Холод зовет по имени

      Занзас был доволен — все его догадки подтвердились, а доказательства, собранные за месяц приглядываний за Селестой, наконец, были подкреплены одним, самым важным. Мужчина усмехался своей гениальности — так легко спровоцировать девчонку на признание, не прилагая никаких усилий и обдумываний, а лишь сказав несколько колких фраз — это, определенно, успех. Занзас продолжал сидеть в кресле еще минут двадцать, строя догадки о том, как сейчас себя чувствует Селеста и через сколько времени в его кабинет вбежит сестра, рассказывающая о слезах девчонки. Но Елена не появилась ни через пол часа, ни через час, ни через три. На душе босса Варии стало как-то… пусто. Больше не хотелось выдернуть Селесту из постели, посылая в погреб за бутылкой виски определенного года, чтобы потом сказать, что ему она не нужна, не хотелось завалить её всей своей работой и уехать в бордель или спуститься в гостиную к орущим хранителям, или позаниматься в спортзале. Вообще ничего не хотелось делать. В его голове было абсолютно пусто — о чем теперь думать-то, если не доказывать самому себе, что он не безразличен глупой девчонке? Занзас чувствовал, как закипает — чертова Селеста была главным объектом его мыслей на протяжении месяца, что маячила под ногами, ела и работала с ним за одним столом, не сказав ни слова. Её присутствие создавало какой-то уют, приятное чувство, что он не один — конечно, мужчина ненавидел, когда кто-то нарушал его покой, но Селеста никогда не спрашивала разрешения и, обычно, занимала его кабинет первее, а он не выгонял её — делом ведь занята, пусть будет под боком.       Под боком! Занзас недовольно фыркнул. Сдалась она ему больно под своим боком. Просто приелась. Так сильно, что теперь его бесило её отсутствие, а не присутствие, но продолжалось это не долго — после совещания следующим утром, она вышла из кабинета самой первой и поспешила на завтрак. Мужчина даже не заметил, как пропали документы с его стола, пока он ковырялся в тарелке, ворча на Луссурию, «последний раз» напоминая, как он ненавидит омлеты. И как отчеты появились на том же месте, но с аккуратными подписями Селесты и исправленными недочетами после обеда, за которым он, кстати, её не видел, подсознательно отметив её отсутствие. Ему было наплевать на сказанные ею слова, а она, в свою очередь, всячески избегала босса, пропуская расписание приемов пищи, проводя весь день либо в зале, либо в своей комнате, либо прогуливаясь по огромной территории, а по утрам выходя из своей комнаты за полтора часа до пробуждения хранителей, отправляясь на долгую тренировку.       Занзас отвык от неё буквально за три дня, стоило ей просто перестать попадаться ему на глаза. Он перестал замечать её отсутствие, перестал думать о её наивных чувствах, забил свою голову новыми проблемами, занялся работой и налаживанием отношений с сестрой. Хотя, кто и с кем их налаживал на самом деле — было большим вопросом, ведь Занзас никак не шел на контакт. Елена не раз приносила кофе ему в кабинет, пыталась поговорить с ним, когда он, от скуки, спускался в гостиную по вечерам, но мужчина, как обычно, сухо отвечал на её вопросы, молча слушал её истории с прикрытыми глазами, словно телевизор на фоне. Но Эл не обижалась — Занзас всегда был таким. Завоевать его доверие было невероятно сложно, исключением являлась только Селеста — ей бы не хватило уверенности в себе и хитрости, чтобы предать Варию, она краснела при малейшем стрессе и совершенно не умела врать, так что босс с первых дней не видел в ней абсолютно никакой угрозы. Что не мог сказать про Елену — она всегда была одной из лучших, уступая лишь хранителям Занзаса по его прерогативе — он и Скуало не обучали её тому, с чем с легкостью мог справиться любой вариец, ради сохранения её девичьей психики, но это не значило, что она не потянула бы такой уровень профессионализма. Просто никому не хотелось подвергать ее опасности.       Первые сутки после выхода из пыточной были самыми тяжелыми — офицеры смели бросать презрительные взгляды, непонимающе шептались за спиной, но брюнетка не реагировала, сжимая кулаки и скрипя челюстями продолжая идти вперёд с высоко поднятой головой. Она подорвала доверие к себе собственными руками, и за это приходилось расплачиваться — слухи среди солдат распространялись со скоростью света, но реагировать на них, значит, опускаться на уровень жалких крыс, живущих сплетнями. Девушка слабо ухмылялась, сталкиваясь взглядом с кем-то из особо смелых, когда они вздрагивали и вставали в приветственную стойку — Занзас отпустил ее, браслет был скрыт под длинным рукавом рубашки, так что все интересующие вопросы — к боссу. Не факт, что, задав их, особо любопытный мусор выжил бы, поэтому, никто не рисковал. Через несколько часов обсуждений, солдаты успокоились. Что там происходит в их «верхушке» — дела самой «верхушки», они — лишь жалкий мусор, исполняющий приказы и охраняющий покой и жизни детей дона Тимотео. Девятый не знал, что происходит в Вонголе — чертов Мукуро догадался не травмировать психику старика.       «Какое, блять, великодушие, » — думала Элен, рассматривая свой браслет с мигающей лампочкой, сидя на перилах балкона гостиной, пока остальные хранители тухли на совещании. Иногда она слышала возгласы Скуало, доносившиеся из панорамного окна чуть в стороне от балкона, и мягко улыбалась. Все-таки, нет ничего лучше, чем твоя семья, любящие тебя люди, прощающие тебе все ошибки. Для чего еще нужна семья, если не для бескорыстной любви и поддержки? Все друзья, бывшие у Элен, разбежались кто — куда, когда она призналась, что является дочерью Дона Тимотео — кому, нафиг, надо связываться с сестрой ушедшего на дно пару лет назад Занзаса? В то время еще никто не понимал, насколько важна связь любой семьи с Вонголой, а тем более — с Варией. Елена никогда не была наивной дурочкой и научилась думать головой еще лет в шесть, когда Занзас впервые начал проявлять интерес к подрастающему ребенку, совершающему кучу ошибок — она не так бросала камни, не так ходила по узким бордюрам, не так смотрела на прислугу. Десятилетний Занзас видел в ней свою будущую копию, и два года, до конфликта с отцом, обучал её выживанию в жестоком мире. Конечно, парень знал, что станет Десятым боссом Вонголы во что бы то не стало, и готовил сестру именно к такой жизни — покушения посторонних семей, неприязнь из-за страха и уважения, много крови и боли. Елена с детства была такой — холодной, жестокой, бесчувственной, но только если того требовала ситуация. С семьей, с друзьями, в обществе — она искренне улыбалась тем, кому хотела, и не делала этого тем, кто ей не нравился, лишь иногда натягивая фальшивую улыбку, если вдруг предметом её неприязни был какой-нибудь важный босс. А в четырнадцать лет она впервые влюбилась — в мальчика-блондина, вечно ноющего учителю Скуало, что ему не терпится начать убивать и ходить на задания. Тогда Эл заинтересовалась и им, и этой неизвестной «темой» — мечник никогда не говорил, что ей придется посещать не только балы, отдуваясь и за себя, и за старшего брата, почему-то пропавшего шесть лет назад, ничего не сказав любимой сестренке, но и выполнять миссии. Примерно в то время ей открылась ужасная правда о колыбели, начало пробуждаться пламя Дождя, пошли первые истерики и период взросления — Бельфегор привлекал её все больше, а махание мечом становилось невероятно скучным.       — Отстань, девчонка! — блондин отмахивался от Елены, пытавшейся отдать ему документы, переданные Скуало, — У принца нет времени на тебя!       — Ты должен взять это! — повторяла брюнетка, следуя по пятам за парнем, уже запыхавшись. Длинные коридоры особняка никогда ей не нравились, особенно учитывая то, что потрошитель в них ориентировался, а она — нет. Да и, они, местами, были разрушены еще с тех времен, когда пропал её брат. Если бы он только знал, как тяжело приходилось его сестре, — Скуало…       — Отстань от меня! — Каваллини пищал от раздражения. Елена не давала ему покоя уже две недели, с того момента, как они с капитаном вернулись из отпуска. Вернее, мечник был на задании, а девчонка нежилась на пляже Средиземного моря.       — Какой ты тупой, Бельфегор, — не выдержала Элен и, остановившись, сжала бумаги. Принц развернулся, — Подавись.       