I. Наследие.
26 сентября 2025 г., 15:11
Ночь выгорела дотла, оставив по углам спальни чёрные лоскуты тени. Занзас лежал на простыне, словно на холодном металле, и слушал, как особняк дышит — то сжимается, то расправляет каменные плечи. В утренней тишине он казался живым: внизу уже просыпалась кухня; по коридорам мягко скользили первые шаги прислуги; во дворе слышались голоса солдат, сменявших ночной караул. Под окнами спальни оживала псарня: любимые псы Занзаса встрепенулись, залаяли, требуя утреннего выгула. Ветер царапал замерзшие ветки деревьев в саду, и те начинали дрожать — едва заметно, как бровь человека, удерживающего раздражение.
Запахи в этой комнате всегда обострялись под утро: кислый привкус табака, тяжёлый, приторный запах пролитого алкоголя, тёплая, чуть металлическая нота кожи перчаток, которые он бросил на спинку кресла. Привычный набор, как чек-лист, который каждый день удостоверял: он дома, он жив, ничего не изменилось слишком сильно, чтобы это нельзя было взять под контроль.
Занзас открыл глаза и долго смотрел в потолок. Он чувствовал свой организм как машину, у которой нужно дождаться, пока масло вернётся в картер. Мысли были вязкими, но холодными. Боль в висках — не наказание и не предупреждение, а просто следствие. Следствиями он умел распоряжаться.
Телефон коротко вибрировал на тумбе уже несколько минут, но он не потянулся. Времени хватит. Совещание начнётся, когда он встанет, и закончится, когда он решит.
С потолка падал ранний рассвет — зимний, серый и равнодушный. Занзас сел, опустив ноги на паркет, — дерево отдало телу остаток ночного холода. Часы на стене тикали так громко, будто издевались. Он щёлкнул зажигалкой — раз, другой, третий; пламя наконец лизнуло сигарету. Горечь сигареты обожгла вкусом, и это было похоже на поломку, когда механизм начинает работать в обход инструкции. Обычно Занзас не курил, но в это утро организм будто заставил его взять сигарету, работая на автопилоте.
Дверь без стука распахнули, и на пороге показался знакомый силуэт.
— Доброе утро, — улыбнулась Елена на раздраженный взгляд брата. Тень её была тонкой и длинной, будто её кто-то вырезал из утреннего света ножом и вставил в дверной проём, — Пришла с помощью. Не забудь выпить таблетки, как встанешь.
Елена поставила небольшой контейнер и бутылочку с водой на прикроватную тумбу.
— Если бы мне были нужны инструкции, я бы нанял инструктора, — отозвался Занзас ровно, без злости. Сигарета горела между пальцами, и дым тонкой, почти незаметной струйкой уходил под потолок.
Вместе с Еленой в комнату вошел мягкий запах цитрусов и чего-то сухого, аптечного. Она отошла к окну, раздвинула шторы, но не полностью — хватило, чтобы свет пролился шире.
— Ты выглядишь так, будто дрался с кем-то и проиграл, — сказала она, не оглядываясь, — Кто был против тебя на этот раз?
— Сон, — ответил он, и уголок губ дёрнулся. — И что?
Елена обернулась. В её взгляде была внимательная ирония: не насмешка, а что-то наподобие заботы.
— Ничто, — сказала она, — просто отмечаю. Девять пятнадцать через восемь минут. Внизу уже всё готово. Скуало ходит кругами и рычит на всех. Кухня выставила кофе и какую-то жгучую булку. Я сказала не рисковать твоей печенью, но, боюсь, ей уже ничего не поможет.
Занзас сделал глоток воды, запустил таблетки внутрь, как пули в барабан. Он ненавидел их. Всегда считал, что таблетки — удел слабых, но Елена всегда убеждала в обратном. Он встал и, не торопясь, прошёл к шкафу. Дерево, кожа, холодные зеркала — казалось, всё здесь было продуманной частью одной и той же бездушной картины.
— Готова сводка? — спросил он, вытягивая свежую рубашку. Ткань упала на плечи.
— Пятеро из внешнего контура вернулись ночью. Двое с обморожениями, один — с вопросами, — Елена не улыбнулась. — Вопросы меня интересуют сильнее. По документам — почти чисто. Не люблю это слово.
— Никто его не любит, — сказал Занзас, застёгивая пуговицы. Он не смотрел в зеркало: своё помятое лицо видеть не хотелось, — Скуало?
