Холод зовет по имени

      Лужи крови. Повсюду чертова кровь, и все кажется таким большим, словно увеличилось в размерах в несколько раз. Или сам человек стал значительно меньше, вернее, еще не успел вырасти — мальчик шел по пустому коридору, осматривая знакомые картины, вазы с цветами, намного выше, чем он сам, ступая на тянущийся за ним ручей крови, бесконечно льющийся с окровавленного стилета, казавшегося таким большим в детской ручке. Из двери приоткрытой комнаты, в коридор просачивался слабый свет. Послышались первые приглушенные разговоры, знакомые, совершенно чужие, но родные по крови голоса, сквозь которые юный принц прекрасно слышал отстукивание своих ботиночек по деревянному полу, противные звуки срывающихся со стилетов капелек алой крови его младшей сестренки, уже давно покинувшей этот бренный мир. Она не сможет стать наследником, приемником, не встанет у него на пути, если её не будет существовать. Мать что-то грубо объясняла отцу про свои несчастия, скуку и обвиняя его в отсутствии внимания и чрезмерном времяпровождении с детьми, бродя по комнате со скрещенными на груди руками, не обращая внимание на вошедшего сына, рука которого была спрятана за спиной, но на белоснежной рубашке красовались крупные багровые пятнышки. Впервые в жизни Бельфегор видел мать такой — легкий испуг в глазах, какое-то слабое, несвойственное беспокойство, но осознал он это лишь спустя несколько лет, набравшись опыта, вспоминая события ночи, когда его жизнь перевернулась. Молодая женщина с каштановыми волосами упала на колени перед сыном, в очередной раз оповестив его о том, какой он неаккуратный оболтус, что пора бы заканчивать играть в игры с не менее разумным братом и задуматься о будущем. Взмах лезвия.       — Очнулся? — Елена заполняла отчет, расположившись на постели принца.       Бельфегор промолчал. Последние воспоминания неприятно смешивались со сном, из которого он не до конца успел выйти, по телу разливалось веселое, казалось, шипучее пламя. Голова заболела от непонимания ситуации, в которой он оказался — Рокудо, мать, Девятый, подвал, энергия Луссурии.       — Фу, меня лечил гомик? — сорвалось с губ недовольным возгласом.       — Ты был полумертвый, когда мы вышли из бункера, — Элен подошла к постели с кучей бумаг в руках, впоследствии оказавшихся на груди парня, — Это все, что я нашла, пока ждала Лусса.       — Что с Девятым? — отчетливо вспомнилась истерика брюнетки в машине, все произошедшее за последний день, да и вообще цель их прибытия в Норвегию, — Босс вышел на связь?       — Папа в порядке, — девушка легла на мягкую кровать, слабо обняв принца, — Мой тупой брат не удосужился предупредить, что он, пока что, живет у Вонголы. Как ты?       — Щекотно, — пламя Солнца разливалось в теле блондина. Он слабо обнял девушку, чувствуя какую-то неловкость, слабую обиду, трепетавшую в груди, но не пог понять, чем вызваны эти глупые, непонятные ощущения, — Мы избавились от капитана?       Елена подняла голову, одарив принца осуждающим взглядом, пока не поняла, что его вопрос был задан без намека на шутку. Девушка поморщилась.       — Ты не помнишь, как отключился?       — Смутно, — в сознании мелькали непонятные картинки, чья-то спина в черной футболке, знакомый смех, обжигающее тепло в районе предплечья, но Бел никак не мог уловить связь между запутанным видеорядом, списывая все на отвратительный сон и последствия лечения Луссурии, — Похоже, мне приснился твой бывший, ши.       Девушка дернулась, прикусив губу, очень сильно сомневаясь, что Бельфегору нужно открывать правду о произошедшем. Она помнила его реакцию, его предложение остаться с врагом, но совершенно не понимала, почему он так разозлился. Он ведь понимал, почему она не стала убивать его? И почему он не убил их обоих?       — Надеюсь, это был не эротический сон, — принц недовольно фыркнул. «Нужно срочно перевести тему. Шокировать, чтобы его мысли переключились на что-то другое», — В общем, что мы имеем. Не волнуйся, но твоя сестра и мой братец уже пять часов не выходят на связь, так же, как и Скуало, — «Паршивцы, покалечу обоих, когда вернутся. Затрахали со своими суперважными секретами, » — В лабораториях Масстерони разрабатывал какое-то химическое оружие, в бумагах написано, что оно должно давать контроль над сознанием, — «Как символично, что именно Мукуро заправлял этой операцией», — Эта хрень сильно давит на психику. Давила бы, если бы тупые ублюдки провели хоть один удачный опыт.       — Ну и скукотень, — Бельфегор завел руки за болевшую голову, ощущая нарастающее напряжение, но стараясь не подавать виду.       Елена кусала губу, хмурилась, морщилась, а её пальцы слегка дрожали. Сестра босса точно что-то скрывала, но почему? «Почему?» — эхом отдало в голове, от чего парень неестественно вздрогнул. В груди, на мгновение, отдало тупой болью, а в висках застучало в разы сильнее, чем прежде, но на удивленный взгляд Элен, принц лишь слабо кивнул головой, натянув неискреннюю улыбку. Странное воспоминание, больше похожее на сон, всплыло перед глазами — смутный, сквозь сильную пелену в глазах, удаляющийся силуэт, тихий, еле различимый характерный смех. Это точно был не сон, но какого хрена происходит — Бельфегор, пока что, не понимал. И что так нелепо скрывает его напарница — тоже.       Несколько часов были проведены в непонятном для обоих, но видимом для остальных, напряжении. Бельфегор знал, что Елена что-то скрывает, Елена не знала, стоит ли рассказывать принцу о произошедшем, и что вообще за хрень произошла с его памятью. Он ведь обязательно все вспомнит, а она окажется виноватой, потому что утаила такую важную часть их миссии.       Мукуро — капитан. Капитан, с которым Элен хотела поговорить последние несколько недель, лишь потому что её крайне интересовал внутренний мир человека, которого она, казалось, знает, как облупленного: все его мысли, слабости, отношение к тому или иному вопросу, они были вместе долгое время, а сейчас оказалось, что она совершенно ничего не знает о парне, которого впустила в свою жизнь, свое сердце, свою дорогую семью. «Это какой-то кошмар наяву» — мелькало в голове каждые две минуты. Сначала — глупейшая ошибка, проявление чувств и обозначение своей слабости посреди улицы и сотни незнакомцев, терзания на счет бессмысленности отношений с Бельфегором, а потом чертов Мукуро, во взгляде которого Елена не увидела того парня, в которого была влюблена. Он был даже не тем, кто врал ей последние два месяца их отношений, не тем, кто предал её. Перед сестрой босса Варии стоял совершенно другой человек, нежели тот, кем казался все четыре года — для Вонголы, для Варии, для собственной семьи, если его друзей из Кокуё можно было так назвать.       Да, определенно можно. Ведь, от части, ради них Мукуро пошел на сделку с австралийским псом. Дать своим близким все, о чем они молча мечтают, вывезти их из заброшенного кинотеатра, увидеть искренние улыбки на их губах — Мукуро не знал, что хочет этого, но его душа жила мыслями о таком будущем. Ему было скучно. Некуда деть себя и свою силу, не над кем издеваться и смеяться, не с кого получать эмоции, которых требовало мафиозное, жестокое нутро, и предложение Андреа очень заинтересовало его. Он продумывал свои действия на множество шагов вперед, всегда имел пути отхода или дополнительные планы на случай, если что-то пойдет не так. Этот человек был крайне страшен, жил желанием мести, но это мерзкое чувство позволяло ему испытывать и весь спектр других — он любил чистой, горячей любовью, дорожил своей семьей и своими людьми. Мукуро видел в нем что-то особенное, хорошее, несмотря на явные психические отклонения в голове босса мафиозной семьи: Андреа убивал людей с невероятной жестокостью, наслаждался криками, ломая своим жертвам кости, смеялся от вселенского удовольствия, а в зеленых глазах мелькал отвратительный блеск. Но это не отталкивало. Он был силен и страшен, и, первое время, Рокудо наслаждался вместе с ним, зная, что за этим боссом — будущее, пока в один момент, смакуя сладкий коньяк, наблюдая, как австралиец с заливным смехом, смешавшимся с отчаянным криком какой-то девушки, сжигает кожу на её сломанном предплечье, стакан в руке Рокудо не дрогнул, как и что-то глубоко внутри, скрытое за маской безразличия и жестокости. В душе мелькнул слабый страх, пробудивший жалость, легкое сожаление и сочувствие. Девчонка лишь косвенно упоминалась в сотрудничестве с Вонголой — поздоровалась с Савадой, когда он покупал у нее мороженное, или что-то типа того, — черт возьми, это было написано в её опухших, наполненных ужасом, глазах. Она понятия не имела, кто такой Вария, кто такой Вонгола, но Андреа было насрать, над кем издеваться, в чьих криках растворяться, на ком проводить испытания своего непонятно кольца, назначение которого Мукуро так и не понял.       