Вьюрок

            Неверленд горел яркими огоньками гирлянд, пах сладкой ватой и попкорном, шумел музыкой и смехом детей. Ранчо исправно выполняло возложенную на него задачу быть ожившей страной чудес для любого, кто ступит в его границы. Но даже в стране чудес бывают непогожие дни.       Это чувство пришло неожиданно. Ханна ощутила его с порывами холодного ветра, слышала в тревожном ржании лошадей в конюшне, в плаче дочери, неловко споткнувшейся и разбившей коленку, когда училась кататься на велосипеде. В собственном взгляде, что ловила в отражении зеркал.       Ханна танцевала до упаду, играла с маленькими гостями ранчо, присматривая за ними, училась, чуть ли не зазубривала конспекты наизусть, читала книги, смотрела фильмы и считала до десяти, но тревога и ощущение тоски продолжали звенеть ловцами ветра где-то на краю сознания.       Днем с этим легче было справляться, заглушить заботами и окружающим шумом, но по ночам… Даже объятия Майкла не спасали. Лишь на короткий сон, своим теплом, знакомым ароматом парфюма, смешанным с ароматом шампуня и хлопка, рукой, что перехватывала ее поперек талии, прижимая к себе сильней, Майкл усмирял бурю, что разрасталась в душе, лишая покоя.       Но он не мог быть рядом каждую минуту каждого дня. Особенно сейчас, окрыленный вдохновением, вымотанный многочасовыми записями песен для нового альбома. Правками текстов и аранжировок, встречами и договорами, Майкл, казалось, и не замечал ее состояния, а она и не торопилась его просвещать.       Хотя и рассказывать было нечего. Даже Алисии она едва могла объяснить, откуда взялась эта пожирающая изнутри тоска. Ведь все хорошо: дом, семья, любовь.       Даже изматывающая работа над новыми проектами: клипами, танцами, концертами, приносила с собой не только усталость, но и удовлетворение создателя, которому удалось воплотить то, что до этого жило лишь в его голове.       Вот и сейчас, после короткого сна, Ханна открыла глаза от робкого луча солнца, что пробился сквозь плотные шторы их спальни.       Она соскользнула с постели практически на цыпочках, прошла по комнате до двери, на ходу накидывая на плечи халат. Стараясь не разбудить Майкла. Он и так мало и очень чутко спал, не давая усталости и сну украсть у времени и лишней минуты. Слишком много нужно было сделать.       Эхо шагов было глухим, утопающим в мягком ворсе ковра. Ханна прошла несколько комнат, пока не остановилась в дальней. Она представляла собой зимний сад с большими панорамными окнами в пол, окруженный зелеными растениями: фикусами, папоротниками, эвкалиптами и яркими цветами фуксии и рододендроном, но на центральном месте стоял рояль.       В дальнем углу стоял музыкальный центр и стопка дисков и кассет. В стопке разноцветных коробочек внимание привлекла знакомая ярко-синяя обложка.       Ханна взяла ее в руки. Последний раз она видела ее в танцевальном зале.       — Откуда ты здесь? — спросила она у маленького кусочка пластмассы, словно тот мог ответить.       Рука сама потянулась к аудиосистеме. Два быстрых щелчка и шуршание перематывающейся пленки. Эта кассета была единственной в своем роде. Самый ценный ее артефакт. Наследие, доставшееся ей от брата. Да, были еще фото, альбомы и папки с рисунками, дневники и конспекты, исписанные его аккуратным почерком, но это единственное, что хранило голос Дона.       Ханна уже смутно помнила, как тайком выносила вещи Дона из дома для выступления. Которое тоже уже казалось чем-то нереальным, эфемерным, не принадлежащим ей. Пожалуй, попроси кто-нибудь заново исполнить ее тот танец, она не восстановила и половины.       Кассета промоталась на начало и автоматически включилась. По комнате поплыл звук пианино. Ханна вздрогнула от неожиданности. Она совсем забыла про этот эпизод из своего детства.       