— В тонусе. Попросил напомнить тебе, что техника в гараже стареет быстрее положенного. Я сказала, что старение естественно, он спросил, естественно ли оставлять людей без машин.
Занзас блеснул глазом — коротко, как клинок на солнце, и тут же спрятал это.
— Машины получат те, кто умеет на них ездить. Остальные — ноги. Это тоже средство передвижения.
Елена чуть качнула головой, как бы показывая, что услышала, но имеет своё мнение. Занзас ценил в ней это: на людей, которые кивают слишком часто, нельзя опереться.
Они спустились вместе. В коридоре шаги гулко отзывались от пустых стен. Тишина в особняке и голове, казалось, осязаемая. Занзас не любил тишину в голове. Её надо было проткнуть делом, иначе она начинала думать за него.
— У тебя сегодня два блока, — перечисляла Елена, будто прочитав его мысли, — Внешние отчёты и внутренние дисциплинарные. По внешним: северный коридор. По внутренним: драка в казарме, два исчезновения с вечерней поверки, жалоба от кухни на офицеров, которым показалось, что ночь — подходящее время для экспериментов с алкоголем и ножами.
— Видимо, это их единственная стабильность, — сказал Занзас, — Пусть держатся хотя бы за неё. Исчезновения кто?
— Один молодой. Второй старый, в смысле, давно с нами. Имена здесь не назову.
Он кивнул. Стены слушают лучше, чем люди.
Кофе ждал на длинном столе: два белых кувшина, чашки, сахар в маленькой чаше из чёрного стекла. На небольшом подносе лежали еще теплые булочки, припудренные чем-то остропахнущим. Елена посмотрела на них с лёгким уважением — в доме, где многие вещи решались угрозами, кухня продолжала говорить языком вкуса, и этот язык иногда переубеждал быстрее пули.
— Не сейчас, — сказал Занзас и взял чашку. Кофе был плотный, как ночь, которой он только что проиграл. Он сделал глоток и почувствовал, как механизм в груди начал крутиться быстрее.
Дверь в его кабинет открылась бесшумно. Стол тянулся через весь кабинет, тёмный, массивный, с отполированной поверхностью, на которой отражался свет ламп. Вокруг стояли тяжёлые стулья с высокой спинкой. На стене висела большая карта региона, испещрённая узорами дорог и лесов; в неё были вколоты красные флажки и синие булавки, словно кто-то зафиксировал саму землю, чтобы она не вырвалась из-под контроля. Скуало стоял у карты, оглядывая её с презрением. Его белые волосы были собраны. Взгляд острый, как рёбра льда, скользнул по мятому боссу.
— Ты поздно, — сказал он без приветствия.
— Я вовремя, — отрезал Занзас.
Елена обошла стол и заняла место слева от него, раскладывая папки так, будто строила маленький город из бумаги: кварталы, магистрали, тупики. Занзас сел, положив ладони на стол.
— Докладывай, — бросил он Скуало.
— Север, — сказал тот, и слово прозвучало одновременно как направление и приговор, — Контакт с нашими нестабилен. Пункты подмены сорваны из-за проверок на трассах. Два груза ушли мимо. Один вернули, но с трудом, второй сгинул. Третий — завис. Люди жалуются на морозы.
— Люди жалуются на всё, — отрезал Занзас, — Грузы меня интересуют больше, чем жалобы мусора. Завис — где?
— Швеция, — Скуало ткнул пальцем в карту — на линию, уходящую в леса и снег, — Маленький город. Лёгкий коридор, когда никто не смотрит. Сейчас смотрят.
— Кто?
— Те, кто считает, что нашу зиму пора делить. И местные, которые внезапно полюбили порядок.
Елена подняла глаза от папок:
— «Внезапно» — плохое слово для аналитики. Ничего не происходит внезапно. У кого изменились стимулы?
— У всех, — проворчал Скуало, — Ты же любишь это слово — «все».
— Не люблю, — спокойно ответила Елена. — Оно ничего не объясняет.
Занзас слушал их, не вмешиваясь. В этом кабинете спор был не конфликтом, а способом производить тепло. Он сделал ещё глоток кофе и поставил чашку.
— По внутренним, — сказал он, — Драка, исчезновения. Начинай с драки.
