III
25 июля 2017 г., 02:55
Пропахшая медикаментами и едкой гарью комната наполняется приятным ароматом мяты: пока экс-Зимний-Солдат отсыпается после генеральной уборки в голове, Робин делает крепкий чай для себя и разволновавшегося Стивена, который меряет гостиную метровыми шагами уже на протяжении нескольких часов; светло-бежевые стены неприятно давят со всех сторон, что, кажется, может вызвать у абсолютно здорового человека неожиданную клаустрофобию, а салатовый диван, больше похожий на детскую тахту, стоит поперек всей комнаты, из-за чего приходится постоянно его обходить, если нужно пройти на кухню.
— С ним точно все в порядке? — Стив крепко хватает ручку чашки, немного проливая кипяток на себя, но после тихого "черт", поднимает глаза на вымотанную Робин. — Я верю тебе, но все-таки..
Девушка тихо фыркает, но затем начинает более громко смеяться, вызывая непонимание и раздражение у Роджерса.
— Не стоит врать, Капитан, ты мне не веришь, — ее губы вытягиваются в тонкую линию, а взгляд устремляется куда-то в сторону. — Твое поведение красноречивее слов, ладно?
Мужчина пристыженно опускает глаза вниз и сводит брови, чувствуя легкий удар по самолюбию и неприятный осадок после ее слов. Его не должна задевать правда, и, по сути, мнение Свенссон тоже не обязано играть ключевую роль в его нынешней жизни, но ощущение того, что он до сих пор ведет себя как упрямый и напыщенный индюк, не оставляет ни на минуту: видимо, возвращение Барнса сыграло очень злую шутку с его нервами и выдержкой.
— Я родилась в шестьдесят третьем, — тихо начинает Робин, но, заметив удивление в глазах Роджерса, сразу замолкает. — Что? Может, если ты будешь знать обо мне больше, то хотя бы начнешь принимать за человека.
Стив поспешно кивает, а когда они устраиваются рядом на маленькой софе, девушка медленно делает глоток горячего чая и, глядя на покрытую шрамами кожу около протеза, с горькой улыбкой продолжает:
— В девятнадцать я решила убежать от крайней опеки матери, — из-за того, что я была поздним ребенком, мое здоровье часто ставилось врачами под сомнение, а ее забота меня буквально душила — и если раньше, благодаря отцу, я получала морфий бесплатно, то после побега пришлось найти альтернативу обезболивающим, — Робин тихо хихикает. — Благо, со скверной компанией не трудно было достать опиум и прочую дрянь, на которую я конкретно подсела, да бы не чувствовать дикую боль от мигрени, однако в какой-то момент абсолютно все полетело в тартарары, — глухой смешок, который кубарем летит куда-то вниз. — Гидра нашла меня в нескольких кварталах от этого университета с переломом позвоночника и полной анемией рук — обезображенные от нестерильных игл сгибы локтей гноились, периодически истекали кровью и постоянно пылали от боли. Думаю, сперва протезы служили моим спасательным кругом, но чуть позже Гидра увидела в них выгодное решение, чтобы использовать как преимущество для наемника: мне фактически невозможно сломать руку или ногу, а позвоночник и вовсе неуязвим, — она медлит, но затем тихо добавляет:
— Они хотели создать идеального солдата, и я была как никогда полным воплощением их желаний.
Дальше, кажется, Стив уже отдаленно слышит ее слова, словно опускаясь под метровую толщу воды или затыкая уши; его самоуверенность и остатки лицемерия (было ли оно вообще?) со свистом летят в бездонную бочку, обнажая реальные чувства: он жалеет ее, он в смятении, он в какой-то степени напуган, потому что Робин практически распахнула настежь перед ним дверь к самым личным и потаенным подробностям своего прошлого, а сам Роджерс лишь с явным презрением смотрел на нее эти несколько суток, считая маловажной персоной, которая не достойна особого внимания.
