Апельсина Ким

— А-апчху, — Тэхён, закутанный в теплый зимний шарф и плед, с красным от постоянных высмаркиваний носом сидел на диване и прожигал взглядом Чонгука и Апельсину, которые сидели напротив него на полу, виновато опустив глаза. — Это все вы виноваты. Ты, — Ким указал на собаку, — предатель! А ты, — теперь ложка, которой минутой ранее Тэ помешивал чай, указывала на Чона, — сообщник. Чонгук лишь пожал плечами, покорно опустив свою бренную голову, а Альпи попыталась подползти к Тэхёну, чтобы в знак примирения улечься на колени хозяина. Чонгук, казалось, тоже так хотел сделать, но не выдавал себя, неподвижно наблюдая, как Ким приканчивает банку с морошковым вареньем (без хлеба!) и запивает бокалом горячего чая с лимоном (уже четвертым! 1!). — Ну хён-а, это же всего лишь простуда, — Гук попытался найти подступы к примирению, прощупывая почву и подбирая нужные слова. Получалось пока плохо. Чонгук, так-то, виноват ни в чём не был. Но Тэхёну было до фени. Он ещё собирался приплести ко всему Чимина. Но любимый друг пропал у какого-то распрекрасного Юнги и уходить от него не желал. Пак же, зная, какой паршивый становится у Тэхёна характер во время даже легкой простуды, тактически верно решил отсиживаться после универа у Юнги в магазине. — Ты, умф, — Тэ зачерпнул ещё одну ложечку варенья и отправил в рот, — мне зубы не заговавивай, — поставив уже пустой бокал и полупустую банку на кофейный столик, Ким потянулся и внимательным взглядом посмотрел на парочку, сидевшую на полу и ждавшую своей участи. Тэхён поудобнее устроился на расправленном диване и, закутавшись в плед, сладко причмокнул губками, готовясь ко сну и не обращая внимания на то, что у него как бы гости. — Значит так, — с зевком в голосе начал Тэ и посмотрел на Альпи, — Апельсина, быстро легла ко мне в ноги. Будешь согревать их своей шерстяной тушкой, — Тэхён, дождавшись, пока любимица устроится, перевел свой взгляд на Чонгука, — а Ты, — Чон под пристальным взглядом хотел уже подняться и пойти домой, но его быстро остановили, — в шкафу подушка и два одеяла — одно под себя, другое — на себя. Ложишься здесь и поёшь мне колыбельную, пока я не усну. Обалдевший Чонгук не смог ничего возразить. Сегодня Тэхён послал его за вареньем, которое было очень трудно достать, потом как-то уговорил покачать себя на ручках, потому что «послеобеденный сон полезен для ослабленного организма». А также ставить горчичники, застилать диван и готовить куриный бульон. Чон всё делал и удивлялся, куда делся милый, веселый, но иногда застенчивый мальчик. Гук подозревал, что его похитили инопланетяне и подменили на такого же Тэхёна, только вредного, хотя всё такого же милого. Найдя наконец всё, что нужно для сна, Гук устроился около дивана. Надо отдать должное — пол у Тэ был тёплый, с мягким фиолетовым ковром, поэтому было не холодно. — Пой, — Тэхён покровительственно махнул рукой, будто дал разрешение и, ещё немного поворочавшись, приготовился слушать. И Чонгук запел. Чарующий, низкий голос ласкал слух. Каждая нота была взята с изяществом и мастерством — ни капли фальши. Слова прокрадывались в мозг вместе с незатейливой, но вместе с тем красивой мелодией, обволакивая, заставляя расслабиться. Тэхён слушал, а в животе тысячи бабочек порхали, заставляя улыбнуться даже не губами — душой. Смысл песни уплывал вместе с сознанием Тэхёна в страну сновидений. Кажется, песня была грустная. О любви. Тэхён проваливался в сон, а Чонгук продолжал петь, вкладывая в песню себя и свои чувства. Вкладывая свою любовь — ещё молодую, неоформившуюся — юношескую, но от того самую сильную. И пока в тёмной комнатке, укутанной сумраком ночи, собака и два человека отдавались во власть Морфея, пока два сердца замирали от такой близости друг к другу — два огонька любви просыпались, разгораясь всё сильнее, соединяясь в один костер страстной и в то же время согревающей души любви. *** Чонгук сидел на коленях и, уперевшись руками о сидение дивана, наблюдал за спящим Тэхёном. Его лицо было спокойным, нежные черты завораживали, заставляя пробегаться по точёным линиям вновь и вновь. Пока только взглядом. Но как же хотелось провести рукой, огладить скулы большими пальцами, а потом переместиться к пухлым, наверняка нежным губам. Чонгук бесстыдно рассматривал тэхёново лицо, то задерживаясь на подрагивающих во сне ресницах, то лаская взглядом родинку на кончике носа. Но чаще всего глаза Чона останавливаясь на губах. Какие они на вкус? Сейчас, наверняка, как морошковое варенье, которое Тэ ел накануне вечером. Нестерпимо захотелось попробовать их на вкус. Ощутить их сладость и насладиться мягкостью. Гук не заметил, как потянулся вперёд, ещё чуть чуть и… Тэхён что-то пробормотал во сне и дёрнулся. Мгновение, и широко распахнутые глаза светятся удивлением, а губы касаются чужих. Гук был прав. Морошка. Сладкая, даже немного приторная. Тэ не отстранился, но и не отвечал. Он удивлённо смотрел на Чона, а тот — на него, и никто не двигался. Апельсина, которая проснулся вместе с Тэхёном и наблюдала эту картину, быстро спрыгнула с дивана и незаметно подошла к Чону сзади. Ей надоело смотреть, как двуногие тянутся друг другу, но не решаются признаться. А сейчас вообще застыли, как истуканы, таращась друг на друга, будто призрака увидели. Поэтому по доброте душевной, как недавно в парке, Альпи подтолкнула Чона вперёд.