— Трое, — Елена коротко перелистнула. — Причина — оскорбление чести. Следствие — трещина в скуле, швы на брови, испорченная ночь у медиков. Провокатор — офицер из молодых. Предлагаю перевести его на внешние работы. Пусть вместо споров с зеркалом поговорит с морозом.
— Переводим.
— Исчезновения, — продолжила Елена, — Молодой: возможный срыв. Старый: не выходит на связь, но устройства показывают последнее положение рядом с лесополосой к югу. Наши там не бывают случайно.
— Или очень стараются, чтобы казалось «случайно», — заметил Скуало.
— Найти обоих, — сказал Занзас. — Молодого — целым, если возможно. Старого — любым. Если жив — вернуть. Если нет — причины, имена, сообщники.
Он поднялся. Привычка вставать в кульминации разговора была способом заставить тело помнить, кто в комнате держит власть.
— Швеция, — снова повернулся он к карте, — Скуало, выбери двоих из тех, кто умеет делать и не болтать. Не героев, не романтиков. Надежных людей.
— Герои и романтики на учёте у Элен, — отозвался тот. — Я знаю, кого брать.
— Хорошо, — сказал Занзас. — Пусть выезжают к вечеру. Если коридор закрыли — не ломиться, а открыть другой. Без шума, пока не выясним, кому понадобилось вставить нам палки в колеса.
Елена тихо поскребла ногтем по краю папки, привлекая внимание, как бы пытаясь сказать — «есть нюанс»:
— Прежде чем ломать стены, стоит посмотреть, кто у них ключник. То, что в маленьком городе внезапно полюбили порядок, всегда означает, что кто-то продал идею порядка дороже, чем хаоса.
— Узнай, — сказал он, — Имена, суммы, гарантийные обязательства. Кто кому обещал и на сколько хватит кредита доверия.
— Уже работаю, — кивнула Елена.
Совещание не закончилось — оно просто перетекло в молчание, где каждый уже знал свои действия. Скуало первым вышел, едва заметно прихватив карту взглядом. Елена закрыла одну папку, другую, выстроила их в ровную стопку.
— Ты спал? — спросила она, когда они остались вдвоём.
— Достаточно, — ответил он.
— Ты всегда так отвечаешь.
Занзас посмотрел на неё. В её лице было семейное сходство, пусть они и не родные, — не в чертах, а в способе, которым они оба выдерживали тишину. Елена была младше его всего на четыре года, но их пути разошлись совсем в разные стороны: он стал боссом Варии, а она — снайпером, одним из лучших в Италии. Она всегда болезненно ощущала его превосходство, но с годами научилась скрывать обиду. Их отношения были смесью колкой заботы и привычки проверять друг друга на прочность. После гибели её родителей именно Дон Тимотео приютил Елену, и с тех пор она росла рядом с ними — в мире, где власть и холодная дисциплина были единственным языком. В платьях и каблуках, вопреки приказу носить форму, Елена подчёркивала свою независимость, а Занзас, хоть и делал вид, что это нарушает правила, закрывал глаза на её своеволие. Это была их собственная форма доверия — тихая, почти незаметная, но прочная.
— У нас сегодня длинный день, — вместо ответа перевел тему Занзас, — Вечером в казарме не должно быть никого, кто решит, что нож — это повод для философии.
— Поняла, — улыбнулась Елена, — И ещё. По поводу кухни. Их «жгучая булка» оказалась удачной. Я распорядилась наготовить их тем, кто уходит на север. Говорят, горячий хлеб запоминается лучше приказов.
— Лучше бы им запоминать все сразу.
Они вышли в коридор. Служебные двери открывались и закрывались, как веки, в один миг показывали куски жизни — чьи-то руки, собирающие оружие; чью-то спину, сгорбленную над списками; чьи-то глаза, пойманные на полуслове. Особняк не был домом в привычном смысле. Это был обитаемый механизм, где каждому отводили роль детали. Но Елена умела подмешивать в этот механизм человеческое — маленькими дозами, чтобы система не вырвала это как чужеродное.
— Ты идёшь наверх? — спросила она у лестницы.
— В оружейную, — ответил он, — Потом — поговорю с теми, кто поедет на север.
— Я спущусь к связистам, — сказала Елена, — Если понадобится тихий канал — у меня есть два новых. Надёжность — семь из десяти. Этого достаточно, чтобы начать, но недостаточно, чтобы совсем расслабиться.
Занзас кивнул. На полуслове кивка их разговор завершился, как и всегда.