— Когда ты говорила, что отличаешься от остальных, ты ведь имела в виду что-то другое, — голос Стивена едва дрожит, когда он кивает на металлические протезы.
Он не уверен, что уместно спрашивать и, вообще, можно ли задавать ей вопросы, но на свою беду дает волю любопытности.
— Не думала, что ты меня слушал.
— Там слушать было особо нечего: ты все наглядно достаточно понятно разъяснила — но мне все же интересно, о чем ты умолчала, — Роджерс едва заметно щурится, вызывая слабую улыбку на лице Робин, но затем уже более серьезно хмурит брови.
— Я единственная, кого ни разу не обнуляли, — Свенссон виновато отводит взгляд в сторону смотрового окна в палату Барнса, вызывая недоумение в глазах Стива. — Врачи надеялись, что экспериментальные медикаменты и без того отобьют у меня возможность помнить, но, на мое удивление, память была ясна, как день, — она горько улыбается. — Я помню каждого: родителей, школьных приятелей, дряную компанию и даже лица тех, кому не задумываясь пустила пулю в лоб. Но самое отвратительное то, что мне нравилось мое занятие; мне нравилось убивать, нравилось издеваться над людьми, прежде чем они отправятся на покой, а я заработаю еще один грех на свою душу, которая уже и так принадлежит аду.
Сердце Роджерса сжимается, словно он переживает все, что описывает Робин; словно чувствует ее боль в унисон с болью каждого из ее жертв.
— Я помню и Барнса в восемьдесят четвертом: все вышли тогда поглазеть на знаменитого Зимнего Солдата, которому не могли найти достойную замену уже несколько лет, — ее слова все глубже проникают в истерзанный глупыми мыслями мозг Стивена, отчего мужчине хочется кричать, да так громко, чтобы услышал каждый, кто все еще считает свои никчемные бытовые проблемы проблемами вовсе. — Как понимаешь, заменой стала я.
— Хватит, — Роджерс хватается руками за голову, сжимая виски ладонями, будто это поможет избавиться от навязчивых видений. — Я чувствую себя самым подлым и скверным человеком, потому что считал тебя...
Он не может подобрать слов, теряясь во всех прилагательных, которыми бы раньше с удовольствием описал Робин, но сейчас ему тошно от своих мыслей и даже тошно от самого себя: герой из пробирки, ложный эталон, провальный пример доблести — чьи еще надежды он не оправдает?
— Все в порядке, Стив, — девушка осторожно дотрагивается до его плеча, едва ощутимо надавливая большим пальцем на ключицу, а сам мужчина удивленно вскидывает брови: она назвала его по имени?
И они оба замолкают, когда чашки пустеют, а тяжелый рассказ заканчивается на достаточно трагической ноте. Роджерс поджимает губы, пытаясь найти подходящий тон, для дальнейшей беседы, но Робин начинает первой, полностью обескураживая Стива своими словами:
— Сегодня я ухожу, — после ее тяжелого вздоха стрелка на часах словно замирает. — Вы останетесь здесь на какое угодно время, я ни в коем случае вас не выгоняю, но самой мне придется уйти.
— Ничего не понимаю, — Стивен качает головой.
Свенссон тихо посмеивается.
— Послушай, теперь, когда у Барнса есть шанс начать новую жизнь, я не могу кому-то позволить забрать у него эту возможность, — девушка нерешительно прикладывает ладонь к щеке Стива, слегка похлопывая. — Просто будь рядом первое время, а дальше, я уверена, он справится сам.
— Почему ты так беспокоишься о нем?
— Ты ведь давно и сам понял.
Роджерс несколько раз кивает, едва изогнув губы в полуулыбке.
— Но сперва мне нужна твоя помощь, — Робин достает из кармана новый предоплаченный мобильный и протягивает Стивену. — Номер Старка, пожалуйста.