Андреа не обладал пламенем Неба, и парень это прекрасно чувствовал, но чертов псих использовал небесное оружие, так же как и пламя других атрибутов — Тумана, Облака, Дождя и Солнца. Его жена обладала Грозой, и в их странном союзе не хватало лишь Урагана — возможно, именно это и не позволяло боссу Масстерони использовать то кольцо. Тайна, с которой Рокудо непременно хотел разобраться, но его целью по-прежнему оставалось уничтожении мафии.       Иллюзионист ненавидел Занзаса. Знал, как он относится к тем, кто его обожает, кто ему верен, кто ждал его восемь лет, к собственной сестре, готовой загубить свою жизнь ради этого эгоистичного ублюдка. Он ненавидел его за полное бесчувствие и жестокость, наслышавшись о его хладнокровии. Босс Варии, конечно, должен быть именно таким, нагоняющим страх одним своим именем, но кто сказал, что Мукуро это волнует? Он оценивал каждого члена Вонголы, как человека, а не как полезное звено в мерзкой мафиозной цепочке, и Занзас занимал первое место среди людей, недостойных ни жизни, ни той любви, которую ему давали его люди. Подчиненные. Никто больше, чем обыкновенные пешки под его ногами. Но эта девчонка, которую пытал Андреа… Нет, скорее, он просто развлекался, с хищным взглядом рассматривая её переломанное тело, вернее, то, что от него осталось спустя несколько часов откровенных издевок. Пальцы сжимали стакан, слегка дрожа от внутреннего напряжения.       Та девчонка, только попавшая в Варию. Он даже имени её не помнил, но прекрасно осознавал, что, если она не сдохла от рук Занзаса за прошедшие пол года, то точно окажется втянутой в эту войну. Да и не мог он её убить. Рокудо видел, как в её лбу зажглось пламя, вернее, как Занзас дал ей свое пламя. Он вытащил её, чтобы не подрывать свой авторитет, это логично — ни один босс не позволит трогать члена своей семьи, это чертова омерта, но то, что он «зажег» её, взял на руки, а не заставил идти на своих двоих — совершенное безрассудство. И Мукуро был причастен к её похищению, но совершенно точно знал, что ей не известно ровным счетом ничего, кроме какой-нибудь неважной хрени, и если она начнет болтать об этом — взбесит солдат Масстерони, поэтому он наложил печать на её сознание. Ведь исход — смерть. Неоправданная, бесполезная. Такая же, как только что — девушка просто косвенно упоминалась в каком-то отчете, и поплатилась своей жизнью за то, что улыбнулась Саваде, задела плечом Хаято или ехала в одном вагоне метро с Ямамото. Совершенный абсурд. Почему из-за Занзаса страдают абсолютно невинные, ни к чему непричастные люди?       Первые сомнения начали посещать голову иллюзиониста, когда Андреа отправил его, как самое доверенное лицо, в Норвегию, для контроля разработки какой-то чуши. Они уже давно не говорили на тему уничтожения Варии, и это немного настораживало, а жалость к неоправданным жертвам во время испытаний в лаборатории — лишь нарастала. Жалость. Какое непривычное чувство для такого человека, как Рокудо. Но, тем не менее, она присутствовала. Да и ублюдок Занзас, честно говоря, совершенно перестал казаться таким уродом, каким отпечатался в голове парня. Он просто убивал, выполняя приказ или по своей прихоти, убивал — не мучая, не оставляя шансов, не калеча судьбы людей, не оставляя их инвалидами после своих развлечений. Он был похож на Андреа, но являлся его полной противоположностью. И Мукуро было крайне занятно узнавать новые подробности жизни босса Варии — о том, с кем он спал во Франции, кого убил перед этим, как убил и за что. Все его жертвы, в последнее время, были солдатами Андреа, что и не удивительно — их истребляли, словно муравьев, просто за то, что они выбрали не ту сторону, приехали не в ту страну и пошли не за тем человеком. Но они — виноваты сами. Вот только приписать эту фразу к искалеченным или убитым невинным людям — Мукуро не мог, потому что их вина была лишь в том, что они появились на этот свет. Но разве это — вина?       А за тем ли человеком пошел сам Рокудо? Правильно ли он поступает, трахая жену своего псевдо-босса, следуя его косвенным приказам-просьбам, при этом нося на пальце кольцо Вонголы? Правильно ли он поступил, обрекая свою бывшую на смерть от рук собственного брата?       На самом деле — да. В этой ситуации — без сомнений. Лучше получить пулю в лоб и мгновенно попрощаться с жизнью, чем провести последние часы в немыслимых пытках под радостный, словно детский, смех Андреа. Она в любом случае — умрет. Масстерони — псих, и Занзасу с ним — не справиться. А зная Занзаса — его первостепенная цель, это защита семейного авторитета и своего эго, так что он не будет думать о сохранении жизней отца и сестры — он попытается устранить проблему, рубанув с плеч её голову, не зная о бесконечных лазейках австралийского пса.       Его же тактика — уничтожить морально. Физическая смерть — не наказание, а самая настоящая милостыня, особенно для босса Варии. Уничтожить его душу, разбить на мелкие кусочки, так, что никогда уже не восстановить, не заглушить алкоголем — вот это месть. Плевать, если Андреа погибнет. За собой он унесет все, что дорого его врагу, если вообще дорого. Это уже не важно. Главное, что запасных планов — минимум четыре, и Мукуро о них не знает, но они обязательно будут исполнены даже в случае смерти босса Масстерони.       Может, еще не поздно избежать всего этого дерьма? Может, достаточно жертв? Занзас, определенно, не заслуживал жизни, но что плохого сделали люди, которые страдают от его гнева и в принципе от того, что имеют какую-то связь с ним? Все чаще в груди Рокудо возникало желание вернуться в особняк Варии, посмотреть за жизнью его обитателей, узнать чуть больше о человеке, которого он ненавидел, но он отмахивался от собственных мыслей, не имея в планах отречение от давней цели. Впервые его угрозы перешли к действиям, и этот шанс нельзя было упускать. Жертвы были, есть и будут всегда, где-то больше, где-то меньше, это не повод оставлять свои желания и возвращаться в семью, которую он предал. Но, в итоге, интерес взял свое. Мукуро знал об утечке информации, о нападении на лабораторию, но не стал оповещать об этом, с легким трепетом ожидая встречи с Занзасом. Он сам не понял, как проникся симпатией к боссу Варии, неосознанно сравнив его со своим союзником. Но то, что вместо сына Девятого Вонголы явилась его дочь — слегка удивило иллюзиониста. И, несомненно, расстроило. Он ведь сделал все для того, чтобы она была мертва, в чем проблема? И этот чертов Бельфегор, пораженный ядом, но все равно пытавшийся защитить её — да что вообще происходит в Варии? Все решили обзавестись чувствами, чтобы добавить в голову Рокудо новую порцию сомнений на счет их незаслуженных, бесполезных жизней? Интересно. Однотипные будни подходят к концу, пришла пора влезть в души хранителей Варии.       А в их душах творился самый настоящий хаос. Бесконечные терзания, мысли, конфликты, осуждения себя, своих чувств и поступков — каждый был переполнен этим дерьмом. Каждый, кроме беззаботного Луссурии, тупицы-Леви и бесчувственного Мармона, постоянно находился в состоянии внутренней войны, вот только воевали все по-разному и с разными врагами. Непонятно, как эти внутренние противники стали опаснее, чем люди из чужих семей с оружием в руках.       