Свита в Одессе

Около Таврии появились троица: Клетчатый в треснувшем пенсне, черный кот вальяжно шагающий, и девушка в глазах которой полыхал огонь. Фагот вошел в наружную дверь магазина. Но тут толстый и крайне недоброжелательный охранник преградил им путь и раздраженно сказал: — С котами нельзя. — Я извиняюсь, — задребезжал длинный и приложил узловатую руку к уху, как тугоухий, — с котами, вы говорите? А где же вы видите кота? Охранник выпучил глаза, и было отчего: никакого кота у ног двоих уже не оказалось, а из-за плеча ихних плеч вместо этого уже высовывался и порывался в магазин толстяк в рваной кепке, действительно, немного смахивающий рожей на кота. В руках у толстяка имелся примус. Эта троица почему-то не понравилась охраннику-мизантропу. — У нас только на валюту, карты не принимаем — прохрипел он, раздраженно глядя из-под лохматых, как бы молью изъеденных, сивых бровей. — Дорогой мой, — задребезжал клетчатый, сверкая глазом из разбитого пенсне, — а откуда вам известно, что у меня ее нет? Вы судите по костюму? Никогда не делайте этого, драгоценнейший страж! Вы можете ошибиться, и притом весьма крупно. Перечтите еще раз хотя бы историю знаменитого калифа Гарун-аль-Рашида. Но в данном случае, откидывая эту историю временно в сторону, я хочу сказать вам, что я нажалуюсь на вас заведующему и порасскажу ему о вас таких вещей, что не пришлось бы вам покинуть ваш пост между сверкающими зеркальными дверями. — Советую не нарываться и помалкивать в тряпочку! Обратилась Лиля к охреневшему охраннику — У меня, может быть, полный примус валюты, — запальчиво встрял в разговор и котообразный толстяк, так и прущий в магазин. Охранник посторонился, и наши знакомые, Коровьев Бегемот и Лилия, очутились в магазине. Здесь они первым долгом осмотрелись, и затем звонким голосом, слышным решительно во всех углах, Коровьев объявил: — Прекрасный магазин! Очень, очень хороший магазин! Публика от прилавков обернулась и почему-то с изумлением поглядела на говорившего, хотя хвалить магазин у того были все основания. Сотни штук женских духов. За ними громоздились всякая модная одежда. В перспективу уходили целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую — в новой сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в глубине пела и играла музыка. Но, минуя все эти прелести, троица направились прямо к стыку гастрономического и кондитерского отделений. — И это отделение великолепно, — торжественно признал Коровьев, — и иностранец симпатичный, — он благожелательно указал пальцем на сиреневую спину. — Нет, Фагот, нет, — задумчиво ответил Бегемот, — ты, дружочек, ошибаешься. В лице сиреневого джентльмена чего-то не хватает, по-моему. — Похудеть ему не мешало бы, ишь как разжирел на харчах. Кивнула в сторону иностранца спутница клетчатого. Сиреневая спина вздрогнула, но, вероятно, случайно, ибо не мог же иностранец понять то, что говорили по-русски Коровьев и его спутники. — добротная колбаса? — строго спрашивал сиреневый покупатель. — Мировая, — отвечал продавец, кокетливо ковыряя острием ножа под шкурой. –добротная люблю, плохой — нет, — сурово говорил иностранец. — Как же! — восторженно отвечал продавец. Тут наши знакомые отошли от иностранца с его копченной колбасой к краю прилавка. — Жарко сегодня, — обратился Коровьев к молоденькой, краснощекой продавщице и не получил от нее никакого ответа на это. — Почем мандарины? — осведомился тогда у нее Коровьев. — 50 грн килограмм, — ответила продавщица. — Все кусается, — вздохнув, заметил Коровьев, — эх, эх… — Он немного еще подумал и пригласил своего спутника: — Кушай, Бегемот. Лиля улыбнулась идее Фагота Толстяк взял свой примус под мышку, овладел верхним мандарином в пирамиде и, тут же со шкурой сожравши его, принялся за второй. Продавщицу обуял смертельный ужас. — Вы с ума сошли! — вскричала она, теряя свой румянец, — чек подавайте! Чек! — Душенька, милочка, красавица, — засипел Коровьев, переваливаясь через прилавок и подмигивая продавщице, — не при валюте мы сегодня… ну что ты поделаешь! Но, клянусь вам, в следующий же раз, и уж никак не позже понедельника, отдадим все чистоганом. Мы здесь недалеко, на греческой, где пожар. -Отдадим все до последнего цента, не сомневайтесь Подтвердила девушка, наблюдая за стараниями бегемота. Бегемот, проглотив третий мандарин, прошел в конфетный ряд и сунув лапу в шоколадные плитки, выдернул одну дальнюю, отчего, конечно, все посыпалось на пол, и проглотил ее вместе с блестящей оберткой. Продавцы за колбасным прилавком как окаменели со своими ножами в руках, сиреневый иностранец повернулся к грабителям, и тут же обнаружилось, что Бегемот не прав: у сиреневого не не хватало чего-то в лице, а, наоборот, скорее было лишнее — висящие щеки и бегающие глаза. Совершенно пожелтев, продавщица тоскливо прокричала на весь магазин: — Охрана! Охрана! Публика