***
Кажется, майская погода должна кардинально отличаться от апрельской, но, видимо, Дания в этом году решила отказаться от солнца и теплых дней; очередной проливной дождь застает Роджерса по дороге из местного продуктового магазина, лишая возможности скрыться даже под раскидистой кроной одного из ряда вековых деревьев в университетском сквере. Несколько пакетов с едой наперевес с двумя пакетами, набитыми до отвала дисками, — чтобы вернуть приятеля в строй, Стив решает, что тот непременно обязан посмотреть все современные фильмы — едва помогают удерживать равновесие на скользкой плитке, которой выложена прямая тропинка до главного входа в здание. За несколько недель Барнс почти привык к излишней опеке Стивена, но в его голове все равно никак не укладывалось, что теперь он полностью свободен: даже ночные кошмары, к которым Баки так привязался за эти несколько лет, стали удивительной редкостью. Однако начало, на первый взгляд, безоблачной новой жизни омрачал лишь один факт: Робин была почти в тысяче километров от Дании, светя копной каштановых волос на всех фотографиях из местных газет. — Сколько еще ты собираешься мне врать? — Джеймс задает вопрос Роджерсу прямо в лоб, чтобы тот не смог отвертеться или пристыжено отвести взгляд. Стив не успевает поставить пакеты на пол в гостиной, как вдруг оказывается в подвешенном состоянии, старательно пытаясь нащупать ногами землю. Холодные пальцы бионической руки Барнса крепко держат ворот его клетчатой рубашки, а стеклянные глаза в панике бегают по удивленному лицу приятеля. — Я не врал тебе! — Ты сказал, что она уехала, чтобы скрыться от всех, но, вот же случай: вдруг ее имя мелькает на заголовках газет, где пишут о том, как она устроила теракт в Берлине, — Баки разжимает ладонь, отпуская Стивена из цепкой хватки, и пятится назад. — Она не так глупа, чтобы сначала месяц подчищать за собой хвосты, а потом резко объявиться, убив при этом — сколько? — он хватает газету и вновь бегает глазами по печатному тексту в колонке "Актуальное", — пятнадцать человек, да еще и засветиться на всех камерах около места взрыва. Роджерс лишь тяжело выдыхает, наклоняясь, чтобы достать продукты из пакетов, но испепеляющий взгляд рассерженного Барнса все еще изучает каждое его движение; спустя несколько минут, когда наступает короткое затишье перед настоящей бурей, Стивен более вальяжно расхаживает по кухне, по-хозяйски раскладывая еду по полкам в кухонных тумбах, совершенно не подозревая о продолжении начатой темы. — Она вернула свой цвет волос. — Я видел, ей идет, — необдуманно кидает в ответ Стив, но, опомнившись, едва слышно охает. — Видел? — Баки чувствует, как от слов друга неприятно тянет в груди, будто сердце, пропустив несколько ударов, болезненно сжимается, и тихим, словно не своим голосом продолжает: — Если ты сейчас снова мне соврешь, я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь. — Я вижу ее раз или два в неделю, — тон Роджерса звучит неуверенно, словно ему горько об этом говорить, хотя в какой-то степени так и есть: он, человек, который вовсе не создан для лжи, врал Барнсу уже месяц, полностью игнорируя совесть и неприятное чувство предательства. Джеймс грустно улыбается, тяжело выдыхая весь воздух из легких, и складывает руки за головой, сплетая пальцы обеих ладоней, путаясь в недавно остриженных волосах на затылке. Он хочет ответить что-то, но не может подобрать слов; он хочет развернуться и уйти куда-нибудь подальше от лживых обещаний Стивена, но лишь остается стоять на пороге в кухню, не имея возможности сдвинуться с места. Однако после минутного промедления, Барнс удивленно переводит взгляд на растерянного Стива, который ссутулившись стоит у раковины, опершись руками по обе ее стороны. — У вас что-то