Бельфегор прекрасно видел внутреннюю борьбу Елены, но не понимал, что за демоны терзают её мысли. Упускал ниточки, зацепки, которые могли бы привести его к воспоминаниям, постоянно думая о нахмуренном, задумчивом личике Элен. Что-то было не так. Он чувствовал напряжение, ощущал на себе её сожалеющий взгляд, а в голове без конца проносился отголосок ненавистного смеха. Сомнение в самом себе дало первый росток в его душе еще пару часов назад, когда, после поцелуя, девушку словно подменили — она отталкивала принца, смотрела на него с легким отвращением, вела себя грубее, чем обычно, позволяла себе бросать различные колкости в его сторону. А он лишь неловко улыбался, не понимая, что произошло и почему её настроение так резко переменилось, став полной противоположностью того, что было с утра. Он не вдавался в подробности насущных дел, не видел измученный, озадаченный взгляд Скуало, не замечал хмурую, знающую намного больше, чем он сам, сестру. Миллион ошибок, совершенных за последнее время, начали пробивать его перенасыщенный чувствами барьер в собственном сознании, впуская все больше негативных ноток, о которых принц, до этого момента, задумывался лишь косвенно.       Елена вела себя странно, он чувствовал себя странно, надписи её красивым почерком в готовом отчете, который, кстати, девушка не дала прочитать, но любопытный Бельфегор нарушил её наказ не прикасаться к папке, — тоже были странными. Селеста и босс не выходят на связь, у Скуало — суперсекретная миссия, имя капитана никоим образом не фигурирует в документе Елены, но зато четко был обозначен факт его «побега». Дословно — «Капитану, возглавлявшему работу всей лаборатории, следившему за разработками химического оружия, удалось скрыться». Каким, интересно, образом, Бельфегор позволил какому-то недоноску уйти у него из-под носа? Да и с чего ради хранитель Варии потерял сознание и был ранен настолько, что пришлось вызванивать Луссурию, на такой элементарной миссии? Все ведь шло прекрасно — Минк не оставлял касатке Елены ни одной жертвы, соревнуясь, раздражая, весело шикая, подобно хозяину, занимающемуся тем же: стилеты поражали цель намного быстрее, чем пули, вылетающие из пистолета брюнетки. Борьба и соперничество переросли бы в драку, если бы на пути напарников не встретилась развилка. Через пять минут они вновь встретились в главном коридоре минус-четвертого этажа, заключив, что все особо смелые ученые и солдаты были уничтожены. Косатка становится голубым пламенем, чуть более светлым, мягким, нежели чем у Скуало; Минк повторяет действие напарницы, возвращаясь в коробочку, а потом… А что потом?       — Лапуличка, ну ты чего такое делаешь! — завопил Луссурия, подскочив к принцу, — Совсем, как ребеночек!       Мужчина принялся растирать пятно от соуса на кофте Бельфегора, что-то расстроенно восклицая, привлекая к своей персоне внимание всех присутствующих в дорогом ресторане при отеле. Парень завопил от неожиданности, когда понял, что происходит, дернул рукой, пытаясь оттолкнуть хранителя, представляя, как сие выглядит со стороны, задел бокал, от чего тот полетел вниз, облив обоих.       — Бел! Тебе стоит отправиться в угол! — продолжал верещать Луссурия, теперь уже тщетно пытаясь оттереть апельсиновый сок со своей белоснежной рубашки. Со стороны послышались тихие насмешки.       — Нефиг ко мне лезть! — принц потянул на себя бордовую салфетку, очень поздно сообразив, что это была скатерть.       В висках стучало еще несколько минут, после воспитательного подзатыльника. Ранее бледная кожа на щеках покрылась слабым румянцем от раздражения (стыда, но принц этого никогда не признает) — Солнце Варии снова включило мамочку, как когда-то в детстве, пол ресторана залилось тихим смехом, ставшим весьма громким при слиянии в один, отдающий эхом, гул. Принц потянулся за стилетами, за что получил по мягкой ладошке и укоризненный взгляд хранителя в свою сторону. Даже через солнцезащитные очки просачивалось материнско-отцовское раздражение.       — Нам придется снова ждать свой завтрак! — Луссурия потянул «ребенка» за запястье, потому как находиться у перевернутого столика совершенно не хотелось, — Весь измарался, какой ты несносный!       — Прекрати меня отчитывать! — завопил в ответ крупногабаритный ребенок-переросток, вырвав свою руку из хвата хранителя, и, усевшись за столик в противоположном углу ресторана, заказал все тот же апельсиновый сок, картошку фри, которой измазался пять минут назад, салат и пончик с клубничной глазурью.       Луссурия подошел сам через несколько минут, пролепетав извинения, но Бельфегор лишь отвернулся, принялся разглядывать обалдеть какую интересную стену, изучая её безвкусный плоский рельеф бирюзового цвета. Хранитель сел напротив, пообещав заплатить за завтрак и купить молочный коктейль, после чего парень повернул голову в его сторону, но руки, скрещенные на груди, оставил в прежнем положении.       — Бел-тян, ну давай помиримся! — Луссурия протянул мизинчик в белой перчатке, на что блондин недовольно хмыкнул.       — Как мило! — послышалось со стороны на родном итальянском языке. Голос звучал, словно приговор, — Я хочу прогуляться, и, раз уж Сэл нет…       — Есть новости? — Бельфегор перебил Елену, примкнув к стакану, уставившись на девушку с особенным беспокойством.       — Нет, — девушка замялась, — Вернее, есть, но…       — Что случилось? — Луссурия расстроенно нахмурился.       Елена села за столик, попросив воды. Она даже не пыталась скрыть нарастающее в груди напряжение, потому что чувствовала себя довольно-таки паршиво. Она не знала, стоит ли рассказывать Бельфегору про «встречу» с Мукуро и понятия не имела, как сообщить, что машина Занзаса была взорвана.       — Они точно живы, — лучшее начало. Настолько, что в руках принца лопнул стакан, во второй раз заляпав всех окружающих, в том числе — Луссурию, апельсиновым соком, — Но связи нет. И со Скуало — тоже. Но они живы.       — Ох, Элли… — хранитель Солнца заботливо сжал кисти девушки, попутно протирая их от ядовито-желтой жидкости, — Впервые вижу, чтобы ты так переживала, — девушка вздрогнула, сжав челюсти. Да знала она, что Занзас — не идиот, её беспокоило совершенно, блин, другое.       — Леви уже поехал на место, где был зафиксирован последний сигнал, — про взорванную машину упоминать не хотелось. Так же, как и измараться в каком-нибудь новом напитке, лопнувшем в руках Бельфегора, — Через час нужно выезжать в Тронхейм, иначе не успеем к назначенному времени. Я схожу, куплю сувениров нашим пропавшим имбеци… дорогим и любимым соба… Пока!       Девушка встала, натянув беззаботную улыбку, для правдоподобности украв парочку соломок картошки из тарелки Бела. Он лишь краем глаза заметил её наигранную беспечность, подсознательно отметив, что она совершенно спокойна, продолжая ковыряться вилкой в салате, не прекращая думать о сестре.       