II. Зарождение.
8 февраля 2018 г., 20:29
— Всем привет! — улыбнулась на камеру девушка, — Меня зовут Миранда, и сейчас я отправляюсь в лес на окраине Флоренции, о котором ходит много легенд о приведениях и кровожадных убийцах, — голубоглазая скорчила гримасу ужаса и внимательности, — собственно, на всякий случай у меня есть нож, вдруг он чем-то поможет мне в борьбе с «La mafia italienne» (франц.).
Снимая перчатку, поправляя кепку, приподнимая брови, она уверенно шла вдоль снеговой стены, болтая с невидимыми подписчиками и, щёлкая пультом, поднимала дрон. Картинка, дрожа над вершинами, уносила зрителя в белую пустоту.
Разворачиваясь и шагая обратно к дороге в поиске идеального ракурса, она почти врезалась в тёмный джип. Машина, взвизгнув шинами, остановилась в метре от неё. Водитель, распахнув дверцу, шагнул к девушке, морщась от злости.
— Курица безмозглая, — процедил он, — ты хоть смотришь, куда прёшься?
— Простите, — пробормотала она, делая шаг назад и, по привычке улыбаясь, поднимая руки ладонями вперёд. Вторая дверца хлопнула, из машины вышел ещё один, совсем непохожий на своего спутника.
— Одета как на пляж, — пожалел он её, заглядывая под козырёк кепки, — Как не замёрзла?
— Я из Сиднея, — тараторя и запинаясь, ответила Миранда, показывая дрон и камеру. — Проверяю легенды… призраки… страшилки… Поговаривают, в этих лесах орудует мафия.
Мужчины переглянулись. Один хмыкнул, другой перестал улыбаться.
— Езжай туда, откуда приехала, — сухо сказал водитель, открывая ей дверцу, будто предлагая укрыться от снега, — Призраков тут нет. А мафии — тем более.
— Правда? А это что? — Миранда, наклоняясь к салону, подняла с коврика пустой чехол от гильзы, невинно моргая. Улыбка водителя исчезла. Девушка ещё не успела поднять голову, как грубый удар в висок выключил ей свет. Тело, обмякнув, скользнуло в багажник.
Ощущая под ступнями камень, ловя в ноздрях запах полированного дерева и антисептика, Миранда, двигаясь под локоть, пересекала горящий огнями холл. Снег, тая в кроссовках, шлёпал и скользил, заставляя её чуть-чуть запинаться и мгновенно выпрямляться.
Наверху защёлкали каблуки. Мужчина в мятой белой рубашке медленно спускался, застёгивая на ходу ремешок часов. Его взгляд ложился на неё тяжёлой полосой — ровно, холодно, без любопытства.
— Что это? — сухо спросил он у капитана, едва кивнув в сторону рыжеволосой.
— Блогер, — ответил Скуало, не скрывая усмешки, — Искала тропу к нашему лесу. Она из Австралии.
— Занзас, полагаю, — сказала Миранда, поднимая голову и фиксируя на нём взгляд. Голос дрогнул, но она удержала его, прикусывая нижнюю губу, — Я надеялась, ты узнаешь меня.
Взгляд мужчины сузился. Он едва заметно нахмурился, как обычно хмурятся люди, угадав мелодию по первым трём нотам.
— В последний раз мы были в одной комнате, когда были детьми, — произнесла она, делая шаг и, вытягивая руку, потянулась к его щеке. Его пальцы мгновенно перехватили её запястье, — Миранда Масстерони. Младшая сестра Андреа. Дочь того босса, которого ты убил четыре года назад — за то, что он посмел тронуть твою Елену. Приятно познакомиться. Снова.
Скуало дёрнул щекой. Занзас отпустил её руку, не меняясь в лице.
— Зачем ты здесь? — спросил капитан, бросив быстрый взгляд на босса.