было, — тихо замечает Баки, своими доводами вгоняя Роджерса в краску, однако совершенно не от смущения, а от злости: что за абсурд? — Не говори глупостей! Я вижусь с ней исключительно, чтобы рассказывать о твоем состоянии и узнавать о том, как справляется она, поэтому свою беспричинную ревность, если можешь, держи при себе, ладно? Джеймс оборонительно вскидывает руки, все еще поражаясь внезапной вспыльчивости приятеля, а глазами внимательно изучает напряженное лицо Стива, пытаясь понять, что же все-таки его так задело. — То есть, ты плел мне какие-то байки целый месяц, врал напропалую, а сейчас сам вспыхиваешь от злости, словно все это делал я, — Баки пожимает плечами. — Прости, но со мной такие фокусы не прокатывают, ты должен был это запомнить. — Была все же какая-то прелесть в твоем неведении, — грубо кидает Роджерс, ощущая резкий прилив раздражения и минутной смелости, полностью обескураживая своей фразой Барнса. Джеймс выжидает некоторое время, чувствуя горечь на языке: желание сказать какую-нибудь колкость нарастает с умопомрачительной скоростью, но он держится, не собираясь опускаться до уровня Стива и разбрасываться бессмысленными оскорблениями. — Если вдруг возникнет тема, то обсудим позже, — Баки подходит к столу, протягивая бионическую руку к вазе с фруктами, — а сейчас скажи мне, где она, и я отстану.***
Преодолевать шесть лестничных пролетов вдвойне сложно, если весь месяц ты находился в четырех стенах, лишь иногда появляясь на улице, чтобы отдохнуть от назойливого Роджерса. Однако сейчас, когда до аудитории Свенссон остается всего несколько длинных коридоров, Стивен — последний человек, о котором хочет думать и беспокоиться Барнс; он слишком взволнован, чтобы дать здравую оценку своему состоянию, если вдруг Робин поинтересуется, как он себя чувствует, поэтому, подходя к нужной двери, Джеймс прокручивает в голове всего одну фразу. Но все путается, становится до ужаса сумбурным, когда Баки оказывается на пороге в аудиторию; девушка, стоя у широкого стола спиной к доске, бегло говорит на датском, немного смешно делая акцент на твердых звуках, словно пытаясь привнести в язык немного французской легкости. Ее голос звучит теперь иначе. Голос, который он готов узнавать из миллиона, который он слушал раньше сутки напролет, ощущая теплую ладонь на спине, ведь это была его Робин. Осталось ли хоть что-то из этих воспоминаний в реальности? Больше сомнений, чем уверенности. Барнс тихо прикрывает за собой дверь и садится на самые отдаленные места в аудитории, сложив руки на груди. Внимательный взгляд пытается сравнить девушку из воспоминаний и настоящую Свенссон, что невесомыми шагами медленно двигается в его сторону. — Ты ведь говоришь по-румынски? — она поправляет очки, от которых, вероятно, жутко слезятся глаза, и после положительного кивка Джеймса со слабой улыбкой добавляет: — Чудно, а то половина из этих недоумков знают и датский, и английский. — Делаешь вид, что ничего не произошло? — А разве что-то произошло? Барнс удивленно вскидывает брови, кусая щеку изнутри, и после недолгой паузы неуверенно бросает: — Почему ты ушла? — на его лице нет даже тени улыбки. — Ответь, почему ты ушла? — Я не хотела, чтобы сейчас... Мужчина не дает ей договорить, громко фыркая, словно она сказала что-то давно известное и до глупого очевидное, а лишь желчно бросает: — Я ведь говорю не про сейчас, Робин, я спрашиваю, почему ты оставила меня тогда, — его голос дрожит, — почему ты ушла в девяносто пятом? Ее дыхание замирает на вдохе, а сердце, пропустив несколько ударов, словно летит в бездонную пропасть. Он вспомнил. Возможно, не так, как все было на самом деле, но вспомнил, и от этого кровь на мгновение замедляет свой бег по венам, ком в горле не дает перевести дух, а