Елена вылетела из ресторана, кусая губу и до кровавых отметин сжимая кулаки. Осознание того, что, чем дольше она тянет, тем херовее будет исход — не оставляло в покое её душу, но она ничего не могла с собой поделать, с каждым часом все сильнее путаясь в собственных воспоминаниях и мыслях. «Иди. И будь счастлива», — без конца проносилось в голове, пока девушка без особого интереса выбирала «подарки» тем, кого не было рядом. «Ты, придурошный, подумал, что я все еще люблю Мукуро?» — брюнетка хотела бы на самом деле узнать побольше о патчах и скрабах для тела, которые складывает в корзину, но её мысли были слишком забиты, поэтому она, лишь делая вид для самой себя, что прочитала хотя бы название, хватала с полок все, где мелькала картинка персика или просто была красивая упаковка. С одеколоном для брата дело шло сложнее, потому как он был крайне привередлив в этом плане, однажды с психу разбив флакончик с пряным ароматом, яростно обидевшись, что «Я езжу в бордель три раза в неделю, а ты меня пидором считаешь?», и колпачок с каждой красивой баночки приходилось подносить к носу, оценивая, сравнивая с образом Занзаса, державшимся в голове, заслоняющим собой все негативные мысли. Многообразие ароматов спустя десять минут блужданий среди мужских одеколонов, начало кружить голову, отдавая слабой тошнотой. «Ну да, ты — тот еще тошнотик, дорогой», — слабая усмешка. Детская радость, когда, наконец, аромат очередного пробника, мысленно совпал с образом брата в голове. Елена потянулась за коробочкой Клайв Кристиана, краем глаза заметив четырехзначную цифру на ценнике, указанную в евро, и пятизначную — в норвежских кронах. «Твою мать, реально — дорогой», — брови изогнулись в удивлении, но девушка без задержек двинулась к кассе, мысленно ругаясь и поглядывая на время. Она опаздывала уже на семь минут, но, ещё раз взглянув на «улетевшие» с карточки деньги, разозлилась. Она, значит, боссу подарок выбирает, мучается, не завтракает, боясь не успеть, а на неё ещё и ворчать будут? Хрена с два.       Вот только к огромному удивлению Елены, опаздывали как раз все, кроме неё, даже супер пунктуальный, буквально помешанный на этом, Леви. Девушка успела зайти в кафе и заказать себе обед, прежде чем заметила знакомые фигуры в черно-бежевой форме на другой стороне улицы.       — Ну и куда вы пропали? — брюнетка скрестила руки на груди, заслонив собой водительскую дверь машины, тонко намекнув, что не уступит руль хранителю Грозы. Леви насупился, покраснев от злости, и недовольно кряхтел следующие пять минут, пока Луссурия, полный счастья, кричал на всю улицу, собирая напуганные взгляды прохожих, рассказывая о милом магазинчике, который ему удалось совершенно случайно найти в Googlе-картах.       — Совершенно случайно? Ты изначально знал, где он находится! — Бельфегор казался более расслабленным, нежели полтора часа назад, но зубы скалил все так же напряженно, будто злился далеко не на Луссурию.       — Бел-тян, не наговаривай!       — Луссурия, ты итальянец! Какое, в осьминожью жопу, «-тян»?! — Леви, восседавший на заднем сидении вместе с психованным Бельфегором, казалось, раздулся от ярости, — Тупой головоногий моллюск, если ты взорвешься и заляпаешь принца своими отходами, я скормлю тебя акуле Элен!       — Джейн — косатка, придурок! — брюнетка отвлеклась от дороги, повернувшись назад, готовая шибануть обоим хранителям по башке, — Только попробуйте замарать салон!       — Мальчики, Элли-тян, ну вы чего-о-о-о? — протянул Луссурия, прижав ладони к щекам, совершенно не ожидая, что получит по лбу от пай-мальчика Бельфегора.       — Да какое нахрен «-тян»?! — брюнетка пыталась держать себя в руках, но сама не заметила, как начала перекрикивать своих спутников.       Следующий час, проведенный в пути из-за пробок, все дружно успокаивали сентиментального Луссурию, рыдавшего на всю машину, судорожно вопящего о том, что никому не нужен, что никто его не любит, что никому не инетерсны его покупочки и так далее по очень длинному списку. Такому же длинному, как чек из того самого магазинчика, которым он вытирал слезки, отказываясь от предложенных салфеток и платочков, расстроенно вопя, что не нужны ему никакие подачки. Обещал пожаловаться боссу, но после воспоминания о нем — моментально успокоился, загадочно улыбнувшись, всем своим видом давая понять, что кое-что знает, но никому из своих обидчиков ничего не расскажет. Раскололся он крайне быстро — стоило Леви жалобно разныться о своем беспокойстве, как хранитель растаял.       — Звонил Ску-кун, они уже в Тронхейме! — хранитель радостно захлопал в ладоши.       — Кто «они»? — Елена сжала руль, в висках застучало от злости. Девушку всегда бесила недосказанность, а Луссурия постоянно забывал уточнять, о чем или о ком он говорит. — А, ой! Сэлли и босс тоже с ним!       Бельфегор тяжело вздохнул, убрав стилеты, которыми собирался нашинковать Леви за его сопли, во внутренний карман куртки, заметно успокоившись. Хотя бы один камень с его души рухнул куда-то вниз живота, разбившись, принеся сладкое облегчение. «Заебись, втянули беднягу в свои проблемы», — Елена взглянула на пачку сигарет, но сдержалась, незаметно улыбнувшись. Живы, и на том спасибо.       — Правда, они в больнице, но уже скоро будут в отеле, адрес…       — ВСЕ ТРОЕ?! — девушка повернулась к хранителю, чуть не угодив в аварию, ахринев от полученной информации и мгновенно возникших перед глазами картинках возможных происшествий.       — Ну нет же! Ску-кун слегка ранен, но он так кричал, что я не понял, какое место у него бо… — по лбу хранителя прилетело довольно тяжелым телефоном, — Элли-тян, за что?!       Девушка закурила.

***

      Холодно, очень холодно. Даже горячее тело Занзаса, к которому Селеста прижималась, сжимая ворот рубашки и мокрые перья, значительно остыло за семь минут, проведенных в ледяной воде. Губы посинели, тело дрожало, немея от каждого слабого пырва мерзкого ветра. Селеста спрыгнула с рук босса сразу, как только они приблизились к берегу маленького острова, и прошла вперед, предвкушая его злостное рычание на счет её бесполезности, чувствуя, как сердце в его груди забилось чаще, а руки сильнее сжали её коленки и плечи. Но Занзас молчал, следуя за подчиненным, сплевывая воду, стекающую с волос к губам, недовольно фыркая. За спиной, на мосту полыхал огонь после мощного взрыва. В его прожорливых языках просматривались очертания машины. Дорогой машины, чёрт возьми. Взрыв спровоцировал сильные волны на спокойной, до этого, глади воды. Селеста захлёбывалась холодной волной, кашляла, снова захлёбывалась и снова заходилась приступами кашля, чем не на шутку напугала босса. А сейчас, ступая ботинками, полными воды, на мягкий песок, он молчал, сжимая челюсти и злясь на самого себя. Он испугался. Твою мать, босс Варии, чертов обладатель пламени ярости — испугался. За жизнь девушки, которую ненавидел и грозился прикончить жалкие пять минут назад. Эта идиотка умудрилась захлебнуться. Хотя, нет. Он просто был очень сосредоточен, и внезапный кашель… Да кого мы обманываем. Занзас недовольно цокнул, остановившись, всматриваясь в хрупкую спину, уверенно шагавшую впереди. Селеста была только рада скрыться за каким-нибудь деревом в лесочке на берегу, избавить себя от презрительного взгляда босса, прожигавшего дыру меж её лопаток.       — Стоять, — снова рычит. Так раздраженно, что голос аж дрожит, — Куда ты поперлась?       Сумки упали на мягкую траву, чуть дальше от воды, за линией песка, давая понять по-прежнему стоявшей спиной к боссу девушке, что привал будет именно в этом месте. Селеста прикрыла глаза, сжав кулаки от холода, пронизывающего все её мокрое тело, и, переживая о предстоящем нравоучительном разговоре, подошла к мужчине. Ну не умеет она плавать, и что? Научится, чего бубнить-то? Мужчина сдерживал раздражение, как только мог.       — Поищи ветки, нам нужен костер, — Занзас принялся расстегивать рубашку, усмехнувшись, заметив смущение на лице подчиненного. Небесное светило находилось прямо над ними, а само небо было необыкновенно чисто — ни одно облачко не препятствовало слабому лунному свету падать на небольшую полянку, хоть немного освещая её, — И сними пиджак.       