В оружейной пахло маслом и понятным лишь ему одному спокойствием. Занзас провёл взглядом по привычным предметам, чтобы напомнить себе, ощутить тяжесть принятого: сегодня он снова отвечает за людей, за холод, за груз, за решение, которое не стоит в инструкциях.
Во дворе снег лежал так, будто его бросали лопатой сверху. Люди двигались быстрыми, четкими линиями. Занзас остановился на пороге, наблюдая, как люди собирают вещи перед дорогой. Скуало уже отбирал двоих — короткие вопросы, короткие ответы, лишний шум отсеивался, как шелуха.
Елена, вероятно, уже сидела у связистов, смотрела на линии на экранах, где мир казался набором геометрии и шифров. Он знал: она найдёт ключника. Он знал: Скуало довезёт людей до края холода. Он знал: в девять пятнадцать совещание началось вовремя, потому что он встал. В этом доме время всегда сверялось по нему.
Он вдохнул ледяной декабрьский воздух и подумал, что зима хороша тем, что из неё легко сделать врага. Враг дисциплинирует. С врагом разговаривать проще, чем с собой.
— Поехали, — сказал он тихо — не кому-то конкретному, а дню. И день, будто ожидавший приказа, сдвинулся с места.
Занзас знал: его день редко заканчивался на собственных заботах. Помимо управления Варией, ему приходилось разгребать и то, что по праву следовало бы делать будущему боссу Вонголы и его хранителям. Вария — всего лишь одно из подразделений великой семьи, но сейчас именно она держала на плечах всё, пока десятому поколению позволено играть в студентов.
Уже четвёртый год эти «наследники» заседали в аудиториях Бокконского университета в Милане, решая задачки, тогда как его люди закрывали для них дыры, прикрывали промахи и метались по Европе, едва кто-то посмеет поднять руку на неокрепшую власть.
По просьбе Девятого, Тимотео, его приёмного отца, вся эта тяжесть легла именно на Варию. Формально — лишь до выпуска. Фактически — навсегда, потому что с каждым годом отчётов и жалоб становилось всё больше, а стопки папок на его столе выше. Иногда Занзас ловил себя на мысли, что он не босс боевого подразделения, а секретарь при чужих детях, обязанное слово которых перевешивало кровь его собственных людей.
Он ненавидел это чувство. Ненавидел свою безысходность в этом вопросе, ведь выбора не было, и он глотал раздражение, как яд в малых дозах.
***
Утро в этом городке начиналось шепотом кофемолки, тягуче раскручиваясь и постепенно набирая обороты, будто кто-то накидывал на день плед из пара и запахов. Селеста приходила первой, открывая двери локтем, ставя на подоконник ключи и, не снимая перчаток, поднимая жалюзи. Звеня стаканами, переставляя сахарницы, водружая на место табличку «Открыто», она будто собирала себя по частям, вспоминая имя и назначение каждой из них. Мороз давил стекло, белил улицу, скрипел под подошвами, — и, прикладывая ладонью к щеке холодную кружку, Селеста ловила себя на желании остаться здесь до вечера, не выходя под этот колючий снег. Работая весь день, улыбаясь, подметая, уговаривая пенку лечь ровнее, она словно расправляла плечи, притворяясь, что так и надо. Начальница, заходя коротко и колко, бубнила о салфетках и чаевых, тыча пальцем в крошки на столе. Слушая её, кивая и не споря, Селеста ловко убегала глазами к окну, видя, как на другой стороне улицы кто-то, придерживая ворот, нырял в сугроб по колено и, ругаясь, смеялся, — и от этого смеха ей становилось теплее. К полудню в кафе потянулись постоянники — молчаливые и разговорчивые, с книгами и с собаками. Старик в шерстяной шапке, раскладывая на столе газету, ерошил пальцами усы, заказывая «как всегда». Девушка с красным шарфом, стряхивая с волос снег и задыхаясь, просила «что-нибудь горячее и сладкое, что пахнет детством». Пара туристов, бегло листая путеводитель, пыталась понять, куда смотреть, кроме как на снег. Селеста, отмечая их настроение по пальто и взглядам, несла подносы уверенно и легко, улыбаясь уголками