неприятный холодок заставляет едва заметно поежиться. Робин чувствует дрожь, которая пробирает все тело до кончиков пальцев, и начинает прерывисто дышать: воспоминания о том, как она выцарапывала свое имя на его металлическом плече, делала мятный чай каждый вечер и помогала бриться по утрам, проделывают в груди еще большую дыру, которую, похоже, может закрыть только возвращение ее Баки. — Я не уходила, Барнс, — девушка качает головой, — скажу даже больше: на протяжении нескольких месяцев я каждый вечер заглядывала в отсек, где находилась твоя криокамера, и оставляла чашку с мятным чаем, потому что все еще надеялась, что после тех препаратов ты сможешь проснуться сам. Джеймс сжимает челюсти и, скрипя зубами, впивается ими в нижнюю губу. — Хочешь сказать, мне все это привиделось? — Хочу сказать, что тебе не стоило сюда приходить, — она нахально разворачивается и собирается уйти, но мужчина ловко успевает схватить ее за руку и вернуть на место. Несколько студентов с любопытством наблюдают за мелкой перепалкой со стороны, не представляя, что может последовать далее. Свенссон резким движением снимает очки в черной оправе, потирая пальцами переносицу, чтобы отогнать нежелательные слезы, а Барнс громким рыком выгоняет всех из аудитории, желая остаться наедине. — Не смей хватать меня за руки, — от ее ледяного тона, который эхом разносится по теперь пустой аудитории, звенит в ушах, — то что было в девяностых не дает тебе никаких привилегий, поэтому просто возвращайся в квартиру, выпей бутылку виски на пару с не пьянеющим Роджерсом, а завтра начни новую жизнь без меня и своего омерзительного прошлого, потому что мне осточертело быть где-то рядом, но все равно постоянно чувствовать себя лишней. Джеймс чувствует, как локоть Робин выскальзывает из его ладони, и уже сильнее сжимает пальцами мягкую кожу чуть ниже протеза. Девушка тяжело выдыхает, сперва отведя взгляд, но затем резким движением высвобождает свою руку и другой наносит удар прямиком в широкий подбородок Барнса, сразу ощущая жгучую боль костяшками пальцев. — Лучше бы ты не приходил, — ее голос дрожит и она из последних сил сопротивляется волне паники, за которой безусловно последуют слезы, однако ответный удар мужчины не заставляет себя ждать — и Свенссон, полностью опешив от его неожиданного выпада, медленно пятится назад. — Ты ведь знаешь, что мы на равных? — В этом и прелесть, — мужчина пожимает плечами, щупая нижнюю челюсть, которая теперь жутко саднит, а после делает еще один выпад и согнутой в локте рукой пытается сбить Робин с ног, однако она умело уворачивается, натыкаясь позвоночником на крышку стола, и широко распахивает глаза, чувствуя резкую боль в спине. Тряхнув головой, словно это поможет притупить болезненно ноющие ощущения, девушка, крепко вцепившись руками в край длинной парты, выбрасывает ноги вперед, чтобы, обхватив икрами шею Барнса, уложить его на лопатки позади себя, но тот ведет себя проворнее: подхватив за бедра, он усаживает девушку на плечи, а следом перекидывает через себя, едва придерживая ладонью в районе поясницы, чтобы немного смягчить падение на крышку стола. — Что за игра в поддавки? — удивленно шепчет Джеймс, разделяя слова глубокими вдохами из-за одышки. — Я не собиралась драться с тобой, Баки, — Робин медленно сползает со стола и, достав из-за спины пистолет, вытягивает руку перед собой, утыкаясь дулом прямо в широкий лоб мужчины. — Если ты не хочешь уходить, мне не сложно сделать это самой. Барнс возмущенно фыркает, отбрасывая оружие куда-то в сторону, лишь скрещивает ее руки и, осторожно повернув к себе спиной, крепко прижимает обмякшее тело к своей груди; девушка не выдерживает, тихо хрипит и разражается слезами, в порыве истерики судорожно дергая плечами. Истошный