Селеста тяжело сглотнула, кивнув головой, не поднимая взгляд на босса, с трудом стянула мокрый предмет его гардероба и, бросив на траву, пошла к лесочку, сжимая в руке выживший после заплыва телефон. Фонарик работал, но вот связи не было совершенно, да и, Селеста даже не смогла бы объяснить, где они находятся, потому как совершенно не следила за дорогой, думая лишь о теплой руке Занзаса, сжимающей её ладонь, так грубо, неопытно, словно он впервые держал кого-то за руку; о состоявшемся разговоре, о том, что он действительно может что-то чувствовать к ней. За спиной послышалось приглушенное рычание. Сэл прижала собранные веточки к груди, дрожа от холода и накатившего страха, обернулась. Она даже не заметила, как скрылась среди деревьев, отойдя от босса метров на сто. Его не было видно из-за могучих стволов, но слабое рычание… нет, мурчание — она слышала прекрасно. Знакомое, спокойное, довольное. Бастер часто спал в ногах хозяина или лежал в темном углу кабинета, рассматривая хранителей горящими алыми глазенками, громко зевая и рыча, отображая внутреннее состояние Занзаса. Она совершенно его не боялась, даже гладила пару раз, когда Занзас выходил из кабинета. Лигр с подозрением смотрел на прикасавшуюся к нему особу, слабо рычал, но никогда не скалил зубы, позволяя ей маленькую шалость, осторожно подпуская к себе все ближе и ближе. Вот только мысль о том, что Бастер — отражение Занзаса, все время ускользала от ее сознания.       Селеста вышла к мужчине, опешив от увиденного. Ветки свалились из рук, привлекая к ней внимание Занзаса, секунду назад гладящего громко мурчащего лигра, почесывая загривок. Бастер зарычал, но, учуяв знакомый, уже приевшийся даже ему, запах, успокоился. Животное разлеглось на песке, прижав огромную мордочку к скрещенным лапам, и не сводя глаз наблюдало за замешкавшейся Селестой. Занзас сидел рядом с Бастером, смотря на неё точно таким же, слегка жутким, но спокойным взглядом, привычно хмурясь, опять чего-то от неё ожидая. А чего именно — она совершенно не понимала, поэтому, вздрагивая, продолжала стоять в стороне. Занзас закатил глаза.       — Костер.       — Точно, да, — Сэл, подняв ветки, подошла к боссу, рассыпав половину по дороге, — У тебя есть зажигалка?       Бастер громко зевнул и недовольно уставился на неё, как бы спрашивая, действительно ли она такая глупая, или просто поддерживает образ дурочки, чтобы втереться в доверие Варии. Селеста перевела взгляд на молчавшего босса, который задавался тем же вопросом, формируя из веточек и песка что-то на подобии костровища.       — У меня есть пламя, — спустя несколько минут, наконец, слабой вибрацией прошлось по воздуху, — Раздевайся и ложись, грейся.       Последнюю фразу Селеста проигнорировала, вернее, не услышала, наблюдая, как веточка в руке мужчины вспыхнула, разжигая за собой своеобразную пирамидку. Древесина затрещала, соприкасаясь с огнем, стремительно разгораясь. Языки пламени освещали полянку намного лучше, чем слабый лунный свет, создавали вокруг себя мягкое, необходимое для обоих мафиози тепло.       — Мусор, ты хочешь заболеть? — грубый голос вырвал её из раздумий, заставив удивленно посмотреть на босса. Вот только ничего, кроме его торса, девушка не видела, — Твоя одежда должна высохнуть.       — Высохнет на мне, — Селеста придвинулась ближе к костру. На самом деле, он был прав — мокрая ткань лишь защищала её от смущения, но никак не от морозного ночного воздуха, — Ты ведь в брюках.       — Я не дрожу так, будто меня током бьет, — слабая ухмылка. Мужчина забавлялся её розовеющим щекам и нахмуренным бровям. Она вздернула носом, словно сурикат, пытаясь казаться увереннее и страшнее, но лишь вызвала у мужчины приступ смеха, который он с трудом смог сдержать, — Прекращай стесняться, Каваллини. Меня не интересует твое тело.       — Можно подумать, меня это волнует, — шепнула она, расстегивая рубашку, отвернувшись к боссу спиной.       — Волнует, — Занзас даже не пытался скрыть усмешку. Наблюдал, как белая рубашка нехотя сползает с плеч его подчиненного, оголяя исполосованную, обычно незаметными, но сейчас — посиневшими от холода, ярко выраженными шрамами, хрупкую спину. Мужчина отвёл взгляд, стоило показаться лямочке нижнего белья, прекрасно осознавая, что его предпоследняя фраза была грубой ложью, старавшейся убедить разум в своей истинности.       Селеста подняла мокрую одежду босса и повесила на ветки ближайшего дерева, не переставая что-то бубнить себе под нос, каждый раз цокая, доставая из сумок сменные вещи, уничтоженные водой наушники и аптечку, неожиданно что-то сказав радостным голосом — несколько шоколадных батончиков смогли уцелеть. Занзас прикрыл глаза, мечтая о тишине и теплом одеяле, уткнувшись лбом в согнутые коленки, ловя себя на мысли, что, не остановись он на мосту, Масстерони сейчас праздновал бы смерть босса Варии. Так глупо, по-идиотски поддаться эмоциям, забыть об истинной цели. Он мог быть мертв. Из-за бесполезного мусора под боком, приносящего лишь проблемы и рушившего его устойчивую ко всему психику.       Занзасу приходилось убивать детей. Из милосердия, считая смерть — самым хорошим исходом событий. Что могло вырасти из маленького ребенка, смотрящего на босса Варии, с ног до головы покрытого кровью его уничтоженной, истребленной семьи? Что ожидало маленькую девочку, прижимающую к груди плюшевого зайца, смотрящую не на дуло пистолета, направленного к её милому личику, а в алые, безразличные глаза парня, таким осознанным, понимающим взглядом, будто, не спусти он курок именно в тот момент, через пару секунд она произнесла бы что-то умное, совершенно несвойственное, маленькому ребенку. Он убивал, не колеблясь, но на задания, где могли присутствовать дети, всегда отправлял Леви. Тот никогда не думал о чувствах, о морали, да вообще хоть о чем-нибудь, кроме благосклонности босса, ожидая нежных поглаживаний по голове, ничем не отличаясь от собак в псарне Занзаса. Скайрини видел многое, сам вытворял ужасные вещи, пугал всю мафию своей жестокостью и безразличным спокойствием, постоянно слышал шепот за спиной — «Как он может спать по ночам?», и лишь сдавленно ухмылялся, находя правду в этих словах, задумываясь о том, насколько заледенело его сердце после колыбели, да что там — каменным оно стало еще в детстве, а заморозка лишь покрыла его толстым слоем беспощадного льда. Но эта чертова Селеста. Она не разбивала эту оболочку, не делала совершенно ничего, что могло бы привлечь внимание, не совершала резких поступков, но, начав давным-давно, незаметно растапливала обжигающий холодом лед, сковывающий его сердце. И он понимал это. Сопротивлялся, но не мог отказаться от слабого тепла в своей душе. И пару минут назад чуть не отправился в могилу именно из-за этого.       — Ты не ужинал, — Селеста уплетала батончики, сев возле костра, под боком Занзаса, осторожно касалась его напряженной от раздумий руки, — Поешь хотя бы это. Мы будем ночевать тут? Разве, это безопасно? Кто пытался нас…       — Они думают, что мы мертвы, — мужчина наблюдал за языками пламени, не принимая батончики из рук девушки, стараясь вообще не смотреть на её практически обнаженное тело. А когда, краем глаза заметил белье черного цвета, прикрыл глаза, стягивая шею невидимыми цепями. «Блять. Нужно разговаривать», — Именно за этим мы сюда и ехали. Попасть в ловушку, ввести австралийского пса в заблуждение. Этот берег не видно с дороги, нас и не пошли бы искать.       — Они все поймут, когда не увидят никаких останков в машине.       — ДНК-тест делается не за минуту, — раздражает; снова выключила мозг и перестала мыслить логически, — Утром здесь будет акулий мусор.       — Почему ты его так называешь? Вы ведь друзья, — Селеста замерла, хлопая ресницами, когда Занзас бросил на неё осуждающий, презрительный взгляд, будто она сказала что-то совершенно неподобающее, — Наедине вы…       — Прекрати лезть мне в душу, Каваллини, — он отодвинулся, намекая, что дальше разговор не последует, и девчонка даже смогла распознать этот намек, замолчала, вот только боссу совершенно не нравилось снова погружаться в себя. Пусть уж лучше болтает, как телевизор на фоне, чем шебуршит фантиками где-то за спиной и что-то шепчет тихо рычащему Бастеру, сон которого прерывает своими монологами, — Расскажи о себе.       — Расскажу, если поешь, — Селеста в миг оказалась возле босса, усевшись рядом. Занзас вздрогнул, стоило ей коснуться и без того напряженного тела. «Нахуй мне твои батончики, если я готов сожрать, блять, тебя». Но Занзас все же взял вкусность, недовольно закатив глаза, но решил не устраивать драму, хотя то, что она ставит ему условия — конечно, бесило, — Я думала, ты все итак знаешь. Та папка, которую заполнял Скуало, она ведь… Пару раз я видела её на твоем столе.       — Там лишь факты, — отдать должное, спрессованная смесь шоколада и злаков была как никогда кстати, — Мне интересно, как ты выживала без родителей, — в голове мелькнула мысль, что именно поэтому Вария никогда не оставляет детей в живых. Не обрекает на самое настоящее выживание никому не нужных наследников полностью уничтоженных семей. Но, все же, Скайрини хотел узнать, как сложилась бы их судьба, а Селеста — являлась ярким примером такой жертвы, — Как ты вообще выжила?       — В доме осталась прислуга, когда Бел ушел. Он их не заметил, а они смогли помочь. Родители умерли сразу, — Селеста смутно помнила события того периода своей жизни, но старший брат с энтузиазмом рассказывал ребенку об изрезанных, изуродованных телах родителей, которые, якобы, видел, прежде чем Бел напал и на него. Она коснулась рукой едва заметного шрама на шее, — Мы жили в том поместье еще года три. А потом Расиэль уехал, сказал, что пора становиться взрослой, вручил деньги и бумажку с адресом детского приюта, но я туда не пошла, — Занзас хмыкнул. Именно это он себе и представлял. Дети, когда-то жившие в огромных особняках с прислугой, попадают в обычные приюты, постепенно сливаются с серой массой точно таких же жалких людей, что и они сами, — Помню человека. Он позволил мне жить у себя, с условием, что я буду хорошо учиться и работать вместе с ним в мясной лавке, — в животе неприятно заурчало. Селесте просто повезло встретить такого добродетеля. Маленьким жертвам Занзаса такое могло бы только присниться, — У него была дочь, она постоянно болела. Не знаю, как у них сейчас дела, но я бы хотела их навестить.       — Зачем? — мужчина положил руку на плечо Селесты, прижимая к себе дрожащее от холода тело. Она, увлеченная воспоминаниями, даже не заметила, как положила голову на теплую грудь. Раздумья о мертвых детях, как и планировалось, смогли полностью изничтожить скверные, неуместные мысли.       — Сказать «спасибо», — девушка тяжело вздохнула. Как-то расстроенно, но в то же время с радостным облечением, — Я бы, наверное, замерзла где-нибудь на улице. Я жила с ними года три, а потом сбежала, когда узнала, что он имеет кучу долгов из-за меня. Накопила деньги, оставила половину, и ушла, пока он спал. Два года жила в Юсдале, а потом, лет в семнадцать, получила письмо от Расиэля с билетом на самолет и адресом квартиры. Он написал, что в маленьком городе мне будет лучше, что это — подарок на все прошедшие дни рождения.       — И ты полетела?       — Ты никогда не был в таких ситуациях, — голос стал серьезнее, — Меня ничего не держало, да и какая разница в каком городе Швеции работать в кафе. Я давно бросалась из крайности в крайность, забрасывала учебу из-за работы, работу из-за плохой компании, так что возможность начать новую жизнь — меня не пугала.       — Ты — шведка, и такая мерзлячка? — Занзас ухмыльнулся, сильнее прижав к себе дрожащее тельце. Бельфегор хранил тайну о своей родине двенадцать лет, а девчонка без колебаний выложила все карты, — Откуда ты знала итальянский? Пусть и немного.       — Мама была итальянкой. Единственное, что я помню о ней, это то, что с нами она говорила только по-итальянски. Ну, а потом, я оказалась здесь, пришлось практиковаться с Луссурией, он сильно помог мне адаптироваться. У меня не было выбора, я и сейчас иногда запинаюсь, — Занзас хмыкнул, накрутив на палец тонкую влажную прядку, — Ну, давай, скажи, что цвет моих волос и глаз никак не вписываются в скандинавские нормы.       — Так даже лучше, — сперва он даже не понял, что сказал, несвойственно спокойным голосом. Селеста обернулась к нему с недоверчивым взглядом. «Идиот, ты опять сделал ей комплимент. Держи, блять, язык за зубами», — Чем меньше ты похожа на своего брата, тем лучше.       — Он не так плох, как ты думаешь.       — Он хороший хранитель, но хуевый пример для тебя, — мужчина недовольно фыркнул. Она защищает человека, который убил её?       — Не то, что бы он пытался стать примером для меня. Да и… Я понимаю его. Понимаю, почему он так поступил в прошлом, — девушка замялась. В голове мелькнула безумная мысль, — Ты ведь всегда конфликтовал с сыновьями Девятого?       — Мы не общались, — она осознанно задела Занзаса за единственное больное место, заставила всплыть не самые приятные воспоминания, — Не лезь в это.       — Дон Тимотео любит тебя, я видела, — Селеста тяжело вздохнула, опустив подбородок на коленки. Она хотела вывести его на разговор о колыбели, о которой слышала пару раз, — Как родного.       — У тебя, вроде, нет иммунитета к смерти, — Занзас был спокоен. Он знал, что она не станет заходить слишком далеко. Слишком покладистая, трусливая, хорошо знающая границы дозволенного, — То, что тебе известно, даже не верхушка айсберга.       — Ты любил когда-нибудь?       Лигр недовольно замурчал, сквозь сон передавая настроение хозяина, виляя хвостом.       — Нет, — вопрос, на который она знала ответ, — Добровольная любовь полностью бесполезна.       — Откуда тебе знать? — слабая усмешка, — Ты ведь даже не пробовал.       — Пробовал, — Занзас сжал челюсти, когда понял, что снова неосознанно сорвалось с его губ. Он вспоминал события прошлого, отходя от реальности, погружаясь в себя и не контролируя собственный разум. Обычно, он позволял себе это лишь в своем кабинете, в полном одиночестве, но чертова девчонка несколько месяцев вела себя настолько незаметно, сидя под боком у босса, что он перестал замечать её присутствие, лишь ощущая слабое теплое пламя где-то совсем близко, не воспринимая его, как что-то «лишнее», — Любовь делает человека слабым.       — Кто-то сделал тебе очень больно, — Селеста села поближе, касаясь руки мужчины, стуча зубами от холода.       — Ты назвала его имя минуту назад, — девушка подняла голову. Занзас наблюдал за потрескивающим в костре пламенем. Спокойный, умиротворенный, хмурый. Все, как обычно, — Он должен был убить меня за предательство. За конфликт Колец. Не смог, из-за своей неоправданной любви. Элен сорвалась к вонгольскому ублюдку, подвергла свою жизнь опасности, из-за неё же. Мы только что чуть не угодили в ловушку, потому что я отвлекся на тебя.       Селеста соображала гораздо быстрее, чем Занзас, и сразу осознала, как он проговорился и какие имеет ассоциации. Мужчина ухмыльнулся, заметив её строгий взгляд, почувствовав, как её пальчики вцепились в его предплечье.       — Прекрати этот спектакль, Каваллини, — он забрал свою руку из слабого хвата подчиненного и поднялся с холодного песка, — Кому, как не тебе, знать, какой я бесчувственный урод, — слабая усмешка, отсылка к её смелым выходкам.       — Я совсем не понимаю тебя, — девушка ухмыльнулась самой себе, незаметно закатила глаза.       — Ты и не должна понимать меня, — снова давит, задевает неизвестные самому Занзасу чувства, словно проводит мягкими кончиками пальцев по струнам арфы, — Ни мне, ни тебе это не нужно.       — Знаешь, что, — Селеста встала в полный рост, последовав примеру босса, и уставилась на него колким взглядом, — Если тебе это не нужно, не стоит совершать столько лишних телодвижений, — на немой вопрос Занзаса продолжила: — Приводить меня в псарню, говорить, что ничего не было для всех, кроме нас, не нужно брать меня с собой, давать свой пиджак, нести мою сумку, держать за руку и обнимать, чтобы согреться, — пронеслось с ухмылкой на одном дыхании.       — Все сказала? — Занзас сунул руки в карманы брюк, не сводя полных ярости глаз с лица Селесты. Она смотрела на него с издевкой, с иронией. Последний раз она дерзила ему две недели назад, и получила пламя ярости в свою сторону, но сейчас — все происходящее лишь забавляло мужчину. Он не знал, что чувствует, а она требовала от него каких-то ответов.       — Нет, — Селеста хотела продолжить, но осеклась, по одному его взору поняв, что ходит по очень тонкому льду.       — Ложись спать.       