губ, ловя себя на том, что чужие привычки успокаивают. Иногда, присаживаясь на минуту на высокий табурет у кассы, она вытаскивала из кармана телефон и, перелистывая фотографии — дом, небо, смешной торчащий нос собаки знакомой — привычно стирала лишние. Живя как будто набело, она не позволяла себе лишнего — ни в кадре, ни в словах. «Потом» — говорила себе, убирая телефон, — «потом обязательно». Потом, собирая пустые чашки, она снова улыбалась, извиняясь за тесноту, и шла дальше, стараясь не думать, что это «потом» не приходит. Ближе к вечеру снег, валивший весь день, усилился, заметая улицы так, будто кто-то за окном неслышно тряс подушкой. Закрывая кафе, гася свет над стойкой и, проводя тряпкой по столу, доводя круги до блеска, Селеста накинула шарф повыше и, закинув рюкзак на плечо, шагнула в белую вату. Воздух резал горло, цепляясь холодом, и, зажмуриваясь, Селеста шла почти на ощупь, считая шаги от витрины до угла, от угла до аптеки, от аптеки до знакомого фонаря. Спотыкаясь, соскальзывая, с трудом вытаскивая ногу из сугроба, она вдруг поехала вниз, теряя равновесие, хватая воздух ладонями, — и, ударившись коленом, выругалась так, как ругались тут только туристы. Белый свет фонаря слипался, снег лез в ворот и за шиворот, и, прижавшись лбом к рукаву, Селеста, досчитав до пяти, начала смеяться, одновременно чувствуя и злость, и бессилие, и какую-то мальчишескую, забывчивую радость. — Эй! — голос появился сбоку, прорезая шум снегопада, — Ты не разбилась? Поднимаясь, отбрасывая с лица перчаткой мокрые волосы, она увидела парня — высокий, в тёмной куртке, с серебристыми волосами, выбивающимися из-под капюшона. Он держал сигарету, прикрывая огонёк ладонью, и, щурясь, рассматривал её так, будто решал, стоит ли предлагать помощь. — Я в порядке, — сказала Селеста, отдышавшись, и улыбнулась, поднимаясь на ноги, — Просто скользко. И глупо. — Скользко — да, — согласился он, шагая ближе и, не спрашивая, подал руку, — Глупо — не уверен. Он подхватил её под локоть, помогая выпрямиться. Она, кивая, уже хотела благодарить и уходить, но заметила в его взгляде то странное, редкое участие, которое нельзя разыграть. — Ты у нас был днём, — сказала она, вспоминая, — Капучино и двойной эспрессо. Ты оставил мелочь ровно до последней монеты. — Не люблю долгов, — ответил он, пожимая плечами и, прикуривая снова, пряча огонь от ветра, — Хаято. — Селеста, — представилась она, смеясь и вытряхивая снег из рукавиц, пытаясь выглядеть бодро, — Спасибо… за локоть. — За локоть — не вопрос, — сказал он, задержав взгляд на её лице на секунду дольше. — До дома далеко? — Десять минут, — ответила она, оглядываясь на белую стену улицы, — Пятнадцать, если падать. — Давай пятнадцать без падений, — сказал он, предлагая идти вместе, — Я всё равно к тому фонарю. Шли, шагая рядом и переговариваясь коротко, как бывает у людей, которые ещё не решили, говорить ли дальше. Хаято, отпуская смешные примечания про местный снег, легко переламывал её внутреннюю тишину, и Селеста, слушая, отвечала охотно, не углубляясь, не открывая лишнего, но улыбаясь чаще, чем обычно. Прощаясь у дома, она, махнув рукой, неловко кивнула и, снимая перчатки, вдруг поймала себя на том, что ей жалко закрывать дверь. — Спокойной, — сказал он, пятясь, — и без падений. — Постараюсь, — ответила она, захлопывая дверь. Прислонившись к ней спиной, перевела дыхание. Сняв ботинки, стягивая шарф и проходя в кухню, включив свет локтем, Селеста сразу почувствовала: что-то не так. А после кухня предстала перед ней неутешительным видом. В раковине — чужая чашка. На столе — крошки, которых она не оставляла. На стуле — мужская куртка, пахнущая дорогим одеколоном и железом. Сердце, сбиваясь, ухнуло, и, выронив ключи на стол, она, не разуваясь, заглянула в гостиную. Он сидел у окна, слегка отклонившись назад, будто слушал снег. Пальцы барабанили по подоконнику, взгляд, цепляясь