Свита в Одессе

после происшествия на Греческой и Бегемот и Коровьев и Лилия уже оказались на тротуаре бульвара, как раз напротив дома Фламельского чада. Коровьев остановился у решетки и заговорил: — Ба! Да ведь это писательский дом. Знаете, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обратите внимание, мои друзья, на этот дом! Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов. — Как ананасы в оранжереях, — сказал Бегемот и, чтобы получше полюбоваться на кремовый дом с колоннами, влез на бетонное основание чугунной решетки. — Совершенно верно, и сладкая жуть подкатывает к сердцу, когда думаешь о том, что в этом доме сейчас поспевает будующий автор «Дон Кихота», или «Фауста», или, черт меня побери, «Мертвых душ»! А? — Страшно подумать, — подтвердили Бегемот и Лиля. — Да, — продолжал Коровьев, — удивительных вещей можно ожидать в парниках этого дома, объединившего под своею кровлей несколько тысяч подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии. Вы представляете себе, какой поднимется шум, когда кто-нибудь из них для начала преподнесет читающей публике «Ревизора» или, на самый худой конец, «Евгения Онегина»! но! Но, говорю я и повторяю это — но! Если на эти нежные тепличные растения не нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не загниют! А это бывает с ананасами! Ой-ой-ой, как бывает! — Кстати, — осведомился Бегемот, просовывая свою круглую голову через дыру в решетке, — что это они делают на веранде? — Обедают, — объяснил Коровьев, — добавлю к этому, дорогие мои, что здесь очень недурной и недорогой ресторан. А я, между тем, как и всякий турист перед дальнейшим путешествием, испытываю желание закусить и выпить большую ледяную кружку пива. — И я тоже, — ответил Бегемот, и троица зашагала по асфальтовой дорожке под липами прямо к веранде не чуявшего беды ресторана. Бледная и скучающая гражданка в желтом халатике с хвостиком сидела на стуле у входа с угла, там, где в зелени трельяжа было устроено входное отверстие. Перед нею на простом кухонном столе лежал толстый обшитый блокнот, в которую она, неизвестно для каких причин, записывала входящих в ресторан. Этой именно гражданкой и была остановлена троица. — Ваши удостоверения? — она с удивлением глядела на пенсне Коровьева, а также и на примус Бегемота, и на разорванный Бегемотов локоть, а также не добро покосилась на девицу рядом с ними. — Приношу вам тысячу извинений, какие удостоверения? — спросил Коровьев, удивляясь, придерживая свою спутницу за руку — Вы — писатели? — в свою очередь, спросила гражданка. — Безусловно, — с достоинством ответил Коровьев. — Да писатели! И очень известные кстати! Отчеканила Лилия, свысока смотря на надоедливую женщину — Ваши удостоверения? — повторила гражданка. — Прелесть моя… — начал нежно Коровьев. — Я не прелесть, — перебила его гражданка. — О, как это жалко, — разочарованно сказал Коровьев и продолжал: — Ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею. Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский — писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! Как вы думаешь? — обратился Коровьев к Бегемоту и Лиле. — Пари держу, что не было, — ответил тот, ставя примус на стол рядом с блокнотом и вытирая пот рукою на закопченном лбу. — 100% не было! Зачем писателю удостоверение, книги уже доказательства, что он писатель. Выпалила девушка, поправляя со своего лица волосы — Вы — не Достоевский, — сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым. — Ну, почем знать, почем знать, — ответил тот. — Достоевский умер, — сказала гражданка, но как-то не очень уверенно. — Протестую, — горячо воскликнул Бегемот. — Достоевский бессмертен! — Как и любой уважаемый писатель! Разве нет? Добавила спутница Коровьева, и высокомерно посмотрела на надоевшую — Ваши удостоверения, граждане, — сказала гражданка. — Помилуйте, это, в конце концов, смешно, — не сдавался Коровьев, — вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? — и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть ее, или эта девушка, что является всеми горячо почитаемой в наших кругах… — Пропустите, граждане, — уже нервничая, сказала она. Коровьев Лиля и Бегемот посторонились и пропустили какого-то писателя в сером костюме, в летней без галстука белой рубашкой. Писатель приветливо кивнул гражданке, на ходу поставил в подставленной ему в блокноте какую-то закорючку и проследовал на веранду. — Увы, не нам, не нам, — грустно заговорил Коровьев, — а ему достанется эта ледяная кружка пива, о которой мы, бедные скитальцы, так мечтали с тобой, положение наше печально и затруднительно, и я не знаю, как быть. Бегемот только