— Предупредить, — ровно сказала Миранда, отряхивая кроссовки и касаясь капюшона, — Скоро ты ответишь за свои поступки. Я останусь ненадолго. Брат свяжется, — добавила она так, будто ставила метку на карте, — А пока… не проводишь меня до моей комнаты?
Она говорила, как хозяйка, пересекающая собственный холл: оглядываясь, замечая мелочи, оценивая качество света. Идя рядом, приняла боковой поворот, словно знала маршрут. Её игра в наивность сменилась прямым тоном — привычкой Масстерони входить туда, где им положено командовать.
4 года назад. Месяц до начала Конфликта Колец.
Кровь повсюду. Горы трупов, кто-то ещё дышит, но их раны смертельны. В голове не умолкают крики невинных женщин, плачь напуганных детей и громкий лай сторожевых собак, которые не могли вырваться из вольеров и прийти на помощь хозяевам. Чертов Масстерони знал, на что шёл, когда прислал армию на штурм замка. Моего замка. Я проснулся от напуганного крика патлатого мусора, который не переставая орал о нападении на нас. За окном слышались взрывы и последние возгласы солдат, незнакомые голоса, говорившие на незнакомом языке. Я понял, что дела плохи и соскочил с кровати. Скуало вылетел из моей комнаты, не закрыв за собой дверь. Проверяя, насколько заряжен мой пистолет, краем глаза я увидел, что коридор частично задымлён. В этот момент я по-настоящему испугался, потому что не знал, в порядке ли моя сестра. Я выбежал из комнаты и, кашля из-за дыма, принялся стучать в соседнюю дверь, но не слышал ни крики, ни шаги за ней. Дым заполнял мои легкие, дышать становилось все труднее, времени на раздумья не было: я выпустил поток пламени в дверь, боясь задеть сестру, и был крайне удивлён, когда не обнаружил ее внутри. Окно на балкон было открыто, и, решив, что она покинула комнату таким образом, поступил также. Дым полностью заполнил этаж и бежать сквозь него было бы самоубийством. Я спрыгнул на карниз, находящийся этажом ниже, выбил окно и прошёл в гостевую комнату. Глаза и легкие неприятно жгло, во рту присутствовал отвратительный привкус. За дверью и под разбитым окном слышались крики и стрельба. Солдаты в красной форме уверенно штурмовали особняк, главные ворота взорвались, создав вокруг себя яркое пламя, и через открытую дыру на территорию, как к себе домой, вошло ещё несколько десятков солдат. Крыша и верхний этаж дома беспощадно полыхали, опоры горели и рушились, металл ужасающе скрипел. Находиться внутри становилось совершенно небезопасно, а перед главным входом шла неравная битва. Наших солдат не хватало, меньше недели назад я освободился от ледяной колыбели, силы хранителей были на исходе. Я понял, что больше медлить нельзя, и выбежал из комнаты. Без меня они бы не справились. Спустя долгие часы, многочисленные потери солдат и сил, атака была отбита, но особняк полыхал, задевая огнём ближайшие деревья. Огонь распространялся на лес. Мы сели в уцелевшие машины и быстро покинули территорию. Следы битвы сгорели вместе с домом. Я оторвал край рубашки и затянул пулевое ранение на руке. Жить буду. — Хорошо, что ты отправил Элен во Францию, — Скуало усмехнулся, — Она бы сильно мешалась в этом балагане. Я замер. Только сейчас я понял, что совершенно не видел свою сестру. Я посмотрел на патлатого. Он понял, что ни в какую Францию я ее не отправлял. Вспомнив открытый балкон в ее комнате, я осознал свою ошибку. Блять. Я переступал через трупы, подходя к большой дубовой двери. Громкие выстрелы неприятно били по голове, в ушах давно звенело. По щеке стекала кровь из раны у виска. Я дернул за ручку и оказался в нужном месте. В кабинете