Девушка бросила бумаги на пол и стремительным шагом направилась в противоположную сторону. Документы разлетелись по всему коридору, вздымая вверх под влиянием холодного февральского ветра, проникающего в особняк через разбитое окно. Принц непонимающе хмыкнул, когда под улетевшими бумагами показалась небольшая белая коробочка, перевязанная красной лентой. Бельфегор подумал, что в ней, наверняка, очередная шутка девушки — фонтан чернил, например, готовый брызнуть в лицо блондина, стоит ему поднять картонную крышку — такое происходило не один раз — но любопытство взяло верх над осторожностью. Парень медленно подошел к неизвестному объекту, не обращая внимание на летающие вокруг, возможно, важные, документы, и поднял коробочку. Он развязал ленточку и, отбросив её в сторону, осторожно поднял крышку. В нос ударил запах шоколадного пирожного с клубничным кремом и дольками ананаса — все, как он любит. Сегодня ведь 14 февраля! Сестра его босса оказала ему знак внимания, а он поступил с ней так грубо. От падения все пирожное развалилось, а крем размазался по стенкам коробочки, но, тем не менее, это был самый вкусный десерт в его жизни. В последний раз он ел любимые сладости около полугода назад — Вария осталась без босса шесть лет назад, и уже давно трещала по швам — Девятый, естественно, не доверял важные дела детям, возомнившим себя взрослыми, денег не хватало, миссий не было. Каждый день Скуало вспоминал Занзаса, обсуждая произошедшее с Луссурией, обдумывая варианты его спасения и катаясь по всей Италии, иногда вывозя малышку Элен за пределы старого особняка, в поисках ответов на свои вопросы и для выполнения подвернувшейся работы. Елена жила с отцом, приезжая в гости к Варии около четырех раз в неделю — сперва Тимотео категорически запрещал ей делать это, но, убедившись, что никто не собирается открывать его дочери ужасную правду, успокоился, приставив охрану к старому особняку, в котором и обосновались хранители. Меньше всего на свете он хотел, чтобы его дочь возненавидела своего брата, но, по итогу, вышло как раз таки наоборот.       Элен прогуливалась по коридорам, пытаясь в миллионный раз найти гостинную, в которой почти всегда находился Луссурия, чтобы поболтать с ним, и, наконец, попав в нужный коридор, радостно побежала к гостинной, но, услышав голос Скуало, доносившийся из приоткрытой двери, притормозила. Он несколько раз назвал имя её брата, которое в её присутствии никто не произносил уже несколько лет, не меньше. Девушка прислонилась к стене, вслушиваясь в разговор мечника с остальными, пытаясь понять, о каких кольцах они говорят и почему, черт возьми, собираются прикончить её отца?! Ярость накрывала с головой, но девушка держалась, сжимая кулаки, надеясь услышать новые подробности.       — Мы обязательно вытащим его, — еще никогда брюнетка не слышала, чтобы голос Скуало был настолько подавленным, — И надерем зад старикашке.       — Где мой брат? — девушка застыла в проеме, — Откуда вы его вытащите? Какому старикашке? Скуало? Что… Что происходит? Где Занзас?       Истерика подступала к горлу, вырываясь наружу, сдавливая грудь. В голове выстраивалась логическая цепочка, в которую совершенно не верилось. Елена не хотела слышать собственные мысли, хватаясь за голову: неужели её отец — предатель? Где он запер Занзаса? И за что? Ноги подкосились, брюнетка рухнула на руки Скуало. Хранители понимали, что скрываться больше нельзя, и шестнадцатилетней Элен пора узнать правду о своей семье. В тот день она не вернулась в особняк отца, в тот день началось пробуждение её пламени Дождя. С того дня, следующие два года девушка жила лишь тем, чтобы вытащить брата из льда, распорядилась построить новый особняк к его возвращению.       — Я хочу жить с Варией, босс, — девушка стояла перед отцом в форме, выдерживая на себе осуждающий взгляд Емицу и непонимающий — отца, — Если для тебя важна моя безопасность и комфортная жизнь — нам нужно построить новый особняк. Мы надеемся, что брат совсем скоро вернется со своей учебы.       Девушке было противно врать в глаза отцу, как и в принципе говорить с ним — как он посмел так жестоко поступить с Занзасом? За что? Елена даже слегка боялась собственного отца, но Тимотео лишь улыбнулся на её своеобразную просьбу. Так и быть — пока она верит в варийские сказки, пускай они живут хорошо. Особняк был возведен буквально за год, на пригорке, с которого открывался шикарный вид на всю округу. Девятый случайно заметил это место, когда рассматривал варианты земель, и сразу понял, что его дети должны жить здесь. Он прекрасно знал, что, рано или поздно, Занзаса освободят. И что будет тогда… Черт его знает. Но, пока Елена не до конца отвернулась от отца, ему хотелось побыть лучшей версией себя. Вероятность того, что его убьет собственный сын, как только проснется из колыбели, была слишком высока.       Спустя двое суток после освобождения Елены, она успела поговорить со всеми — никто не просил объяснений, полностью доверяя боссу и его решению, но один человек всячески избегал её и постоянно находил «очень важные» дела для его сестры, как только замечал Селесту рядом с брюнеткой. Девушка отнекивалась, пару раз даже ругалась на брата за то, что он ведет себя, как ребенок, но на расспросы Элен о его странном поведение отвечала кроткое — «Думаю, тебе стоит самой поговорить с ним». Можно подумать, она не пробовала. Конечно. Недопринц профессионально сумел улизнуть прямо из-под носа девушки, когда она, собрав гордость в кулак, решила поговорить с ним, подойдя первой, но, стоило отвлечься всего на две секунды — его и след простыл. Елена не хотела грузить подругу информацией о том, что Бельфегор игнорирует её уже два дня, а сестру дергает не просто так — он не хочет, чтобы они общались. Но втягивать в это Селесту не хотела ни одна из сторон. Она была единственным, что одновременно стояло между ними, избавляя обоих от неловкого молчания и икрящегося вокруг напряжения, и, наоборот, мешало — именно из-за неё они не могли остаться наедине. Но по-другому встретиться с Белом у Елены не получалось, поэтому, она использовала Селесту в качестве проводника. «С загробным миром, если этот еж не перестанет вести себя, как обиженная принцесса».       Селеста вышла из кабинета вместе с братом, что-то бурно обсуждая и тихо смеясь, поглядывая по сторонам, чтобы никто их не услышал — Елену чуть не затошнило от такой эдилии. «Два Урагана, а ведут себя, как наивное Солнце, » — но, с другой стороны, брюнетка была рада, что за пол года у них, наконец, наладились отношения. Девушка подошла к парочке со спины, пожелав доброго утра, бесцеремонно ворвавшись в их разговор и взяв подругу за ладонь. Сэл принялась хихикать, разъясняя девушке тему их увлекательной беседы, но она особо не вникала, слушая краем уха, следя за изменениями в выражении лица, вернее, его половины, Бельфегора. Он, прежде смотрящий на сестру, отвернулся в другую сторону. Уголки губ опустились, по всему его телу было заметно, как он напряжен или, даже, раздражен. Бел сжимал челюсти, стараясь держать себя в руках. Он прекрасно понимал, для чего Элен подошла на самом деле, и что они оба не хотят впутывать в это Селесту. Парень сжал ладонь сестры и ускорил шаг, потащив её за собой, на что получил недовольные вопли, на которые, естественно, не обращал никакого внимания.       — Бел, — Скуало все время шел сзади, наблюдая за прекрасными спинами хранителей и догадываясь, что происходит, — Нам с Селестой пора на тренировку.       Принц отпустил сестру, раздраженно шикавшую на него и растирающую тонкие пальчики, отходя к Скуало, и, через пол минуты, оказался наедине с девушкой. Елена стояла напротив него, терпеливо ожидая, пока он повернет голову в её сторону. Бельфегор понимал, что разговор неизбежен, потому как продолжаться это безобразие больше не может, но и что-то говорить предавшей его и всю семью девушке он не хотел. Элен молчала, выжидая, пока он в очередной раз сорвется с места и молча побежит по неожиданно появившимся делам, чтобы поймать его за руку — при тактильном контакте разговор идет намного проще, тем более, такой серьезный. Но принц стоял, хмурясь, забывая, где и с кем он находится, впадая в свои мысли. Он прекрасно помнил фотографии, на которых его. правильно. Она для него — никто. Целый месяц он не выпускал девушку из своих мыслей, спрашивал, как у нее дела — не часто, чтобы не надоедать, но и не редко, потому что скучал по её голосу, исходившему аромату мятных сигарет — он даже сам пробовал курить такие, чтобы их запах всегда был с ним, но ему совершенно не понравилось; на вкус и цвет, как говорится — по её лисьему взгляду, дерзким ответам и изящными движениями на тренировках. Конечно, она не знала, что он наблюдает за ней с балкона гостинной, с которого прекрасно просматривалась тренировочная площадка. Она тренировалась на ней даже зимой, в точности повторяя многие движения Скуало, сжимая в руках свой меч. Она всегда была снайпером, и обожала свою специальность, но Дождь внутри нее требовал характерного для себя оружия. С помощью него она расслаблялась, очищая свои мысли и душу от всего, что их терзало, погружаясь в своеобразную медитацию. Девушка даже не представляла, насколько красивой она выглядела именно в это время в глазах принца — растрепанные черные локоны, собранные в высокий хвост, постоянно мешались, лезли в рот, прилипали к потной шее, колыхались от порывов еще весеннего, на тот момент — холодного, ветра. Бельфегор обожал её вьющиеся, мягкие волосы, от которых всегда пахло орхидеями. Как жаль, что её Дождь не смог смыть все плохие мысли и Мукуро Рокудо из её головы. Сейчас Бельфегор, смотря на её милое лицо, видел перед собой фотографии, на которых она держит за руку предателя, разбившего её сердце и планировавшего убить всю их семью. Белу было наплевать на свои чувства. Он думал о Вонголе, о Варии, о том, что они, все вместе, так тяжело поднимали с колен, вспоминал, сколько глоток пришлось перегрызть, чтобы сейчас иметь то, что они имеют.       — Чего ты хочешь от меня, мин кэра? — серьезный голос нарушил тишину. Настолько серьезным Елена никогда его не слышала. Принц всегда был веселым, немного странным местным психом, в принципе, как и вся Вария, но он особенно выделялся. По телу девушки прошлись мурашки — неужели произошедшее так сильно задело его?..       — Нам нужно поговорить, — брюнетка сделала шаг вперед, — Ты — единственный, кто все еще считает меня предателем. А если ты обижен на то, что я проигнорировала твои чувства и сбежала к Мукуро, то…       — Окажись на твоем месте я — ты бы меня прикончила, не раздумывая, Эл. Потому что мы — в мафии. А ты хотела уничтожить все то, что тебе даже не принадлежит, — девушка непонимающе изогнула бровь. Она явно не ожидала получить такую реакцию, — Ты не помнишь, как низко мы ползали, пока босс был в колыбели? — Бел слабо ухмыльнулся, вспоминая первые шесть лет жизни после конфликта с Девятым, — Конечно, ведь ты жила в доме отца. Конечно, ведь на время Битвы Колец тебя отправили во Францию. Конечно, ведь твой брат не брал тебя на наши первые миссии. Ты не представляешь, сколько семей нам пришлось вырезать, сколько женщин и детей, чтобы подняться на этот уровень, чтобы иметь то, что есть у нас сейчас. У меня тоже есть чувства, Елена. Я дорожу тем, что создавал сам, — он подошел к нахмуренной девушке вплотную, посмотрел в её сожалеющие глаза и произнес ей в губы, — Из-за тебя, Елена, пострадала моя сестра. Её могли убить. И босс, и твой ублюдочный дружок. Так вали к нему, нахрена ты вернулась?       Девушка хлопала ресницами, не зная, что ответить, и как вообще реагировать на происходящее. Она попыталась возразить, но ком в горле не позволил этого сделать. Из груди вырвался сдавленный вздох, и не один, в носу защипало. Эл поняла, почему Бельфегор не хотел говорить с ней, и что творилось в его душе. В его, казалось, одной из самых черных душ всей сраной Варии, бушевала самая настоящая боль. Девушка положила руку на грудь парня, хмурясь, приоткрыв рот, пытаясь сказать хоть что-нибудь в свое жалкое оправдание, но не могла подобрать ни слова. Он был прав. Варии пришлось пережить многое, и от этого «многого» Занзас всегда излишне опекал младшую сестру. Она даже не представляла, что, иногда, вечно улыбающемуся принцу могут сниться плачь детей, которых он хладнокровно вырезал, и невинные люди, у которых он забрал жизни. Бельфегор всегда был излишне кровожаден, умолял старшего Скуало взять его с собой на важные миссии, еще до возвращения Занзаса, чтобы показать себя. И Скуало соглашался. Ведь ему не приходилось даже пальцами шевелить — мальчишка всегда с легкостью справлялся с целыми кланами, за что, в последствии, и получил «звание» принца-потрошителя. Но даже у такого психа, как он, были чертовы чувства, и если на свою неразделенную любовь он мог закрыть глаза, то, представляя, с каким крахом могла пасть его семья, раздражался, чувствуя свою беспомощность. Елена знала больше, чем кто-либо другой, даже чем босс. Информации, которую она просто знает, просто помнит — хватило бы, чтобы застать Варию врасплох.       — Не могу поверить, что ты думала об этом, — Бельфегор положил свою руку поверх ладони девушки, сжимающей его футболку, — Теперь мне нужно время, чтобы остыть.       Он язвил, но не от чувства мести, а потому что был крайне расстроен. Он не хотел потерять Елену, не хотел потерять сестру, не хотел потерять даже вечно орущего и заставляющего его шевелиться Скуало, не хотел лишаться совместных завтраков, вкусного кофе, летающих по всей столовой предметов. Он дорожил своей семьей, дорожил тем, что лепил собственными руками, хоть никогда и не показывал этого, выражая полное безразличие к каждому хранителю, но переживал, стиснув зубы и сжав кулаки, когда капитана проглотила акула во время Битвы Дождя. Он ненавидел смеющегося в тот момент босса, не понимая, как он может так относиться к человеку, пытавшемуся спасти его, ищущему способы помочь, тянущему на себе прогнившую изнутри Варию, вернее, то, что от неё осталось. Бельфегору было намного проще надевать маску, чем впускать кого-то в свой внутренний мир, но, начиная лет с шестнадцати, он тихо мечтал о том, что его поймут, примут и будут любить таким, какой он есть. Со временем маска приросла к лицу, став неотъемлемой частью его жизни, им самим. Он убедил себя в том, о чем думал его образ, сам стал своим образом.       Принц отошёл от девушки, сунув руки в карманы брюк и опустив голову. Он не слышал, как она всхлипнула, не видел покатившихся из ее глаз слез, не почувствовал ничего, кроме разъедающей изнутри боли. Как он вообще позволил себе влюбиться? У него ведь была Эшли — милая девушка, не знающая ничего о мафии, хрупкая, словно хрусталь, скромная, с острыми скулами и яркими зелёными глазами. Она не нравилась ему даже в собственных воспоминаниях, зато как красиво выглядело ее личико, выражавшее ужас и непонимание, застывшее, стоило ее сердечку перестать биться. Стеклянные глаза смотрели на него, задавая немой вопрос — «За что?», но потрошителя это не волновало, и, уж тем более, не беспокоило. Она была отдушиной, расходным материалом. Бельфегору просто был нужен кто-то, кто поймёт его, обнимет перед сном и напоит вкусным какао. Кто-то, кому он мог открыться, кто мог его выслушать. И плечо невинной девушки было как раз кстати, пока босс не отдал Белу новый приказ, рассказав о предателе, ошивающемуся возле его сестры. Сперва блондин отнекивался, не желая марать руки, но его мнение никто не спрашивал.       — Ты — единственный, кто в курсе. Проболтаешься — пристрелю. Делай, что хочешь, но Эл должна быть под твоим присмотром. Скуало сразу выдал бы себя излишним беспокойством.       — Ши, и как же я должен следить за ней? Она — одиночка, никого к себе не подпускает, кроме Сэл и Лусса. Попроси кого-нибудь другого, босс.       — Притворись, что она тебе нравится. Используй свою сестру. Мне наплевать, как. Быть рядом с ней — твоя миссия.       — Она мне, скорее, глотку перегрызёт, чем позволит маячить перед глазами.       — Я все сказал. Сгинь.       День за днем, неделя за неделей, совместная командировка — и брюнетка плотно засела в голове принца. Она нравилась ему, когда им было лет по семнадцать — он уже и не помнил этот период своей жизни — и давно заснувшие чувства пробудились от спячки, стоило ему провести с ней в одной машине всего неделю. Остальные две — он просто любовался ею, не осознанно сбрасывая звонки от Эшли, злясь, когда Елена разговаривала с Мукуро, так лучезарно и искренне улыбаясь, смущаясь, прикусывая губу, забывая, что на соседнем пассажирском сидит её напарник. Если бы она только знала, как сильно он хотел вырвать телефон из её руки и выбросить его в окно. Если бы он сам знал, как сильно этого хочет.       Бельфегор отводил глаза, делая вид, будто все в порядке, открывал мемы в телефоне, лишь бы не думать о сидящей рядом брюнетке, приятно пахнувшей кофе, который, казалось, она пила каждый час, хотя в особняке всегда предпочитала зеленый чай. От нее пахло мятными сигаретами. Бел предпочитал клубничные. Он любил клубнику и все, во что её можно было добавить. Это напоминало ему о детстве — он каждый день, летом, собирал вкусные ягодки с грядки, соревнуясь с братом, после чего бежал в замок, рассыпав и смяв половину по дороге, хвастаясь матери, безразлично оглядывающей грязных мальчишек с ног до головы. Стирать их рубашонки — дело нянек, но молодую королеву всегда раздражали собственные дети, особенно, когда больше напоминали детей прислуги, нежели наследников престола. Она не любила их, считала лишним грузом, свалившимся на её плечи, но никогда и никому не говорила этого. И, конечно же, не показывала. А с рождением Селесты — её нелюбовь к детям возросла в несколько раз. Муж все время проводил со своими юными отпрысками, устраивал балы, демонстрируя всему миру свое счастье, присматривая невест — сыновьям, и жениха — дочери. Бельфегору никогда это не нравилось. В возрасте шести лет он начал задумываться, почему его мать никогда не прижимала его к груди также, как отец маленькую Сэл. Свое раннее детство он не помнил, и не был уверен, что его любили так же, как её. Конечно же, он ошибался. Почему мама никогда не целовала его теплый лобик перед сном, почему никогда не хвалила и никогда не ругала. К семи юный наследник научился распознавать ледяное безразличие в её глазах, начал ненавидеть отца за то, что тот, совершенно искренне, уже подумывает на счет дальнейшей жизни своих детей, и маленькую сестру король все чаще держал на руках, гулял с ней в саду, тихо называя маленькой наследницей. Как это — она и наследница? Белу казалось, что его брата и сестру любят больше, а когда он подслушал разговор отца о том, что ни в нем, ни в Расиеле нет «той самой искры», и что ни один из мальчиков не сможет сесть на трон — вышел из себя, возненавидев весь мир и свою семью.       Селеста была первой, кого он убил. Мальчик не проверял, перестало ли биться её маленькое сердечко, он хотел лишь убивать — снова и снова слышать крики боли, видеть, как угасает жизнь в глазах его семьи, попавшей под горячую руку прислуги и нянек. Его переполняла ненависть — хотелось кричать, но он лишь истерически смеялся. Разум затмило желание мести. Наверное, поэтому, из-за его невнимательности, и Селеста, и Расиель смогли выжить. Клубника была последним, что он с наслаждением съел в своем родном поместье, прежде чем покинул его навсегда, присоединившись к Варии.