за её лицо, улыбался одними уголками губ. — Привет, сестрёнка, — сказал Расиэль, вставая, расправляя плечи, поправляя манжету, — Давно не виделись. Горло моментально пересохло. Она, сделав шаг назад, почему-то сначала подумала о кружке — надо было её помыть — и только потом о двери. Нажимая на ручку, она выдавила: — Убирайся. — Не говори так, — мягко произнёс он, подходя, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, — Я приехал поговорить. Мы семья. Мы должны держаться рядом. — Семья — это не те, кто приходит в дом ночью, без приглашения и предупреждения, — сказала Селеста, поднимая взгляд, — И точно не те, кто выгоняет собственную сестру из дома без гроша в кармане. Он усмехнулся, делая ещё шаг. — Ты научилась острым словам. Кто-то тебе помогает? Твой бариста со смешными волосами? — он сделал ленивый жест пальцем, как будто рисовал у неё над головой чью-то причёску, — Ладно. Я приехал не за этим. Собирайся, мы уезжаем. Так будет лучше. Этими же словами, когда‑то «заботясь», он выставил её за порог, заставив жить одной — называя это самостоятельностью. Слушая его теперь, Селеста, сжав зубы, вспомнила пустую кухню и молчание телефона, которым он «учил» её взрослению. — Куда? — спросила она, хотя не хотела знать ответ, — И кто «мы»? — Домой, — сказал он так, будто иного слова не существовало, — В Италию. — Для меня там никогда не было дома, — ответила Селеста. — И я никуда с тобой не поеду. Он посмотрел внимательно, словно проверяя, выдержит ли она его тяжелый взгляд. — Ты ненавидишь меня — и имеешь право, — сказал он неожиданно спокойно, — Но можешь хотя бы послушать. Там тебе будет лучше. Поверь. — Я не верю тебе, — сказала она. — Ни одному твоему слову. Пауза повисла, как снег в свете фонаря. Потом он кивнул — без злости, будто соглашается с тем, что сопротивление — часть сделки. — У тебя будет время передумать, — сказал тихо, — Не трать его зря. Он вышел, не хлопнув дверью. Селеста, скрестив руки, стояла посреди кухни, чувствуя, как возвращается воздух. Она открыла окно, впуская холод, и долго стояла, глядя на белые завихрения, пытаясь собраться. Потом закрыла, помыла ту самую чашку и пошла спать, вытаскивая из головы его голос — как занозу.***
Телефон зажужжал в кармане у Бельфегора. Принц лениво скосил глаза, собираясь сбросить, — и застыл. — Говори, — отозвался он, отойдя к окну. — Ты не всё сделал тогда, двенадцать лет назад, — сказал голос, мягкий и насмешливый, — Сестра жива. Смех в горле у Бельфегора перешёл в сухой кашель. Пальцы сами нашли карманный стилет — жест, старый как память. — Неправдоподобные шутки у тебя, — произнёс он спокойно, — У нас с тобой разные жанры. — Проверь, — сказал Расиэль, — Маленький шведский городок, Бредбюн. Имя, надеюсь, помнишь. Она упрямая, но это лечится. Связь оборвалась. Принц молча стоял у окна, считая вдохи. Потом позвал Вайпера. Два запроса ушли по тихим каналам; через час пришли фотографии: камера кафе, дверь, табличка «Открыто», девичья фигура у стойки, снег за стеклом. Дальше — ночная улица, знакомый профиль под фонарём. Бельфегор провёл пальцем по экрану. Улыбка у него стала тоньше — как лезвие. — Занзасу, — сказал он, — Срочно. В кабинете Варии флажки на карте уже сдвинули. — Подтвердилось, — сказал Бельфегор. — Это она. Мне нужно увидеть её. — Не будет никакого «увидеть», — отрезал Занзас. — Мы не возим мусор в дом, — затем кивнул уже Скуало: — На обратном пути пусть избавятся от неё. — Что? — в голосе принца мелькнул смех, переходящий в сталь, — Я сказал: жива. Я сказал: привезти. — Мусор, ты уже однажды «сказал», — спокойно произнёс Занзас, — Двенадцать лет назад. Не смог даже убить нормально, и теперь другие люди вынуждены подчищать за тобой. Я не собираюсь сажать твою ошибку у себя под окнами. — Она моя кровь, — резко бросил Бельфегор. — Что же ты не думал об этой крови, когда твоя сестра ею истекала? — горько усмехнулась