горько развел руками и надел кепку на круглую голову, поросшую густым волосом, очень похожим на кошачью шерсть. Девушка начала разворачиваться к выходу злобно смотря на гражданку. И в этот момент негромкий, но властный голос прозвучал над головой гражданки: — Пропустите, Виктория Максимовна. Гражданка с книгой изумилась; в зелени трельяжа возникла белая фрачная грудь и клинообразная борода флибустьера. Он приветливо глядел на двух сомнительных оборванцев и, даже более того, делал им пригласительные жесты. Авторитет Александра Пушкова был вещью, серьезно ощутимой в ресторане, которым он заведовал, и Виктория Максмовна покорно спросила у Коровьева: — Как ваша фамилия? — Панаев, — вежливо ответил тот. Гражданка записала эту фамилию и подняла вопросительный взор на Бегемота. — Скабичевский, — пропищал тот, почему-то указывая на свой примус. Марглотская — высокомерно произнесла Лилия. Софья Павловна записала это и пододвинула книгу посетителям, чтобы они расписались в ней. Коровьев против Панаева написал «Скабичевский», а Бегемот против Скабичевского написал «Панаев». Лилия подписалась напротив розписи Фагота. Александр Пушков, совершенно поражая женщину, обольстительно улыбаясь, повел гостей к лучшему столику в противоположном конце веранды, туда, где лежала самая густая тень, к столику, возле которого весело играло солнце в одном из прорезов трельяжной зелени. Виктория Максимовна, моргая от изумления, долго изучала странные записи, сделанные неожиданными посетителями в книге. Официантов Александр Пушков удивил не менее, чем Софью Павловну. Он лично отодвинул стулья от столика, приглашая Коровьева и его спутницу сесть, мигнул одному, что-то шепнул другому, и два официанта засуетились возле новых гостей, из которых один свой примус поставил рядом со своим порыжевшим ботинком на пол. Немедленно исчезла со стола старая скатерть в желтых пятнах, в воздухе, хрустя крахмалом, взметнулась белейшая, как бедуинский бурнус, другая, а Александр Пушков уже шептал тихо, но очень выразительно, склоняясь к самому уху Коровьева: — Чем буду потчевать? Балычок имею особенный… у архитекторского съезда оторвал… — Вы… э… дайте нам вообще закусочку… э… — благожелательно промычал Коровьев, раскидываясь на стуле. — Сок холодный, ответила Лиля — Понимаю, — закрывая глаза, многозначительно ответил Александр Пушков Увидев, как обращается с весьма сомнительными посетителями директор ресторана, официанты отбросили всякие сомнения и принялись за дело серьезно. Один уже подносил спичку Бегемоту, вынувшему из кармана окурок и всунувшему его в рот, другой подлетел, звеня зеленым стеклом и выставляя у приборов рюмки, лафитники и тонкостенные бокалы, из которых так хорошо пьется нарзан под тентом… нет, забегая вперед, скажем… пился нарзан под тентом незабвенной Фламельской веранды. — Лобстерами заграничными могут угостить, — музыкально мурлыкал Александр Пушков. Гость в треснувшем пенсне полностью одобрял предложения командира брига и благосклонно глядел на него сквозь бесполезное стеклышко. — Что-то мне это напоминает. Такое же происходило и в Грибоедове. В Москве! Склонилась к уху Фагота Лиля, шепотом давая понять, что она догадывается, что будет. Коровьев повернувшись к своей спутнице, сладко ухмыльнулся и подмигнул ей. Александр Пушков знал и о сеансе в Оперном театре , и о многих других происшествиях этих дней, слышал, но, в противоположность другим, мимо ушей не пропустил ни слова «клетчатый», ни слова «кот», только девушка ему была незнакома. Убедившись в том, что все сделано по чести, лишь тогда, когда в руках официантов прилетела закрытая сковорода, в которой что-то ворчало, Александр Пушков позволил себе покинуть двух загадочных посетителей, да и то предварительно шепнув им: — Извините! На минутку! Лично пригляжу за Лобстерами. В то время как Коровьев и Бегемот чокались второй рюмкой прекрасной холодной московской двойной очистки водки, Лиля попивала охладительный напиток, на веранду ворвались полицейские, вооружены пистолетами. — Ни с места! — и тотчас все трое открыли стрельбу на веранде, целясь в голову Коровьеву его спутнице и Бегемоту. У Лили пуля попала в стакан, Коровьев прикрывающий свою спутницу и Бегемот сейчас же растаяли в воздухе, а из примуса ударил столб огня прямо в тент. Как бы зияющая пасть с черными краями появилась в тенте и стала расползаться во все стороны. Огонь, проскочив сквозь нее, поднялся до самой крыши писательского дома. Лежащие на окне второго этажа папки с бумагами в комнате редакции вдруг вспыхнули, а за ними схватило штору, и тут огонь, гудя, как будто кто-то его раздувал, столбами пошел внутрь Фламельского чада.