стоял мужчина и наблюдал за происходящим на территории его поместья через панорамное окно. Он держал руки за спиной и, расстроенно цокая, качал головой. — Независимый отряд убийц, значит, — начал он, не разворачиваясь ко мне. Я достал пистолет, — Не думал я, что вы, детишки, на самом деле такие, как о вас говорят. — Где моя сестра? — меня интересовало лишь это. За разрушение нашего особняка он заплатил разрушением своего и смертью всех своих людей. — Не беспокойся, ее уже нашли, — старик усмехнулся, — Мне жаль твоего отца, Занзас, — я подошёл ближе, — У него никогда не будет таких детей, как у меня, — я снял пистолет с предохранителя и прислонил дуло к седому затылку босса жалкой семейки, — Они отомстят за меня, Занзас. Будь готов. Я выстрелил. Кровь брызнула и попала мне на лицо. Старик упал на треснувшее от вылетевшей пули окно, и окончательно разбил его под своим весом. Труп полетел вниз, послышались удивленные возгласы и стрельба. Жалкое зрелище.***
Проснувшись рывком, ловя воздух, будто всплывая из глубины, Селеста долго смотрела на белый круг лампы, расплывающийся над головой. Пахло антисептиком, чистыми простынями и чем‑то металлическим. За дверью кто‑то проходил, негромко переговариваясь на языке, который она понимала будто через воду: «piano… respira… tranquilla». Сжимая пальцы, чувствуя иголочную боль в месте укола, она попыталась приподняться и, морщась, снова легла, послушно выдыхая и прислушиваясь к себе. — Water… acqua… — выговорила шёпотом, прокатывая слова во рту, — Please. Стакан нашёлся быстро. Чьи‑то спокойные руки, подставив ладонь ей под затылок, помогли сесть. Голос, мягко разрезая воздух, спросил на английском: — Лучше? — Yes… thank you, — кивнув, пробормотала она, опуская взгляд. Итальянские слова застревали, ломаясь. — Io… non parlo italiano… bene. Little. Very little. — Понимаю, — ответили ей тем же английским, неторопясь, — Здесь это не проблема. Она кивнула, закрывая глаза и, считая вдохи, пыталась собрать в одну линию последние кадры: чёрный ход, сугроб, хлопки, тёплая кровь на щеке, рука на плече, игла в шею, провал. Сердце, спотыкаясь, возвращало ритм. Собаки лаяли где‑то под окнами — уверенно, громко. Сев, опустив босые ступни на холодный пол, она увидела себя в зеркале шкафа и, не удержавшись, слегка вздрогнула. Тёмные корни отросли, расползаясь полосой у пробора; дешёвая золотистая краска, купленная по скидке «на новую жизнь», выгорела на концах, превратившись в тусклый мёд. Густые каштановые волосы — её настоящие — упрямо возвращались, выдавая её, как акцент. Кожа серая от недосыпов; под глазами — синеватые тени; скулы стали резче, потому что в последние месяцы она больше экономила, чем ела. Руки — обветренные, в мелких трещинках. Свитер, принесённый кем‑то «для тепла», сидел чужим плечом; её собственная куртка — тонкая, синтетическая — висела на стуле. Ботинки в углу белели разводами — шведская зима не прощала дешёвую кожу. После того, как Расиэль выгнал её «в самостоятельность», она жила скупо, затягивая месяц за месяцем: снимая угловую студию, выбирая между шампунем и проездом, подкрашивая корни самой, экономя на креме для рук, покупая кофе только в дни зарплаты. Всё это теперь смотрело на неё из зеркала, возвращаясь вместе с каштановым цветом. Она провела пальцами по виску, заправляя прядь за ухо — привычным, почти детским жестом, — и подумала, что любит этот свой тёмный цвет, как любят шрамы: за честность. Дверь щёлкнула. Девушка в светлом пиджаке вошла тихо, стараясь не устраивать шорох. Селеста подняла голову, выпрямляясь, машинально приглаживая