Елена, не скрывая презрения, — Сейчас твои слова выглядят, как имитация бурной деятельности. Не более. — Кровь меня не интересует, — жёстко ответил Занзас, — Приказ остаётся: на обратном пути — разобраться. Без шума. Скуало, не вмешиваясь, уже отправлял офицерам короткое сообщение со всеми вводными данными: «Объект — Селеста. Подробности во вложении. Решить на месте. Тихо». В морозной Швеции Селеста спала, уронив ладонь на телефон, не догадываясь, что её имя уже вколото булавкой в чужую карту. Наутро, приходя в кафе, разогревая молоко, подставляя ладони пару, она старалась не вспоминать ночной разговор, ловя себя на том, что теперь прислушивается к каждому шагу за дверью. Работая, улыбаясь, она привыкала к новой настороженности — как к новой тесной рубашке. День докатывался до вечера. Начальница, торопясь, спешила домой; посетителей стало меньше; за окном сгущался синий снег. Селеста, считая мелочь, заполняя ведомость, закрывала кассу. В этот момент с улицы, не звеня колокольчиком, приоткрылась чёрная дверь у подсобки. — Мы закрыты, — сказала она на автомате, не поднимая головы. — Знаем, — ответил спокойный голос. — Это ненадолго. Она подняла глаза. В дверях стояли двое — высокий в тёмной куртке и ниже ростом, с капюшоном. Будничные лица, как у людей, пришедших чинить проводку. — Если вам кофе, — начала Селеста, вытягиваясь, — Мы откроемся завтра в восемь. — Не кофе, — сказал высокий, — Селеста, нам нужно выйти. Сейчас. — Я вас не знаю, — она попробовала улыбнуться, — И никуда с вами не пойду. — Понимаем, — кивнул он, — Но это всё равно случится. Лучше — без шума. Тебе попросили передать: «Так будет лучше». Сердце ухнуло — чужая фраза, сказанная чужим голосом. — Расиэль, — сказала она тихо и, не отводя взгляда, сделала шаг назад, — Передай ему, что я сказала «нет». — Мы не курьеры, — сказал второй, закрывая чёрную дверь изнутри защёлкой, — Мы сопровождающие. Селеста резко метнулась к основной двери, но высокий уже стоял между ней и выходом — не грубо, не давя, просто занимая пространство так, что бежать стало некуда. — Тихо, — сказал он, — Никто не хочет проблем. Никаких верёвок, никаких мешков. Просто накинь куртку, возьми шарф. На улице холодно. — Если закричу, — она подняла подбородок, — прибежит половина улицы. — На такой снег прибегает только ветер, — ответил он, и в голосе не было злобы. Она стояла секунду, две, три — и поняла, что времени больше нет. Медленно, не отводя глаз, она взяла шарф, накинула куртку, сунула в карман телефон. Высокий не возражал — только коротко кивнул: «Бери». Они вышли через чёрный ход, ступая в засыпанный двор. Снег, глуша звуки, делал мир ватным. Машина стояла у мусорных контейнеров — тёмная, простая. Задняя дверь открылась, и чья‑то рука, не касаясь, указала внутрь. — Сядь по центру, — сказал второй, — Без лишних движений. Она едва успела опуститься на сиденье, удерживая шарф и телефон в кармане, чувствуя, как дрожат колени. Дверь ещё не успела захлопнуться, когда воздух рядом разрезали два сухих хлопка — коротко, приглушённо, почти без звука. Люди Расиэля, перехватившие её у чёрного хода, даже не успели моргнуть. Двое в форме — в чёрных брюках и куртках с бежевой полоской по бокам — вынырнув из снежной завесы, хладнокровно разобрались с её охраной, поняв приказ «без шума» слишком буквально. Тела обмякли почти синхронно, скатились в сугробы. Горячая кровь брызнула на Селесту, пятная щёку и рукав; она застыла, не в силах вдохнуть, оставаясь стоять у распахнутой двери. Один из мужчин, подойдя сзади, ловко перехватил её за плечи, второй — подхватил под локоть, разворачивая к своей машине. Действуя спокойно и быстро, они вкололи ей что‑то в шею — тонкая игла обожгла кожу, мир дрогнул. Последнее, что она успела увидеть, прежде чем провалиться в темноту, — незнакомые лица на переднем сиденье и красная нашивка на плечах. Мир, сжавшись в точку, погас.