из других отделений повалила на этот крик, а Бегемот отошел от кондитерских соблазнов и запустил лапу в ящих с надписью « Копченности », вытащил парочку колбас и проглотил их, шкуры –Охрана! — повторился отчаянный крик за прилавком кондитерского, а за копченным прилавком гаркнул продавцы — Ты что же это делаешь, гад?! Сергей Борисович уже спешил к месту действия. Это был представительный мужчина в костюме последней модели, он держал в своих руках какие та документы. Сергей Борисович, видимо, был опытным человеком. Увидев во рту у Бегемота палку третей колбасы, он вмиг оценил положение, все решительно понял и, не вступая ни в какие пререкания с нахалами, махнул вдаль рукой, скомандовав: — Звоните в полицию! На угол Греческой из зеркальных дверей вылетел охранник и залился зловещим криком. Публика стала окружать негодяев, и тогда в дело вступил Коровьев. — Граждане! — вибрирующим тонким голосом прокричал он, — что же это делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить! Бедный человек, — Коровьев подпустил дрожи в свой голос и указал на Бегемота, немедленно скроившего плаксивую физиономию, — бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался… а откуда же ему взять валюту? — Откуда же взять деньги, работающему во благо других? Помогая им, он истощает свой организм Обидчиво посмотрела на собравшуюся публику Лиля , при этом утешая Бегемота . Сергей Борисович, обычно сдержанный и спокойный, крикнул на это сурово: — Вы это бросьте! — и махнул вдаль уже нетерпеливо. Но Коровьев, не смущаясь выступлением Сергея Борисовича , продолжал: — Откуда? — задаю я всем вопрос! Он истомлен голодом и жаждой! Ему жарко. Ну, взял на пробу горемыка мандарин. И вся-то цена этому мандарину 50 грн. И вот они уж свистят, как соловьи весной в лесу, тревожат милицию, отрывают ее от дела. А ему можно? А? — и тут Коровьев указал на сиреневого толстяка, отчего у того на лице выразилась сильнейшая тревога, — кто он такой? А? Откуда он приехал? Зачем? Скучали мы, что ли, без него? Приглашали мы его, что ли? Конечно, — саркастически кривя рот, во весь голос орал бывший регент, — он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от копченостей весь распух, он весь набит валютой, а нашему-то, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько! — завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе. Лиля заметив, что остальные отвлеклись на голос Фагота, приныкала себе несколько шоколадок. Вся эта глупейшая, бестактная и, вероятно, политически вредная вещь заставила гневно содрогаться Сергея Борисовича, но, как это ни странно, по глазам столпившейся публики видно было, что в очень многих людях она вызвала сочувствие! А когда Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу, воскликнул трагически: Спасибо, верные друзья, заступились за пострадавшего! — произошло чудо. Приличнейший тихий старичок с тросточкой, одетый бедно, но чистенько, покупавший буханку хлеба в кондитерском отделении, вдруг преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул корзину с хлебом на пол и крикнул: — Правда! — детским тонким голосом. Затем он выхватил дерявянный ящих, сбросив с него остатки погубленной бегемотом колбасы, взмахнул им, левой рукой сорвал с иностранца очки, а правой с размаху ударил подносом плашмя иностранца по плешивой голове, попадая в нос. Прокатился такой звук, какой бывает, когда с грузовика сбрасывают на землю листовое железо. Толстяк, белея, повалился навзничь и сел в прилавок витрины, разбивая собой стекло. Тут же стряслось и второе чудо. Сиреневый, провалившись в кадку, на чистом русском языке, без признаков какого-либо акцента, вскричал: — Убивают! Полиция! Меня убивают! — очевидно, вследствие потрясения, внезапно овладев до тех пор неизвестным ему языком. Тогда прекратился крик охраны, и в толпах взволнованных покупателей замелькали, приближаясь, два полицейских. Но коварный Бегемот, как из шайки в бане окатывают лавку, окатил из примуса кондитерский прилавок бензином, и он вспыхнул сам собой. Пламя ударило кверху и побежало вдоль прилавка, пожирая красивые бумажные ленты на прилавках со сладостями. Продавщицы с визгом кинулись бежать из-за прилавка, и лишь только они выскочили из-за него, вспыхнули жалюзи на окнах и на полу загорелся бензин. Публика, сразу подняв отчаянный крик, шарахнулась из кондитерского назад, смяв более ненужного Сергея Борисовича, а из-за рыбного гуськом со своими отточенными ножами рысью побежали к дверям черного хода продавцы. Сиреневый гражданин, выдравшись из разбитого прилавка, при этом порезавшись стеклом, помчался за остальными. Зазвенели и посыпались стекла в выходных зеркальных дверях, выдавленные спасающимися людьми, и троица — Коровьев его спутница, и обжора Бегемот взлетели вверх под потолок и там будто бы лопнули вместе, как воздушные детские шары.