Приказ. Да плевать, спать на самом деле очень хотелось, а прижаться к теплому лигру — еще сильнее. Бастер недовольно вздохнул, зевнул, осмотрел девушку и снова разместил огромную голову на массивных лапах, растянувшись, позволяя ей улечься вдоль своей мягкой тушки. Занзас не хотел видеть её, хотел уйти, прогуляться, да вообще покинуть этот остров с помощью своего пламени и пистолетов, но что-то внутри останавливало его, не позволяя даже думать о побеге. Бесполезный мусор, который даже плавать не умеет, сейчас жмется к его животному, хмурится, недовольно фыркает и вздрагивает от холода. Но почему-то это, впервые, не бесит. Наоборот, на душе как-то… спокойно. Умиротворенно. Несмотря на её дерзкие намеки, упреки, разговоры про Девятого, он знал, что она права. Внутренняя война босса Варии в полной мере накрывала чувства хрупкой девушки. Да никого, блин, кроме нее, он и не трогал — и морально, и физически. Насколько Селеста была измотана его непонятными скачками настроения — Занзас не знал, но догадывался, потому как сам начал уставать от этого. Но ему было нужно время. Еще немного чертового времени, чтобы принять решение, и при этом, он должен постараться не мучать их обоих своей личной войной. Он знал, что она простит каждую его выходку, и последнюю — в том числе, но прекрасно понимал, что даже у нее — влюбленной, покладистой, добродушной, есть терпение и чувства.       И у него, кажется, тоже.       — Ты никому не говорила о том, что слышала? — Селеста непонимающе посмотрела на босса, вспоминая неприятные подробности подслушанного разговора с капитаном, но он все так же наблюдал за костром, перебирая в пальцах оставшийся батончик.       — Конечно, нет, — девушка отвернулась, прижалась к спящему лигру, в очередной раз съежившись. Мужчина снова встал, снова куда-то пошел, — Ты ведь приказал молчать, — нужно задержать его. Разговорить. Оставаться одной после случившегося, хрен знает где, в одном нижнем белье — страшно. Конечно, Бастер ничуть не хуже своего хозяина, но… с ним было намного спокойнее. Уютнее.       — Ты путаешь, — Селеста неожиданно почувствовала его тепло своей спиной. Занзас лег рядом, — Я приказывал молчать о поцелуе.       Она вздрогнула. Впервые за двое суток он назвал произошедшее своим именем.       — Я молчала, — девушка сжала шерсть лигра. Тело покрывалось мурашками каждый раз, когда она ощущала его горячее дыхание и прожигающий взгляд в районе лопаток.       «Одно элементарное правило.»       Занзас рассматривал шрамы на спине девушки, хмурясь, строя догадки, как они могли появиться. Один — точно от стилетов Бела, второй — поцарапалась о какую-нибудь ветку в лесу. Самый крупный, проходящий вдоль позвоночника — меч Скуало.       «Всего три пункта.»       Его рассудок не мог ни за что зацепиться, подчиняясь неожиданно сильному чувству. Рука потянулась сама. Мужчина невесомо провел пальцами по неглубокому шраму, по всем, не сумев остановиться, ощутив, как Селеста вздрогнула от неожиданности.       «Не чувствовать.»       Ощутить тепло её тела, мягкие, влажные волосы, пахнущие ванильным шампунем, почувствовать, как она сжалась. Занзас двинулся вперед, царапаясь о песок, и, оказавшись достаточно близко, положил руку на талию подчиненного, грубо прижал её к себе, ухмыльнувшись на её сдавленный вздох, уткнулся носом в макушку, вдыхая слабый приятный аромат, прикрыв глаза.       «Не привязываться.»       Селеста коснулась предплечья мужчины, по-хозяйски расположенного на её талии, и осторожно повернулась к боссу, подняв голову, всматриваясь в его алые глаза. Впервые за долгое время он не хмурился, изучая милое лицо чертовой девчонки, неосознанно поддаваясь вперед, сокращая расстояние между их губами до предела.       «Не любить.»       Близко. Очень близко. Она смотрит в его глаза, разочаровано, не понимая, что за очередная смена настроения произошла в его голове, обжигая губы Занзаса горячим дыханием. Он хочет этого, но не может. Нельзя, хоть он давно переступил черту дозволенного, отчерченную им самим пару дней назад. Селеста осторожно коснулась щеки мужчины, больше не в силах выносить бушующий хоровод бабочек и бешенное сердцебиение, на миллиметр поддалась вперед, сладко выдохнув ему в губы, продолжая смотреть в его алые, полные сомнений глаза. Он не может. Не может дать чувствам победить над разумом.       Не может сдержаться.       «Наплевать.»       Занзас прижал девушку к себе, еще ближе, еще сильнее, впился в её губы, всего на секунду, сразу отстранившись, больно укусив самого себя, все еще сомневаясь. Её в миг разгоревшееся тело, блеск в глазах, слабые мурашки и сбившееся дыхание — никогда и никого за всю жизнь он не хотел настолько сильно, как своего чертового подчиненного. Нельзя поддаваться соблазну, нельзя давать слабину, это плохо, очень плохо может закончиться. Занзас тяжело дышал, уперевшись лбом в лоб девушки, из последних сил сжимая цепь на собственной шее, возвращая себя в вольер. Но он зашел слишком далеко, разбился еще прошлой ночью, потеряв связь с тем, что раньше стояло на первом месте и казалось таким элементарным.       Он не может.       Он хочет.       Осуждает.       Ненавидит.       Чувствует. Впервые за полную безразличия, смешанную с болью и ложью жизнь он что-то чувствует.       Селеста притянула его назад, касаясь горьких губ, нежно, осторожно, подливая масла в бушующий огонь, как бы умоляя, нет, вынуждая его продолжить, мягко коснулась его шеи, срывая невидимые, неощутимые цепи, сама того не понимая. Она собирала его — разбитого, уничтоженного — из маленьких крупиц в нечто новое, переворачивая все его сознание с ног на голову. Коснулась его губ, не давая вздохнуть, больше не позволяя думать, разрушая последние остатки его разума, сжигая их в своем пламени, смешавшимся с его Небом, прижимаясь к горячей груди, проводя по ней кончиками пальцев, очерчивая контуры пресса, останавливаясь, ощущая его бешенное сердцебиение. Мурашки без устали накрывали босса Варии, он зарывался пальцами в песок, подминая девушку под себя, смотря ей в глаза, тяжело дыша через приоткрытые губы, обжигая её щеки, получая то же горячее дыхание в ответ.       «Наплевать», — громким эхом проносилось в голове, вместе с мыслями о чертовом правиле, не имеющем сейчас никакого значения, никакого влияния. Занзас вжал девушку в холодную землю, грубо впиваясь в её губы, целуя, словно лев, раздирающий свою добычу. Он знал, что они обоюдно, мать его, вместе сходят с ума, сплетаясь языками, прижимаясь телами друг к другу. Её сердце отстукивало тот же ритм, что и его, а дыхание сбивалось все сильнее. Он совершенно не желал прекращать эту сладкую пытку, внутреннюю войну, безмолвные противоречия, сгорая изнутри. Занзас останавливался, переводя дыхание, снова целовал сухие губы, наслаждаясь слабым шоколадным привкусом, сладкими вздохами. Он знал, что ей нравится. Так не целуют, когда ничего не чувствуют, так не вдыхают, когда ничего не чувствуют. Селеста сжала мягкие волосы на затылке мужчины, опустив вторую руку на его напряженную спину, слегка царапая каждый раз, когда он вновь прокусывал её губу, заставляя его вздрагивать от непривычных, приятных ощущений и возбуждения, лишь сильнее разогревая бушующую между ними страсть, ощущая её в воздухе каждой клеточкой своего оголенного тела.       — Чертова девчонка, — Занзас рычал от удовольствия, отрываясь от желанных губ, ныряя в омут зеленых, темных глаз, снова и снова падая в пропасть, разбиваясь, разлетаясь на мелкие кусочки, — Что ты со мной делаешь?       