Хлесткий удар по пальцам заставил отдернуть руку от клавиш и с испугом посмотреть на высокую и худую фигуру миссис Вуд.       — Вы снова ошиблись, мисс Беккер, — не моргнув глазом, сообщила она. — Давайте с начала и внимательнее, пожалуйста.       От этого «пожалуйста» холодок шел по спине, и Ханне уже совершенно не хотелось играть, не то что не хотелось, а, казалось, пальцы свело судорогой, так что невозможно ими пошевелить. Но миссис Вуд все еще стояла над ней, ожидая второй, третьей, а возможно, и четвертой попытки.       Вуд была одной из самых требовательных и строгих учителей. Она была безжалостна к своим ученикам, но с тем же самым говорила, что способна обучить игре на пианино даже обезьяну. В этот момент обезьяной оказалась сама Ханна.       Ханна ненавидела эти уроки, но отец настаивал, что истинная леди должна уметь играть на музыкальном инструменте. И понятное дело, что Артур не имел в виду электрогитару или барабан.       Когда после очередного урока Ханна массировала опухшие пальцы.       — Возьми, — протянул ей пакет со льдом Дон. — Станет легче. Тебе пора заканчивать с этой каргой.       — Ты отцу об этом скажи, — фыркнула Ханна, морщась от холода, но рукам действительно стало легче.       Дон не хуже нее знал, что переубедить отца практически невозможно. Поэтому он придумал другой способ и тоже заявил о своем желании учиться играть. Дон стал ходить к миссис Вуд вместе с Ханной и, можно сказать, брать огонь на себя. Несмотря на то, что пошел он туда из-за сестры, через три месяца он уже хорошо играл, а через полгода он тихонько подозвал Ханну к пианино.       — Смотри, что сочинил, — его пальцы коснулись клавиш.       Сейчас Ханна услышала на кассете именно этот проигрыш, когда-то сочиненный братом. Она ощутила, как все тело пробила дрожь, а в груди кольнуло так сильно, что на миг стало сложно дышать. Пленка снова зашуршала на перемотке.       Ханна подошла к пианино, рассматривая ряд черно-белых клавиш. Она тронула их кончиками пальцев, заново узнавая их гладкость и прохладу. Ханна уже давно не садилась за инструмент, но сейчас ее словно магнитом тянуло.       «Соль, си, ре», — зазвучали клавиши под ее пальцами. Кассета снова перемоталась на начало, перещелкнулась на воспроизведение…       “Привет. Как дела? Нормально. Твои?» — зазвучал голос Дона. — «Скучаешь? Я тоже скучаю. Тут солнце сегодня. Вчера здесь был дождь. А завтра? Пока не знаю».       Качество записи было не идеальным, но это создавало иллюзию телефонного разговора, записанного на автоответчик, словно Дон всего лишь уехал далеко-далеко и теперь передавал неожиданный привет.       Чем дальше шла песня, тем сильнее сжималось сердце. Ком в горле перехватывал дыхание, заставляя заглатывать воздух, давясь слезами. Руки дрожали, и Ханна опустила их на колени, сцепив в замок.       В памяти один за другим всплывали все воспоминание, связанные с братом. Калейдоскоп картинок, чуть поблекших от времени, затертых, словно старая пленка. Вот Дон учит ее рисовать. Круги и треугольники цветными карандашами получаются кривыми, и в них вряд ли можно опознать кошку. Вот их странные игры, где благодаря силе воображения небольшая комната превращалась то в замок, то в волшебный лес, то в бескрайний океан, который брат так хотел увидеть. Дон помогает ей после первых репетиций и выступлений, когда от нагрузки опухают суставы и Ханна и шагу не может ступить без ноющей боли в мышцах. Когда она падала, уставала, болела, Дон всегда был рядом, пожалуй, заменяя ей маму даже больше, чем сама мама.       