Следующий день

      5:00. Будильник мерзким звуком раздался на всю комнату девушки, отталкиваясь от стен и предметов слабым эхом. Селеста соскочила с кровати, выключая надоедливую мелодию, надеясь, что спящие в соседних комнатах хранители ничего не услышали — паранойя не давала работать здравому смыслу, поэтому, девушка даже не подозревала, что, если она, порой, даже возгласы Скуало в комнате босса слышит достаточно приглушенно, то от её пищащего будильника уж точно никто не проснется. Селеста встала с мягкой постели, касаясь ступнями прохладного пола, и съежилась, подойдя к закрытому плотными шторами окну, выходящему на восточную сторону. Из него открывался невероятный вид на далекие огни еще дремлющего города, а из-за горизонта поднимались розоватые облака, вместе с первым заревом. Через пол часа будет совсем светло. Девушка быстро оказалась под теплым душем, больше не в силах выдерживать прохладу и сильную сонливость. Слегка влажные волосы — в высокий хвост, спортивные часы — на запястье левой руки, кофту, совершенно не согревающую, надетую, скорее, для вида — поверх короткого спортивного топика мятного цвета. Черные легенсы и белые кроссовки. Селеста вышла в коридор, осторожно прикрыв дверь, остановившись на несколько секунд, вслушиваясь в приглушенные храпы Леви и Скуало. Комната босса находилась чуть поодаль. Девушка никогда в ней не была, но примерно представляла, какие хоромы скрываются за массивной дверью. Воцарившая в особняке тишина безумно нравилась Селесте — она чувствовала себя невероятно комфортно, бродя по пустым коридорам и спускаясь по огромной главной лестнице, не боясь столкнуться с кем-нибудь. Да что уж врать, единственный, кого она не хотела видеть — был босс, мирно посапывающий в своей постели, поэтому, Селеста улыбалась самой себе, радуясь такому прекрасному утру. Три дня назад она проболталась о своих чувствах, и была очень рада тому, что Занзас все еще ни разу не сказал ей ни слова, словно не замечал её существования.       Сквозь листву деревьев просачивались первые лучи солнца, в далеке, над бассейном, поднялся слабый туман, охватывающий приличную территорию плиточных дорожек и приятного газона. Селеста прикрыла глаза и тяжело вздохнула, наслаждаясь лесным воздухом, шелестом деревьев и тихим собачьем лаем, доносившимся из псарни. Девушка обожала ранее утро, когда солнце только поднимается из-за горизонта — с пригорка, на котором был расположен особняк, за небольшим садом прекрасно просматривался бескрайний лес, несколько деревушек, расположенных на разных сторонах, и большой город, сияющий яркими огнями в ночное время. Бегать вокруг территории во время рассвета, когда все хранители сладко посапывают в своих постелях, так же, как и солдаты, кроме охраны по периметру, было самым настоящим удовольствием. Полное единение с природой, прохладным воздухом, бьющим в лицо, высушивающим глаза и губы, шелестом высоких деревьев. Несмотря на запреты Скуало не уходить дальше, чем на 100 метров от забора, иногда Селеста убегала вперёд по дороге, ведущей на трассу до города, каждый раз находя множество неизведанных тропинок. Девушка всегда брала с собой стилеты, подаренные братом, и чувствовала себя в мнимой безопасности.       Никто из хранителей не знал, чем она занимается в 5:30 утра, в какие глубины леса уходит, пока однажды, возвращающийся с миссии Леви не заметил мелькнувшую меж деревьев тень. Хранитель остановился, всматриваясь в чащу леса, и, заметив тропинку, вышел из машины. Мужчина был готов ко всему, поэтому сразу вооружился, подумывая, нужно ли вызывать подмогу и бить тревогу — в трёх километрах от поместья ошивается бог весть кто. Но следы, оставленные на лесной тропинке, принадлежали одному человеку. Маленькому человеку. Хранитель Грозы сперва подумал, что в лесу заблудился ребёнок, очень тупой ребёнок, решивший свернуть с широкой, явно — главной, дороги на узкую протоптанную много лет назад тропинку, ведущую к бывшим местам тренировок Скуало, где с ним мучались и Елена, и Бельфегор, когда были детьми, сидевшими у него на попечении. Но тропинок в лесу было много, и далеко не все из них вели к ничего не значащим полянкам с множеством заржавевших стилетов, рукояток мечей и прочего хлама. У Варии имеется несколько бункеров — заброшенных и действующих, и эта чертова тропа вела к одному из давно забытых, но, тем не менее, это настораживало. Следы были неглубокие и чуть больше ладони хранителя — явно ребёнок или подросток. Или тупая Селеста, решившая пробежаться по неизвестным тропинкам — Скуало не запрещал ей покидать территорию особняка, так как пробежки всегда проводились за воротами, вдоль высокого забора, по протоптанной тропе, но он даже не подумал, что девчонке взбредёт в голову не слушать его и уходить дальше, чем на сто метров от поместья. Безоружной, в своих чертовых наушниках — Скуало раскрошил в пальцах не одну пару, замечая девушку в них на пробежке — она мнимо чувствовала себя в безопасности, не рассматривая варианты того, что ее могут похитрить прямо под территорией — везде ведь охрана. «Зная твою любовь к попаданиям в неприятности, ты точно нарвёшься на какого-нибудь волка, который сожрет тебя, а ты даже вскрикнуть не успеешь», — каждый раз ругался мечник, утилизируя на глазах ученицы очередную пару дорогих наушников. В первый раз она кричала, почти плача, но, спустя семь практик такого метода воспитания — вообще не обращала никакого внимания на уничтожение 250€ — любящий брат все равно купит новые. Ему только в удовольствие бесить капитана, но после третьего раза, даже Бельфегор взялся за нравоучения, угрожая оторвать голову сестре, если она ещё хоть раз выйдет на пробежку с этой дрянью в ушах в полном одиночестве. «У нас война, дикий лес вокруг, а она музыку слушает» — возмущался принц, вручая младшей Каваллини новую пару, внутренне наслаждаясь ее наивной улыбкой. Он был рад, что может ее осчастливить хотя бы так, посредством денег — она была вторым по счету человеком, с которым он очень сильно желал наладить отношения, используя все возможные способы — подарки, разговоры, поддержку, заботу. В случае с сестрой — все отлично получалось, чего нельзя было сказать про Елену. Несомненно, ради неё он был готов преступить через свои принципы и гордость, но не через упрямство и детское нетерпение. Селеста постоянно стукала брата ложкой по лбу, когда он, угощая ее чем-то вкусным, начинал озвучивать свои планы на счёт ухаживаний за Еленой, на что принц недовольно шипел и, иногда, даже обижался, не понимая:       — Да что не так-то?!       — Ее месяц назад парень предал, а ты спрашиваешь, что не так?! — Селеста, хмурясь, но с безграничной добротой и радостью в глазах, колотила брата по всем открытым частям тела, к которым могла подобраться, пока он верещал и пытался перехватить ее руки. Как справляться с младшей сестрой, когда ты не можешь позволить себе её ударить (но при этом грозишься свернуть шею), а она беспощадно избивает тебя своими маленькими кулаками? Совсем не больно, конечно — её слабые удары не могли сравниться с теми же тренировками с капитаном, но, иногда, принц все же замечал небольшие синяки на своих рёбрах, когда выходил из душа и рассматривал свою бледную кожу в зеркале, висящем над раковиной.       В этот раз наушники Селеста не взяла, но, несмотря на это, все равно не услышала ни звук двигателя автомобиля в двадцати-тридцати метрах от себя, ни то, как захлопнулась дверь. Она наслаждалась пением просыпающихся птичек и прохладой, думая о чем-то своём. В это время Бел не издевался над ее мозгами и нервами, Скуало — над барабанными перепонками, а Луссурия — над вкусовыми рецепторами, постоянно умоляя ее попробовать его новый шедевр домашней кухни. Иногда, от скуки в выходной день, когда все остальные хранители разъезжались по заданиям, мамочка всея Варии устраивал сольное пиршество, пол дня что-то стряпая, пугая обитателей особняка подозрительными запахами очень знакомого яда, а остальное время бегая за теми, кому не повезло получить выходной в один день с ним. Луссурия готовил божественно, заваривал самый вкусный кофе и идеально крепкий чай, знал вкусовые предпочтения каждого члена семьи, но когда брался за кулинарные эксперименты — Вария тихо крестилась и старалась придумать себе «очень важные дела», чтобы Лусс, расчувствовавшись, не тревожил их лишний раз. Но у Селесты никогда не получалось скрыться — однажды, она осмелилась остаться в кабинете босса вместе с ним, надеясь, что это спасёт ее, но Луссурия влетел, буквально — влетел, сшибив дверь, с новой порцией странно пахнущего ужаса в блюдечке, вскоре оказавшегося у него на голове. Сентиментальный хранитель Солнца впадал в истерику, и Селесте приходилось уводить его обратно в кухонную обитель под раздражённый взгляд босса, только что метнувший блюдечко в хранителя, чуть не попав в вовремя пригнувшуюся, уже привыкшую, Селесту, с эмоциональным «Черта с два я буду это есть». Селеста не рискнула возражать, что хранитель принёс это на пробу им обоим, потому как была очень даже благодарна мужчине за такой жест доброты и спасения. Зато осмелилась бродить хрен знает где, никому не сказав, и совершенно не смотря по сторонам.       