от тебя живого места не оставим! Посмотрим, как ты тогда запоешь, говномес ебаный! - Да уж лучше быть говномесом, чем тебя слушаться, кусок сала, - прошипел Соколовский. - Сука, убью нахуй! – взревел Бак, вскакивая и пиная под дых. – Поставьте его на ноги! Сейчас же! Егора грубо вздернули вверх, голова безвольно мотнулась; он задыхался и пытался свернуться в клубок от боли в солнечном сплетении, слезы жгли глаза, но он все равно сумел замахнуться ногой и отвесить Баку знатный удар, пришедшийся в пах. Бугай взревел. Соколовский собрал все силы, что у него были и дернулся прочь из хватки. Ему почти удалось. Бак корчился от боли на земле, на Егора навалились все разом, толпой, сдернули с него рюкзак. Кто-то сел ему на спину, вдавливая в грязь, а остальные, не мудрствуя лукаво, осыпали его ударами – кто пинал, кто подхватил биту и прошелся по его ногам. Уже не чувствуя боли, Сокол яростно рвался прочь, впиваясь в нападавших короткими поломанными ногтями, пинался и толкался, сыпя беспомощными отчаянными ударами направо и налево. Он держался на одной лишь злости, подгоняемый засевшим в подкорке ужасом. Ему даже удалось встать и сделать несколько шагов в сторону улицы, но ему не дали сбежать, повалили обратно, и Егор понял: живым он не выберется. Силы покидали его быстро. Переломанное тело болело, на лице не осталось живого места, сиплое дыхание вырывалось вперемешку с рычанием. Он увидел, как Бак вырывает у кого-то из рук биту и делает шаг к нему. Валеркино лицо было последним, что успело промелькнуть у него в мыслях, перед тем как ему на голову обрушился удар. Он пришел в себя в той же подворотне. Пошевелиться он не мог, дышать было слишком больно, а где-то приглушенно выла серена скорой. Он скосил глаза в сторону, с ужасом осознавая, что один глаз не видит. Все вещи из его рюкзака были разбросаны, его мутило, он абсолютно не осознавал, что происходит, не видел мельтешащие тени, не чувствовал прикосновений. - Сокол! – приглушенно ворвалось в его сознание. – Слава Богу, ты жив! Егор! Егор, пожалуйста! Ты слышишь меня!? – надрывался кто-то, теплые руки гладили его по плечам. - Валера, - еле сумел выдохнуть он. Нескольких зубов не хватало, он шепелявил, и еле-еле мог сфокусироваться на его лице. – Уезжай. Они придут за тобой. Валера… Лера. В рюкзаке… в подкладке. Забери с собой. Беги, Валер. - Не неси херню, дебил. Скорая уже во двор въезжает, - Валера провел рукой по лицу, пряча слезы. – Я не кину тебя. Мы ж друзья. Без тебя я не уеду никуда. - Я люблю тебя, Лер. Валер. Беги. - Заткнись, пидр несчастный, - он всхлипнул уже явно. – Ты обещал мне. Обещал, что мы поедем вместе. - Я не смог, - прохрипел Егор, с ужасом осознавая, что Валеркино лицо теряет свои очертания, расплывается. Он не хотел этого, он хотел видеть его, хотел взять за руку, но не мог ни пошевелиться, ни сфокусироваться. - Уезжай. Забери деньги. Я люблю тебя. Валер. - Пошел нахуй, Егор! Пошел ты нахуй! – истерично крикнул он, сирена все приближалась и приближалась. - Ты выкарабкаешься, и мы уедем отсюда, как хотели. Вдвоем. В Волгоград. Егор, ты сам предложил! Ты же сам сказал! – но его голос тонул в завывании сирены, на глаза опускалась матовая вуаль, а Валера все отдалялся и отдалялся. – Не смей, придурок. Мы так близко! Мы же так близко! Но Егор его уже не слышал практически. Голос доносился словно через вату, он хотел было сказать что-то, так много, но губы не слушались. Горячие прикосновения обожгли кровавое месиво на его лице: Валера плакал, вцепившись побелевшими пальцами в его одежду, давя на переломанные ребра. Егор боли не чувствовал. Словно со стороны он видел склонившуюся над своим телом сгорбившуюся фигуру, совершенно отчаянно убитую горем. Вокруг светлыми пятнами замельтешили люди, земля чавкала под их ногами, а Егор думал о Лере, о ее блядско-красных губах, растянутых в улыбке, о бабе Нюре и своем обещании звонить ей, о ее толстом теплом коте. О своей матери, которая не смогла найти в себе силы подарить ему хоть толику заботы. О Валере, ради которого он был готов, как оказалось, на все и даже больше. Лучший и единственный друг. Друг, которого хотелось поцеловать в последний раз. Провидение его будто услышало, или прикосновение к губам ему только почудилось, но Егор улыбнулся, или ему так просто показалось. Перед глазами мелькали цветные пятна, он больше не чувствовал под собой грязную землю, невесомость приняла его в мягкие покачивающиеся объятия, шум стих и наступила бесконечно пронзительная тишина.