Но он не позволил ей ответить, резко сев на песок, прижимая к себе, вынуждая раздвинуть коленки, чтобы принять удобную позу, вновь слиться с его горячим телом, оказаться сверху, но по-прежнему оставаться в его грубой власти. Селеста сладко выдохнула, обвив руками напряженную шею Занзаса, прикрыв глаза, ощущая боль, смешанную с наслаждением от его прикосновений, блужданий ладоней по спине, покрытой острым песком. Занзас оторвался от губ подчиненной, замерев на несколько секунд, вслушиваясь в её сердцебиение, мучая и её, и себя бешеным желанием снова слиться в поцелуе, наблюдая за оранжевым, игривым огоньком в её глазах. Руки плавно опустились на бедра, больно сжав, приподнимая девушку, предоставляя боссу доступ к шее, в то же мгновение больно укушенной, не до синяков, как бы сильно он того не хотел. Мужчина сдерживал себя, не позволяя сорваться и оставить багровые следы на нежной коже, не желая афишировать их слабость перед всей Варией. Селеста вскрикнула, поддавшись вперед, слегка приподнимаясь и уперевшись коленками в острый песок, прикрыв глаза, прижимая голову Занзаса к груди, забыв, как дышать от переполняющего наслаждения, ощутив пахом его твердую плоть, скрытую под плотной тканью все еще влажных брюк. Идеально. Она прекрасно поняла, чего он хочет, предоставляя доступ к ключице, к груди, отдавая себя на растерзание, позволяя оставлять отметины на своем теле, сжимая волосы на затылке мужчины, шумно вдыхая воздух, запрокидывая голову назад. Через тонкое кружево белья он целовал, кусал её твердые соски, едва не рыча от удовольствия, от желания. Занзас пытался сдержаться. Не хотел разрывать её тело на части, про себя отмечая, насколько далеко улетает его крыша, когда она рядом. Никогда он не испытывал такого желания кого-либо укусить, поцеловать, обнять. Ни с одной бордельной шлюхой его разум не отключался, а сердце не колотилось, как ненормальное, готовое выпрыгнуть нахрен из грудной клетки. Селеста позволяла ему касаться себя, ласкать, оттягивать зубами кожу, не зная, не понимая, что он хочет овладеть ей полностью, изучить каждую мелочь, каждый изгиб её тела. Но… Это все так неправильно. Он ведь ничего не сказал о своих чувствах, сводя разговор в другое русло, уходя от ответа, сначала рассказывая о своих желаниях, держа за руку, а потом — вновь отталкивая. Происходящее — очередная слабость, или все-таки?..       — Стой, — тихо шепнула она, срываясь в стон, сжимая волосы мужчины, потянув назад, вынуждая оторваться от своей груди. Занзас посмотрел ей в глаза, слабо хмурясь, плавно подняв руки на талию. Все такое же спокойное, безразличное выражение лица, лишь в глазах плещется зверское желание, — Я так не могу.       Мужчина вздрогнул, прекрасно понимая, о чем она говорит, несмотря на полностью затуманенное сознание. Пальцы ослабили хватку, мысли беспорядочно крутились в голове, пытаясь прийти в себя, придумать связный ответ, но, на самом деле, продолжение разговора его совершенно не волновало. Он чувствовал лишь пульсацию в висках и давление в штанах, но… этот чертов взгляд. Нотки страха, ведь Занзас не был похож на человека, принимающего отказы; надежда, любовь, что плескались в ее расширенных зрачках.       Он сорвался, а она помогла спустить последние цепи. И что будет завтра утром, когда он сделает то, чего так давно хотел? Угаснет ли буря в его груди? Заслуживает ли она такого отношения к себе? Особенно после всей херни, произошедшей в её жизни? Внимательные глаза изучали лицо босса, заглядывая в его глаза, на секунду ныряя в их омут, но сразу отскакивая, боясь увидеть или понять то, что не хотело бы узнать её хрупкое сердце. Селеста провела рукой по затылку мужчины, плавно переходя на мокрую шею, спускаясь к исполосованной шрамами груди.       Занзас даже не представлял, как сильно ей хотелось вернуться к его губам, прижаться к горячему, казалось, недоступному телу, ощутить сладкую боль, вызванную его грубыми, властными прикосновениями. Селеста хотела утонуть в его господстве, но не так. Не для того, чтобы просто утолить нахлынувшее желание. Мужчина из последних сил жал на тормоза, тяжело дышал от каждого её прикосновения, от вида её подрагивающих губ, которые он был готов целовать до потери сознания, но этот чертов взгляд… Сожалеющий, умоляющий его остановиться и взять себя в руки. Занзас отвел взгляд, цокнув.       — Я не хочу быть очередной вещью для тебя, — мужчина нахмурился, снова посмотрев в глаза подчиненного. Страсть заменялась яростью, а блеск в её изумрудном кольце, отдающий грустью, уничтожал его самообладание, — Пожалуйста, только не так.       Как ей вообще пришла в голову такая мысль, после всего, что случилось? Занзас убрал руки с талии девушки, попутно скинув её с себя, и, сжав кулаки, отошел на несколько метров, испытывая желание хорошенько вмазать по одному, по всем деревьям, в окружении которых он оказался. Влажное тело обдало слабым морозцем, пробежавшимся вместе с порывом ветра.       «А что еще она могла подумать после твоих ублюдских поступков?» — издевался внутренний голос, заставляя мужчину недовольно сжать челюсти. Он не слышал, как Селеста позвала его, думая лишь о том, как сильно он только что оступился. Нет, не только что, а очень, очень давно. Еще когда впервые отметил, что от нее пахнет персиками, когда впервые засмотрелся на неё во время собрания, когда Девятый вручил ему ту фотографию, на которой держал наследницу королевской семьи, добродушно усмехнувшись такому забавному совпадению, бросив на сына подозрительно заинтересованный взгляд. Она не была вещью, но он не смог показать, сказать ей об этом. И Занзас не мог смириться с тем, что не считает её очередной легкодоступной мясной тушкой. С тем, что такое её мнение неслабо затронуло его чувства. Здесь было что-то совершенно другое, даже возбуждение казалось «не таким». Но она думает иначе. Не видит в нем никого, кроме бесчувственного альфа-самца, бросающегося оскорблениями и уничтожающего её чувства. Разум плавно возвращался в норму, недовольно отмечая, что его мнения насчет произошедшего никто не собирался спрашивать. Занзас все же впечатался кулаком в дерево, когда выходил к полянке. Недовольно цокнул, заметив, что костер давно потух, а девчонка засыпает, забравшись под массивную лапу лигра, сжимая его шерсть, будто боясь, что еще чуть-чуть — и последний источник тепла и защиты покинет её. Бастер не спал, наблюдал за приближающимся хозяином, недовольно виляя хвостом, от части чувствуя все то же, чем была переполнена душа Занзаса. Сколько времени он провел в паре метров от девушки, о чем она думала все это время — он не знал, и сил на раздумия не было. Мужчина лег рядом, сунув два пистолета под мягкую шерсть, прижимаясь к теплой спине, заменив лапу лигра на свою руку, уткнувшись носом в макушку, горько ухмыльнувшись, осознавая, какой он все-таки идиот.       — Ты никогда не будешь просто вещью, — сказал он сам себе, будучи на границе сна и реальности, подсознательно надеясь, что она его услышит.       Селеста проснулась от громкого крика и, с трудом разлепив глаза, заметила стоявших в десятке метров мужчин. Тело заныло, каждое движение отдавало совершенно неприятными пульсациями. Скуало выглядел побитым — порванная куртка, алые проблески на длинных волосах, сам еле стоит на ногах, но орет, машет мечом перед лицом спокойного Занзаса, что-то ему яростно доказывая. Скайрини, на удивление, даже не закатывал глаза, лишь хмурился, наблюдая за разгневанным капитаном, а спустя минуту бесконечного крика, перепугавшего всех птиц, Селесту и, немного, даже сладко сопящего Бастера, отправил мечника головой в землю, больно ударив по макушке. Тот сразу вскочил и снова принялся орать, еще громче, еще пронзительнее, пока Занзас не кивнул ему за спину, предлагая, наконец, обернуться на девушку.       — Что случилось? — Селеста подошла ближе, осматривая капитана с ног до головы.       — Поедешь так, — Занзас ухмыльнулся, осматривая укутанную в его пиджак девушку. Он укрыл её еще утром, когда проснулся сам, — Твоему другу, — очередная отсылка к их разговору, — Нужно в больницу. Сумки я собрал.       «Ну вот опять», — Селеста фыркнула, с иронией улыбнувшись Занзасу понятной ему одному улыбкой. «Омерта, босс?». Занзас, словно прочитавший вопрос в её лисьем взгляде, слабо, практически незаметно, кивнул.       — ВРОООЙ, да в порядке я! Заебал! — через несколько секунд мечник рухнул на землю, случайно потянув за собой Селесту.