Мелодия чуть затихла, заглушенная шуршанием. Время не пощадило пленку. В панической попытке не потерять ощущение его присутствия Ханна коснулась клавиш, сама повторяя мелодию. «Сниться, что рядом. Снится, что дома. Снится по кругу одно и тоже», — стала тихонько напевать она, повторяя эту фразу и ощущая, что это действительно так…       Последнее время ей часто снился Дон. Что он дома. Рисует картины. У него скоро выставка, и он очень волнуется и ворчит на то, что Ханна так долго не приходила. А потом вдруг срывался с места, говоря, уже опаздывает. И в панике, напоминая белого кролика из сказки, выбегает за дверь.       Ханна выскакивает за дверь вслед за ним и тут же оказывается вместо солнечной Санта-Барбары в пасмурный Лондон. Знакомая с детства набережная Темзы окунула в холод. Удаляющая фигура Дона тонула в густом тумане. Ханна бежала следом за ним и не могла догнать, как в детстве, когда они играли в салочки.       «Я убегу далеко-далеко, и ты не найдешь меня, - голос Дона нарастал, и даже шум пленки стих под силой его голоса, пусть не самого мелодичного, но наполненного эмоциями. — Где я не боюсь ни тебя, ни того, что ждет за обрывом дня. Я знаю, ты будешь искать меня, звать меня, ждать, что вернусь домой, - тут его голос снова стих, превращаясь во что-то таинственное, в признание. — Мне снилось сегодня, что можешь меня догнать, убежать со мной.»       «Сниться, что рядом. Снится, что дома. Снится по кругу одно и тоже», — Ханна подпевала брату, мелодия уже легко лилась под пальцами.       На какой-то момент мелодия в аудиоцентре практически совсем затихла, оставляя после себя лишь эхо.       «Привет, как дела? Нормально, твои? Скучаешь? Я тоже скучаю. Тут солнце сегодня. Вчера здесь был дождь. А завтра?» — закольцевал Дон песню той же фразой, которой она начиналась.       — Пока не знаю, — после небольшой паузы едва слышным шепотом закончила за брата Ханна.       В то же мгновение ее руки дрогнули, соскальзывая на колени, а опущенные плечи сотрясли тихие рыдания, подкотившие к горлу так близко, что сдерживать их и дальше не было сил.       Аккуратное, нежное касание, что одним точным движением обвило ее плечи и потянуло назад. Облокотившись спиной в грудь Майклу, а Ханна ни на секунду не сомневалась, что это он, она резко выдохнула и быстрыми движениями стирая слезы с щек.       — Прекрасно сыграла, — прошептал Майкл.       — Это ты принес сюда кассету? — подавляя всхлипы глубоким вдохом.       — Последние дни ты была сама не своя, — ладони Майкла с плеч перешли на шею, легонько массируя затылок, зарываясь пальцами в непослушные рыжие локоны. — А потом я посмотрел на календарь. Сегодня день рождения Дона. Сегодня ты стала старше брата на год.       — Старше старшего брата, — грустно фыркнула Ханна.       Она повернулась к Майклу. Тепло его взгляда казалось разрушала ту ледяную корку, что казалось образовывалась вокруг нее последнее время. Да, она тосковала по брату и не было и дня, когда она не вспоминала о нем из-за каких-то мелочей: сказанной кем-то фразой, знакомой мелодией песни, новой игрой Дон, что словно перенимала повадки дяди, которого никогда не знала лично.       — Я уверен, что ему понравился ваш сегодняшний дуэт, — улыбнулся Майкл, целую жену в макушку.       — Спасибо от нас двоих, — рассмеялась Ханна. — Только не проси меня выступить на бис. Это эксклюзив.       Ханна замерла в объятиях Майкла, ощущая, как тоска, несколько дней мучающая ее, отступает. Испаряется, как боль от старой раны.       Ей было немного стыдно перед ним за эту слабость, но, пожалуй, он был единственным, кто смог понять ее. Даже быстрей, чем она. И принести единственное лекарство: любовь.       — Мам, па?! Вы в прятки играете? — раздался в коридоре голос Дон. — Если я вас найду, завтракать будем «Lucky Charms».       Ханна с Майклом переглянулись и тихо рассмеявшись, поспешили к дочери.