Леви осторожно следовал по следам на тропинке, сжимая искрящийся зонтик, готовый уничтожить любую цель, даже ребёнка, если он представляет опасность. Хранитель Грозы послал сигнал на телефон капитана о чужаке вблизи территории, и, казалось, за три километра от поместья услышал слабый отголосок крика, будившего всех солдат. Не то, чтобы Скуало хотел поднимать тревогу, но в шесть утра офицерам пора было просыпаться, несмотря на выходной. «Привози этот мусор в особняк, нехер шляться, где попало» — пришло кроткое сообщение на канал связи от босса. Мужчина нахмурился, вслушиваясь в окружающие его звуки, и, услышав хруст впереди, медленно направился к источнику, осторожно ступая на влажную лесную землю, вглядываясь в узкие пространства между частыми рядами деревьев, вслушиваясь в каждый слабый шелест листьев и хвои. Следы неожиданно прервались, но Леви не мог понять, куда свернул незнакомец, ведь вокруг не было других тропинок. Треск ветки за спиной, мужчина мгновенно развернулся, заряжая свое оружие, и замер, непонимающе уставившись на чертову ходячую проблему.       — Ой, а ты что тут делаешь? — пролепетала Селеста наивным голосом, наклонив голову на бок, и потянулась пальцем к направленному в её лицо кончику искрившегося зонта. Леви дернулся.       — Ты совсем дура? Оно тебя шибанет! — мужчина одернул оружие, убирая его за спину, свирепея с каждой секундой все сильнее, — Ты какого хрена тут шляешься?!       — Я на пробежке! — девушка развернулась и обиженно потопала в сторону главной дороги, но её грубо схватили за плечо, сильно сжав, — Что ты…       — Идиотка, — бурчал мужчина, таща за собой вечно спотыкающуюся о корни деревьев и недовольно верещавшую Селесту, — От тебя одна головная боль!       Хранитель буквально засунул Селесту в машину и даже хотел связать её чем-нибудь крепким, чтобы она не натворила какой-нибудь очередной херни, но не стал — все-таки наказывать её мог только босс, как он считал, а именно это, скорее всего, её и ожидало. Всю дорогу до особняка мужчина кричал о её полном отсутствии мозгов, а по приезде в поместье, сразу потащил в кабинет босса, не слушая возмущенные возгласы о том, что ей больно, что у неё сегодня выходной, что она — взрослый человек, и так далее, но, наконец, поняв, куда её ведут — она резко замолчала, судорожно пытаясь вырваться. Она совсем забыла, что именно сегодня собрание было назначено на 6:30. На два часа раньше обычного. Fatality.       Селеста стояла перед столом, за котором собралась вся Вария, и не шевелилась, скрестив руки на груди, сжавшись от волнения и отвернувшись в сторону.       — Она шаталась по лесу в трех километрах от поместья, босс! — Леви повторял эту фразу уже раз пятый, постоянно тряся девушку за плечо.       Скуало был в бешенстве, но молчал, прожигая девушку суровым взглядом, Бельфегор не сводил глаз с сестры, уголки его губ были опущены, а Луссурия неодобрительно кивал головой, тихо охая. И это бесило! Черт возьми, как же они достали осматривать её с ног до головы, как же достали небрежные прикосновения Леви, будто она не человек, а потрепанная кукла!       — Не трогай меня своими осьминожьими щупальцами! — девушка вспыхнула, отойдя от хранителя. Бел тихо шикнул. Он даже удивился — её отчитывают, а она продолжает дерзить, — Какое вам дело вообще? В гости — нельзя, в город — нельзя, я хранитель, а не пленница, хватит держать меня в клетке, надоели! И вообще, я…       — Заткнись, — воздух, казалось, заискрился от напряжения. Девушка замерла, повернув голову на босса. Он сидел, облокотившись о стол согнутыми локтями и уперевшись лбом в ладони, — Исчезните.       Хранители молча встали со своих мест и направились к выходу. Селеста хотела слиться с ними и покинуть страшный кабинет, но Скуало остановил её, одарив презрительным взглядом, намекая, что от него она тоже получит сильнейших… Неважно. Каждый понимал, что босс приказал свалить всем, кроме неё, и тихо надеялся, что сегодня не придется собирать её прах с ковра.       — Да что не так-то? Я — взрослый человек, — в горле встал ком, но тихим голоском она все же смогла вымолвить эти фразы, когда в коридоре, за закрытой дверью, послышались удаляющиеся шаги, а напряженное молчание становилось невыносимым.       Занзас перестал растирать виски большими пальцами и слегка поднял голову, уперевшись скрещенными пальцами в переносицу. Селеста вздрогнула, встретившись с его полным ярости взглядом, желая самоуничтожиться, и прикусила губу, осознавая, что снова нарушила приказ. Ну не могла она держать язык за зубами, пока босс не смотрел на неё так, будто сейчас прикончит, и глазом не поведет.       — «Взрослый» человек, вечно попадающий во всякое дерьмо, — прорычал мужчина, — Ты понятия не имеешь, какие мрази могут находиться за нашим забором, и спокойно разгуливаешь по лесу в одиночестве? Хочешь, чтобы тебя похитили?       — Но я же не далеко! — Занзас встал с кресла, прикрыв глаза и тяжело вздохнув. Он что-то достал из верхнего ящика стола и, обойдя его, встал напротив девушки, оперевшись о гладкую поверхность мебели и скрестив руки на груди.       — Ты пискнуть не успеешь, прежде, чем в тебя выстрелят дротиком со снотворным.       — Я и сама могу справиться!       Занзас прикрыл глаза, сжав рукоять пистолета под пиджаком, сдерживая себя, чтобы не прикончить эту идиотку.       — Ты. Без оружия. С опытными людьми, — мужчина ухмыльнулся и, сделав пару шагов, в мгновение оказался перед девушкой, наклонившись к её лицу, — Может, ты специально ищешь проблемы, чтобы я тебя из них вытаскивал?       Селеста замерла. Первые несколько секунд она завороженно смотрела в глаза босса, ощущая кожей щек его горячее дыхание и приоткрыв рот. Из груди вырвался сдавленный удивленный вздох. Мозг отключился, сердце колотилось в бешеном ритме. Он снова был слишком близко. По полу оголенному телу пробежалась волна мурашек. Она вздрогнула, сжав кулаки. Взгляд Занзаса непроизвольно скользнул вниз, на приоткрытые алые губы, тонкую шею, дрожащие плечи и часто поднимающуюся из-за сбившегося дыхания грудь, после чего снова вернулся к её глазам. Селеста, наконец, начала осознавать его слова, вызывающие у нее несказанное раздражение — как она и думала, он начал издеваться над её чувствами. Она нахмурилась и сжала челюсти, сделав несколько шагов назад, но Занзас перехватил её запястье, потянув на себя, не отрывая взгляд от её то удивленных, то раздраженных, то полных страха глаз.       Что-то было не так: каждый раз, стоило ему подойти к ней — в голове проносились слова о её чувствах, не дающие мужчине покоя. Ну, не его же это проблема, что она влюбилась? Но ему было как-то… жалко её. Она не должна губить свои отношения с тем же Скуало. Хоть кто-то в этом особняке заслуживает испытывать хотя бы малую радость. Смотря на отношения Бельфегора и своей сестры, он понимал, что даже здесь — провал. Сперва она отталкивала недопринца, но, после произошедшего, он вдруг вспомнил о своей королевской гордости. Занзас не понимал, что Бельфегор чувствовал на самом деле, он привык, что всё всегда оказывается у его ног, стоит лишь щелкнуть пальцами, просто бросить взгляд в нужную сторону или на нужный объект. «Объект.» Мужчина слабо ухмыльнулся, смотря в глаза Селесты и видя в ней именно это. Самая обычная жертва, попавшая в его лапы, вот только он не желал получить её, не хотел. Он никогда не смог бы ответить на её чувства тем же, или, хотя бы, чем-то отдаленно напоминающим любовь, и это укоризненно звучало в его собственных мыслях. Он и слова такого не знал, но четко понимал, что Селеста не должна страдать. Она — не очередная шлюха из борделя, и заслуживает шанса на лучшую жизнь, так же, как и Скуало. Да плевать, с кем, лишь бы её наивные чувства к самому ужасному человеку на свете прошли как можно скорее. Стоило только мелькнуть этой мысли, и идеальный план мгновенно созрел в его голове.       — Ты — самый никчемный мусор из всех, что я знаю, — зарычал Занзас сквозь сжатые челюсти и поднял её запястье на уровень груди. Застежка черного браслета щелкнула, красная лампочка замигала, — Только попробуй выйти за территорию поместья.       — Какого хрена?! — сорвалось с губ повышенным тоном. Селеста отскочила от мужчины, поздно сообразив, что и кому она сказала, но, благодаря бешеному адреналину, сумела увернуться, вернее, упасть на пол и перекатиться в сторону, от направленного в неё пламени. Стена с грохотом разрушилась, кабинет заволокло бетонной пылью. Селеста закрыла глаза рукой, пытаясь подняться и судорожно кашляя, но с первой задачей ей благодушно помогли — Занзас сжал её волосы, потянув наверх.       — Не забывай свое место, ничтожество, — девушка замолкла. Даже пищать от боли ей не хотелось из-за разливающейся в груди обиды. Но она, прекрасно понимая, что босс — прав, больше не сказала ни слова.       Селеста вышла в коридор сквозь дымку пыли как ни в чем не бывало, кусая губу, стараясь не поддаться эмоциям, тем более на глазах прибежавших на шум хранителей. Она была цела — и это главное, а к постоянным разрушениям все давным-давно привыкли. Вот только сама девушка совершенно не ожидала такого — чертов босс пустил в неё свое пламя, намереваясь убить. Она поистине была ничтожеством, путающейся под ногами проблемой, приносящей одну головную боль и являющейся единственной пробоиной в крепчайшем устрое Вонголы, представляющей из себя слабое место в спине Варии. Селеста махнула Скуало, что она в порядке, и, на вялых от пессимистических мыслей ногах, пошла в свою комнату. Мечник решил, что его злость и желание наорать пока что подождут, прекрасно видя её подавленное настроение. Она не появилась ни на завтраке, ни на обеде, нигде, чтобы не встречаться с Занзасом — ей в принципе-то не особо хотелось с ним видеться после своих необдуманно брошенных слов пару дней назад, а из-за его попытки прикончить её — она и вовсе потеряла остатки наивной радости. Её босс знает, что она его любит, и умудряется издеваться над её чувствами. Бинго! Девушка не выходила из своей комнаты, не желая ни с кем разговаривать — к тому же, Элен целыми днями читала книжки в саду за тренировочной площадкой, а половина Варии разъехалась по заданиям. Элен… Девушка взглянула на руку, на запястье которой красовался, так же, как когда-то огромный синяк от пальцев Занзаса, черный браслет с мигающим датчиком. В Варии — две девушки, и обе носят на себе парализующий яд, навязанный их боссом.       — Это было глупо, — Дождь осмотрел дыру, — Напугал Сэл и опять разрушил стену. Врой, на кой хер?       — У меня свои методы воспитания, — брюнет сел в кресло и закинул ноги на стол.       — Ты ведь знаешь, что она могла не увернуться, — Скуало прошел через груду обломков стены, чтобы взять папку с миссией на сегодня.       — Я не такой идиот, как ты думаешь, мусор, — Занзас приоткрыл один глаз, раздражаясь, — Я изначально пустил пламя в сторону.       Скуало недовольно фыркнул, прекрасно понимая, что босс говорит правду. Он бы не смог спонтанно решить прикончить ненавистную девчонку, мечник видел это по его глазам. Даже чертов босс привык к ней за пол года. Но только ли привык?       — Затащи её уже в постель, — бросил Занзас, когда капитан, поведав ему о делах Варии, уходил, — Заебал облизываться.       — Врой? — мечник изогнул бровь, — Мы обсуждали это.       — Твой мусор мне не сдался, — мужчина скатился в кресле, устраиваясь по-удобнее, — У меня полно своих шлюх, это тебе нужна… — он запнулся.       — Любовь? — Скуало слабо усмехнулся, проходя дальше, — Не тупи, чертов дегенерат. Я тебе все сказал.       В спину Дождя полетел степлер, но он успел скрыться за стеной, оставив Занзаса наедине со своим раздражением. Три спокойных дня, проведенных без присутствия Селесты в его жизни, закончились, и лишь напоминали о себе слабым облегчением в груди, вот только он даже был немного рад, обдумывая своей новый план — она снова вернулась в его голову, но на этот раз он думал совершенно о другом.

Прошлый вечер

      Бельфегор упал на диванчик в гостинной, даже не пытаясь сделать вид, будто все хорошо — его терзали сомнения и закипающая злость. Луссурия отложил свой журнальчик и вышел, вернувшись через пару минут с теплым какао. Не то, чтобы принц хотел рассказывать ему о своих чувствах — он даже не помнил, как дошел до этой комнаты, и не понимал, почему пришел именно в неё. Ему нужно было выговориться, получить совет, как бы он не отнекивался, строя из себя сильного бесчувственного мальчика. Подсознание само построило маршрут до двустворчатой двери, не спрашивая хозяина, нужно ли ему это на самом деле, не желая отвлекать его от воспоминаний о детстве. Луссурия сел напротив, положив подбородок на ладони, уперевшись локтями в коленки — его уши и сердце всегда были открыты для проблем других. Такое уж оно, Солнце. Но принц не собирался начинать изливать душу. Настолько паршиво он не чувствовал себя никогда. Парень пил предложенный какао, курил клубничные сигареты, стряхивая пепел на пол, но Луссурия даже не пытался предотвратить это. Он никогда не видел вечно язвительно улыбающегося парня — таким: подавленный, словно мертвый, необыкновенно задумчивый. Сперва мужчина даже растерялся, не зная, как себя вести — с девочками все было предельно просто, они просто плакали, если хотели, кричали, если хотели, но практически никогда не молчали. Элен любила крушить все, что попадется под руку, Селеста с психу разбила ни одну вазу, украшавшую гостинную, пуляясь ими в стены, словно стилетами брата. Бельфегор никогда не показывал свои эмоции: обычно он ши-шикал, рассказывая мамочке, как прошел его увлекательный день, заполненный такими важными королевскими делами, показывал свой ежедневник, в котором все было расписано по времени. Луссурия укоризненно смотрел на хранителя, утверждая, что «НичегоНеДелать», чем были исписаны все строчки — ничуть не дело, но принц, язвительно улыбаясь, восседал на диване, закинув ногу на ногу и раскинув руки по его спинке. А сейчас он молчал, глядя в потолок, выкуривая не третью, и даже не пятую сигарету за прошедшие пол часа. Хранитель Солнца догадывался, что произошло, нет, он точно знал, был уверен на сто процентов, и единственное, что мог сделать — лишь посочувствовать.       — Так и знал, что босс не даст тебе отпуск! Он в последнее время та-а-кой бука, — пролепетал Луссурия, тяжело вздохнув.       — Какой… — Бел, на самом деле, совсем забыл про то, что хотел попросить отпуск после месячной командировки, и уже пять дней, с того самого момента, как увидел фотографии, думал только о них. Он цокнул, потянувшись за пачкой сигарет, — Я еще не спрашивал.       — Тогда… — Луссурия ударил его по нежной королевской ручке, не позволяя выкурить все содержимое картонной упаковки за короткое время, — Я знал, что это произойдет, — Бел повернул голову в сторону мамочки, непонимающе хмыкнув, — Ну, вы же мои детки! Я все вижу!       — Боже, избавь меня от этого ужаса, — взмолился парень, положив голову на скрещенные сзади руки.       — Просто примерь на себя её чувства, — голос хранителя приобрел странную, несвойственную ему серьезность, — Поставь себя на её место. И ты все поймешь, — Бел хотел огрызнуться, но сдержал порыв ярости, осознав слова Луссурии, — Ей нужна твоя поддержка, а не ненависть, — мужчина улыбнулся. Теперь он хотя бы немного был похож на себя «обычного», — Тебя бы к ней не…       — Я сам разберусь, — бросил блондин, больше в силах выслушивать бесполезные советы, — Не надо лезть в мою жизнь.       