крик звучит почти неслышно, смешиваясь с негромким писком, который исходит прямо из груди, слегка посвистывая и скрипя. Робин ослабевшими руками отбивается от цепкой хватки Джеймса, но безрезультатно: он слишком сильно удерживает ее так запредельно близко, что, кажется, можно потерять голову, если только вообразить, что раньше так тесно друг к другу они были двадцать лет назад. — Теперь я узнаю ту, в которую влюбился в девяносто третьем, — внезапно говорит Барнс прямо на ухо Свенссон, ощущая, как ее сопротивление сводится к нулю, а громкие всхлипы утихают, сменяясь лишь тяжелым дыханием и неровным сердцебиением. — Девочка, льющая слезы, когда у нее что-то не выходит, вернулась? Робин быстро высвобождается из плена рук, пользуясь минутным промедлением Баки, и с гримасой негодования и полнейшего удивления смотрит на него, все еще утирая слезы со щек. — Чертов Барнс, лучше бы ты помолчал! — Иначе опять уложишь на лопатки, как несколько минут назад? — Именно так, — она победно фыркает, вызывая тихий смех у Барнса, который снова вовлекает ее в свои объятия, успокаивающе водя пальцами по спине, то поднимаясь до шеи, то вовсе опускаясь до едва выпирающего копчика. — Ты что-то сделала со своими протезами? — Как сказать, — Свенссон пожимает плечами, — стала относиться на процентов двадцать к разработкам Старка, — ее губы трогает легкая улыбка, которую сразу же перенимает Джеймс. Он не знает, что сейчас нужно говорить, и стоит ли вообще начинать тему с бессмысленных расспросов, поэтому покорно молчит, словно чувствуя, как неуютно Робин в его обществе спустя столько лет; ее глаза, все еще красные от слез, отрешенно смотрят куда-то в сторону, старательно избегая зрительного контакта с Барнсом, а мокрые ресницы, слипаясь в маленькие пучки, кажутся гуще и длиннее. После недолгого бездействия мужчина протягивает руку к ее лицу, осторожно проводя указательным пальцем по искусанной нижней губе, желая прикоснуться не только руками, но и вновь почувствовать их тепло на своих губах, однако девушка слегка отворачивается, горько улыбаясь. — Мне придется уехать подальше отсюда, — тихо шепчет Свенссон, но затем громче добавляет, слегка махнув рукой: — Я не устраивала теракт в Берлине, если вдруг тебя это волнует, но люди свято верят газетам и правительству, поэтому оставаться здесь и быть открытой мишенью — не лучший вариант для меня. — Я поеду с тобой куда угодно, только попроси, — он берет ее ладонь в свою, сплетая пальцы. — Ты ведь знаешь, что я нуждаюсь в тебе, черт! Робин качает головой, пытаясь отогнать глупые сомнения, а затем медленно разворачивается и широкими шагами двигается в сторону выхода, все еще чувствуя испепеляющий взгляд, которым провожает ее Джеймс. — Я вспомнил все, что связано с мятой, задолго до событий прошлого месяца, — бросает Барнс, медленно спускаясь вслед за ней, — и уверен, что смог бы вспомнить и тебя, потому что сейчас я понимаю, что все лучшие моменты моей чертовой жизни связаны с тобой, Свенссон! — тон больше похожий на крик отражается от стен гулким эхом. — Мне плевать, насколько сильно я изменился со времен сороковых — это до сих пор заботит только Роджерса — главное, я знаю, что именно с тобой я был тем Баки, которым хочу быть и впредь. Робин замирает на месте, вновь ощущая прилив паники, который вызывает лишь отвращение: показывать свои слабости для нее несвойственно, хотя сегодня она и так дала себе слабину, выставив слезы напоказ. Однако внутри что-то жалобно щемит сердце, отчего хочется снова оказаться в крепких объятиях Барнса и почувствовать себя наконец-то защищенной; тяжело вздохнув, она не колеблется ни секунды, со слабой улыбкой обращаясь к мужчине: — Собери по мелочи только самое необходимое — Мексика не любит туристов.