Бельфегор вышел из гостинной, хлопнув дверью. В голове проносились воспоминания о детстве, о вечно что-то придумывающем отце, распланировавшем жизнь младшего сына еще до его рождения — с кем он будет учиться, с кем — дружить, на ком женится, с кем изменит. И хренов Луссурия указывал ему, что делать! Он ведь тоже человек. Тоже имеет сердце, пусть и залитое чужой кровью и подпитанное предсмертными криками его жертв; тоже имеет душу, хоть и безумно черную, грязную, местами отвратительную. Но даже он способен чувствовать. При чем, намного сильнее, чем кто-либо другой из окружающих его людей. Парень до последнего старался держать свою безразличную, веселую маску на лице, улыбаться в глаза хранителям, не психовать на разные мелочи.       Его сестра снова забыла про обед. Скуало снова отвесил подзатыльник за излишнюю грубость и разбрасывание едой на пару с Леви, Елена, сидевшая напротив, ни разу не подняла на него взгляд, Луссурия был сам не свой, ни разу не упрекнул шумящих хранителей за их отвратительное поведение, спокойно съел свою порцию и скрылся в коридоре. Все было не так. Он не привык чувствовать себя настолько паршиво, не привык не смотреть на Элен, не привык не сплетничать с сестрой, запершейся в своей комнате и избегающей любых разговоров со всеми. Остаток дня парень провел, как на иголках, вечно со всеми огрызаясь, не зная, чем себя занять и куда деться от пожирающих его сомнений.       Сомнений на счет слов Солнца Варии. А что, если действительно попробовать встать на сторону Елены? Бельфегор лежал в постели, заложив одну руку за голову, а во второй крутил стилет. А что, если бы они встречались целый год, или, может дольше? А что, если бы она позвала его с собой? А что, если бы в их отношениях на месте Мукуро — оказалась она? Принц усмехнулся мелькнувшей в голове мысли — он бы не оставил её. Пошел бы следом и в огонь, и в воду, и в чужую семью. Конечно, в итоге оба были бы мертвы — от рук босса или по исходу войны, зато как, черт возьми, красиво! Романтично, словно в тупых книжках, которые Скуало заставлял читать, когда Бел был совсем мальчишкой. Парень несколько часов ворочался в постели, не в силах заснуть, переворачивая свои мысли и восприятие этого мира, пересматривал свое мнение на счет той или иной ситуации, каждый раз приходя лишь к одному — он был бы рядом с ней. Если бы они были вместе даже жалкую неделю, да хоть несколько дней — если бы его чувства были взаимны, он бы не потерял тонкую ниточку, связывающую их сердца. Плевать на то, что он там «строил». Пора приступать к новому проекту, несущему в себе гораздо больший смысл для самого Бельфегора.       Семья на первом месте — установка, по которой в мафии живут все. Нарушишь правила — окажешься в могиле. Но никто ни разу не пробовал понять, каково это, когда твой любимый человек — по ту сторону лодки, а брат и все, кого ты любишь — вместе с тобой. Бельфегор шатался по коридорам особняка, заходил в давно забытые комнаты, пытался найти место, в котором ему было бы комфортно и не так паршиво, но абсолютно везде он чувствовал себя чужим, несмотря на то, что живет в этом особняке добрые пять лет и знает его лучше, чем кто-либо другой. Он не замечал попадающихся под ноги офицеров, думая лишь о том, насколько он, поистине, мерзок: осуждает человека за предательство, после чего полностью соглашается с его мнением, принимает его поступок и готов пойти по его следам. Он, наконец, осознал, насколько чувства могут затуманить разум, и на что способен человек ради своей любви. Бел хотел поделиться этим, но боялся озвучивать. Скуало, Леви, босс. Они бы не поддались искушению. Не поняли бы его так же, как он понял Елену. Они сильны духом, знают свое место, умеют расставлять приоритеты — в отличии от него. Принцу с каждой минутой становилось все противнее находиться в своем теле, дышать, мыслить. Он убедился в том, что не имеет абсолютно никакой силы воли, узнал, насколько он, на самом деле, слаб, и благодарил судьбу за то, что у Варии есть босс, который сможет избавиться от ничтожного мусора и защитить свою, их семью от любых вторжений, не поддавшись внутренним сомнениям. Наверное, круто, когда ты не чувствуешь абсолютно ничего и ни к кому — даже к собственной сестре. Хорошо, что при этом ты умен, и даешь время и себе, и подозреваемому предателю на то, чтобы подумать, объясниться, а не бьешь напролом.       Бельфегор чувствовал себя еще хуже, чем до того, как начал ставить себя на место любимой девушки. Во-первых, он теперь тоже — предатель. Косвенный, конечно, но, если бы встал вопрос — бежать с Элен прямо сейчас или остаться с семьей, он бы, скорее всего, выбрал первый вариант. Просто чтобы быть рядом и знать, что она в безопасности. Во-вторых — на место мыслей о её поступке пришли совершенно новые размышления, задевающие его чувства намного сильнее. Насколько сильно она влюблена в Мукуро, если смогла пойти на такое? И ведь это произошло совершенно недавно. Не лишний ли он на этой увлекательной вечеринке, в этой тонущей лодке? Сколько еще таких попыток будет совершено, сколько времени ему придется ждать, пока она начнет испытывать такое к нему? И… начнет ли вообще?       Бельфегор не заметил, как оказался в спальном крыле напротив двери в комнату снайпера. Чертово подсознание снова сыграло с ним самую злую шутку, приведя его к единственному понимающему человеку. Бел хотел так много сказать ей о своих чувствах, о том, что он понял её, задать несколько, да что там, миллион вопросов, просто поговорить с ней, «случайно» коснуться её руки, подойти так близко, чтобы услышать стук её сердца, ощутить щекотку, вызванную кончиками её мягких волос, посмотреть в её бездонные темно-карие глаза, в которых он тонул каждый чертов раз, стоило столкнуться с ними. Взъерошенная челка мешала, лезла в глаза, нос, принося неприятные ощущения и закрывая обзор, иногда не позволяя разглядеть прекрасное милое личико брюнетки. Он любил. И очень хотел быть любимым. С раннего детства чувство собственной ненужности оставалось вместе с ним в виде огромного шрама в области груди, каждый раз напоминая, что не будет он счастлив. Не получит сказку на ночь от матери, не услышит от отца заветное «мой маленький наследник», не почувствует, как младшая сестра бесщадно дергает его за волосы, притягивая к своим детским губам для нежного поцелуя. Она всегда любила старшего брата, но он не замечал этого, постоянно отмахиваясь от надоедливого ребенка, а после новости о том, что она — наследница, вообще возненавидел её. Но не сейчас. Парень развернулся на 180 градусов и сделал шаг вперед, отходя от двери в комнату Елены, сунув руки в карманы, остановившись. Селеста ведь тоже могла понять его. С криками, сомнениями, но… А может, и нет. Он не знал, любила ли она когда-нибудь кого-нибудь. Не знал, были ли у неё отношения, и есть ли они сейчас — в голове мелькнули воспоминания о её танце с Хаято на Новогоднем балу. Он не знал совершенно ничего о том, что творится внутри неё, в её совершенно не отвратительной душе, чистой, словно слеза младенца. Пока что. А может, и нет! Он не знал. Ничего не знал, и это пугало, одновременно раздражая. Все пол года он только и делал, что обсуждал с ней планы по завоеванию сердца Элен, ни разу не спросив, как развиваются её отношения с капитаном, хотя прекрасно видел его взгляды, направленные на неё, её смущения, наивную радость в глазах. В сердце екнуло. Подсознание шепнуло лишь одно слово, заставившее принца почувствовать себя еще более мерзким, отвратительным и недостойным ни сестры, ни Елены — «Эгоист.» Бел понятия не имел, сколько времени стоял посреди коридора, забыв, что хотел пойти к Селесте, упасть на её плечо и рассказать о своих думах за прошедший день, но не смог этого сделать из-за… стыда? За спиной послышался щелок. Тяжелая дверь открылась, в нос ударил запах мятных сигарет.       — Ты топчешься здесь уже десять минут, — Елена стояла в проеме, смотря на принца с долей иронии, — Что хотел?       — Ничего, — бросил он, не поворачиваясь. Он не хотел видеть её глаза, милое лицо, не хотел говорить с ней. Парень двинулся вперед, но рукав его пиджака перехватили.       — Давай поговорим, Бел? — Элен слегка потянула его на себя, намекая на то, чтобы он развернулся, но блондин не поддавался, — Пожалуйста.       Никогда и ни о чем она его не просила. Сестра босса Варии всегда была немного грубой, сдержанной, подстать своей семье и роду деятельности. Очень редко Бельфегор видел искренний блеск в её глазах, в частности, когда она разговаривала с Мукуро по телефону. В груди все сжалось от вновь нахлынувших неприятных чувств — зачем она зовет его, зачем пытается наладить отношения, если её сердце принадлежит другому? Но принадлежит ли? Он ведь совсем ничего не знает. Парень снова задумался и не понял, как на автомате вошел в комнату брюнетки вслед за ней. Она села на кровать, Бел же остался стоять у двери, не зная, что ему говорить и делать. Никогда прежде он не был так растерян.       — Слушай, я понимаю, что тебе сложно это понять, но…       — Я понимаю, — горько усмехнулся блондин, облокотившись на дверь спиной и запрокинув голову назад, ударившись с глухим стуком, вдыхая аромат мятных сигарет, зеленого чая и цветов, стоявших на столе, на полу, по всей комнате, — Я поступил бы так же, будь ты на месте вонгольского Тумана.       Элен непонимающе изогнула бровь и приоткрыла рот, тяжело вздохнув. Бельфегор шокировал ее своей реакцией второй раз за день — сперва он говорит о чувствах к своей семье, а теперь утверждает, что понял ее? Что поступил бы так же?       Первая мелькнувшая в голове мысль — а можно ли ему доверять после таких слов? Брюнетка хмурилась, хлопая ресницами, смотря в пол, обдумывая происходящее. Вторая мысль — «Будь я на месте Мукуро?». Пазл начал собираться воедино. Одно не могло существовать без другого — ни за что на свете Бельфегор не пошёл бы за кем-то другим. Девушка сжалась, наблюдая за каждым движением закурившего принца. Он ходил по комнате с поднятой со стола пепельницей в руках, душа Елену приторным ароматом клубники. Она ненавидела ее еще с той самой поездки с потрошителем на миссию во Францию — его сигаретами пропахли вся ее одежда и машина, кажется, слабый аромат летней ягоды все ещё не выветрился из ее памяти. Но сейчас этот вкус, оседающий на приоткрытых губах, казался ей самым лучшим из всего, что она чувствовала в своей жизни. Ей никогда не нравилась клубника и ее вкус. Брюнетка с доброй грустью вспомнила, как подарила пирожное с клубничным кремом Бельфегору, на 14 февраля в свои шестнадцать лет, как он отверг ее, как, спустя три года, она отвергла его. Девушка улыбнулась своим воспоминаниям — чертов замкнутый круг. Спустя еще три года, она снова отвергает его, а по прошествии двух месяцев, они вновь меняются местами. И когда уже найдётся эта точка преткновения? Елена знала, что чувства Бельфегора не угасли, несмотря на все, что произошло — он сам пришёл к ее комнате, но не находил сил, или желания, чтобы постучаться и войти внутрь. Даже если бы он не выполнил первое действие, она бы не обиделась, по крайней мере, сейчас. На сердце весь день скреблись кошки, не давая спокойно работать, кушать, дышать, нависая томным грузом над ее головой. Девушку тянуло к Бельфегору, отрицать это было бессмысленно, но она невероятно боялась снова обжечься, снова испытать незаслуженную боль, снова впустить кого-то в своё сердце и случайно, неосознанно сделать его центром своей жизни. Она — хранитель Варии, сестра Занзаса Скайрини, и она мало в чем отстаёт от своей семьи, но ее профессионализм не тушит ее девичьи чувства. Нельзя стать такой же хладнокровной и безразличной, как ее брат, просто начав убивать людей, особенно, когда ты — девушка, носитель пламени Дождя, и по своей натуре нежная итальянка. Елена не знала ничего о своей родной, биологической семье, и не особо хотела, поэтому равняться ей было не на кого. В двадцать лет хочется быть любимой, и с Мукуро она чувствовала себя именно такой, не понимая, где иллюзия, а где — правда. Любил ли он ее, или просто развлекался? Думать об этом не хотелось. Сердце постепенно залечивало раны, восстанавливало прежнюю чувствительность, хотя, Елена прекрасно понимала, что «прежней» не станет уже никогда.       — Ты когда-нибудь любил? — неожиданно спросила брюнетка, поднимая глаза на сидящего в кресле принца, — Так, чтобы по-настоящему. До бабочек в животе, до безумия, до затуманенного разума?       — Нет, — голос сухой, прокуренный. Бельфегор не выпускал пачку сигарет из рук на протяжении всего дня, — Ты ведь знаешь. Мы много лет живем под одной крышей.       — А Эшли? У вас ведь были отношения.       — Мне хотелось... — он замялся. Незачем Елене знать о его мягкой, нежной натуре, — Хотелось трахаться, вот и все.       — Мукуро был мои первым, — брюнетка закурила, встав с кровати. Теперь по комнате блуждала она, иногда бросая кроткие фразы, медленно повествуя принцу историю ее жизни, именно жизни, а не безвольного существования, берущей истоки примерно 2 года назад, — Ты не поверишь, но я очень сентиментальна, — девушка усмехнулась, смахнув накатившие на глаза слёзы, — Я думала, что все по-настоящему. Он был так убедителен в своих чувствах.       Девушка неловко смеялась, скрывая слёзы, чувствуя себя счастливой впервые за несколько месяцев, несмотря на довольно тяжелый рассказ о своих первых отношениях. Бельфегор молча слушал Елену, прекрасно понимая, что ей нужно просто выговориться. Она хотела сделать это именно с ним: выплакаться в его плечо, потому что, казалось, никто из парней не может понять ее так трепетно и искренне, как он. Ее не раздражало его, словно безразличное, молчание, она знала, что он внимательно слушает, обдумывает ее слова, делает для самого себя какие-то выводы. Девушка расхаживала по комнате ещё в течение нескольких часов — оба совершенно не следили за временем — наслаждаясь своим монологом и запахом клубники, смешанного с мятой — невероятный вкус, безумно нравящийся ей, дурманящий голову, почему-то отдающий тёплом в груди. Что, блин, делал чертов Бельфегор с ее чувствами, с ее негативом, скопившимся внутри? Ураган — уничтожение. Даже молча; он умудрялся помогать просто свои присутствием, избавляя девушку от отвратительной тоски в душе, от скребущихся кошек на сердце. Он молчал, но она чувствовала его нежность, его понимание, поддержку. Она чувствовала, что это — точно не ничтожная иллюзия. На глаза вновь накатились слёзы, которые Элен смахивала с лучезарной улыбкой.       — Я пошёл бы за тобой, — Бел встал с кресла и подошёл к девушке, после того, как она закончила свой рассказ, — Представляешь, как красиво мы бы умерли от руки босса? — он усмехнулся, внутренне радуясь прекрасной улыбке брюнетки, украсившей ее милое лицо с покрасневшими глазами, — Рука об руку, — он взял ее нежную ладонь в свою руку, сплетаясь пальцами, не сводя глаз с ее карих очей, — По одну сторону тонущей лодки, — из груди девушки вырвался сдавленный вздох, в носу защипало, но она сладко улыбнулась, чувствуя, как горячие слёзы обжигают ее щеки, стекая тонкими струйками, — Я понимаю твои чувства. Поймёшь ли ты мои?       Его губы мягко накрыли губы брюнетки, не требуя продолжения, лишь осторожно коснувшись. Даже сейчас принц не переступал через очень тонкую грань, что было невероятно важно для Елены. Она не была для него «расходным материалом». Он прекрасно доказал это своими действиями, через нежные прикосновения и этот мягкий, почти невесомый поцелуй. Его челка приятно щекотала ее щеки и носик, горячее дыхание обжигало губы. Бабочки в животе. Невероятный поток приятного, сладостного покалывания, от которого хотелось самой вспорхнуть вверх, словно прекрасное насекомое, но сжимать мягкую ладонь принца было куда приятнее, как и слабо касаться его тонких, сухих губ.       — Прости меня, — вырвалось из ее груди слегка дрожащим голосом. Элен положила вторую руку на плечо парня, чувствуя, что ее ноги предательски подкашиваются от наслаждения и эмоциональной измотанность — она весь день была, как на иголках, думая, придумывая различные варианты этого разговора.       — Пора спать, — Бельфегор подхватил девушку на руки, видя по ее глазами, что ещё чуть-чуть — и она точно потеряет сознание от переизбытка различных чувств. Он заботливо уложил ее в кровать, благо, она была в пижаме, когда он пришёл, и, накрыв ее хрупкие плечи тёплым одеялом, вышел из комнаты, не желая мешать.       Даже сейчас он все сделал идеально — не докучал расспросами, лишними прикосновениями, соблюдал ту самую грань. Даже Мукуро это не удавалось. Бельфегор прекрасно чувствовал все ее предпочтения, подсознательно знал, когда, что и как нужно сделать, чтобы мин кэра осталась довольна. Девушка стремительно проваливалась в сон, не имея сил на раздумья о произошедшем, но чувствуя себя невероятно счастливой, наполненной сладостным тёплом в груди, избавившейся от всех терзающих ее сомнений. Никогда она не чувствовала такого приятного облегчения.