волосы. — Елена, — представилась та, останавливаясь в двух шагах и оценивающе скользя взглядом, — Мы с тобой поговорим. На английском подойдёт? — Yes, — ответила Селеста, цепляясь за знакомые звуки. — Спасибо. — Ты в безопасности, — сказала Елена, присаживаясь на край соседней койки и, переплетя пальцы, чуть наклонившись вперёд. — Но это не повод расслабляться. Это режим. Здесь слушают правила и отвечают на вопросы. Тебе дадут воду, еду и тёплые вещи. Телефон — позже. Сейчас — нет. — I understand, — кивнула Селеста, проводя ладонью по колену. Голос у неё срывался, приходилось постоянно прокашливаться, — Я… немного итальянский. Non capisco… molto. — И не обязана, — сухо отозвалась Елена, — Переведу, когда понадобится. Пауза зависла, тёплая и ровная, как свет лампы. Елена отметила взглядом корни, выцветшие кончики, еле заметные мелкие шрамы на пальцах бариста; повела глазами к куртке, к ботинкам, к рюкзаку — дешевому, но аккуратно заштопанному у молнии. Селеста поймала этот маршрут внимательного взгляда и, не отводя глаз, выдохнула, собираясь: — I can work, — произнесла она, будто предлагая себя в залог, — Я быстро учусь. — Успокойся, — перебила Елена мягко, но твёрдо, — Здесь от тебя не требуют работы. Здесь от тебя требуют правды. Селеста опустила взгляд. «Правда» была сложным словом: слишком много раз её правда не стоила ничего. Её язык сам хотел сказать Jag är svensk… — «я шведка» — и замолчал, споткнувшись. Этого нельзя было говорить. В их семье само слово «мы» было тайной, отполированной годами. Даже думая о братьях, она старалась не называть их имён вслух: близнецы со светлыми волосами, с длинной челкой, падающей на глаза, — солнечные и опасные, как лёд на тонкой воде. Она — тёмная, упрямая, будто из другого материала. Она перекрасилась, пытаясь стать «их», а вышло — как с языком: слышно, что чужая. — Name? — спросила Елена ровно, возвращая разговор в рамки. — Селеста, — ответила она, — Селеста… — губы послушно сложили привычное имя. — Фамилия… complicated. (*сложно). — Всё здесь complicated, — коротко усмехнулась Елена, — Мы разберёмся. За дверью коротко тявкнула собака; другой голос отозвался глухим басом. Селеста вздрогнула и тут же, взяв себя в руки, кивнула: — Я люблю собак, — произнесла она, словно объясняя своё вздрагивание, — In Sweden… мы… — слово «мы» остановилось на зубах, и она, улыбнувшись, поправилась: — У меня была соседка. У неё было три. — Понятно, — кивнула Елена, не настаивая, — Встанешь? Пройдём пару шагов. Хочу посмотреть, не кружится ли голова. Поднимаясь, Селеста, держась за край кровати, шагнула, переставляя ноги осторожно, но уверенно. Голова, прокатив тяжёлую волну, не поплыла. Она выпрямилась, повела плечами, поправляя свитер, и, облизнув пересохшие губы, спросила по‑английски: — What now? — Теперь ты отдохнёшь, поешь и ответишь на несколько простых вопросов, — сказала Елена, — Сколько тебе лет, где ты жила. Кто может назвать твоё имя без подсказки… — Twenty‑two, — назвала Селеста, сглатывая, перебивая, — I lived in Sweden. Small town. I worked in a café. People know my name. But… — она подняла взгляд, — не все. — Не спеши, — тихо успокоила Елена. — Я тебя не тороплю. Дверь приоткрылась, и внутрь заглянула медсестра, коротко кивнув. Елена поднялась. — Еда через десять минут. Потом можешь сходить в душ. Вещи тебе принесут. Если плохо — говори сразу. — Спасибо, — сказала Селеста, чувствуя, как у неё вдруг дрогнули колени: не от слабости — от того, как долго она не слышала простое «тебе принесут», простую готовность помочь ей. Почему-то вдруг захотелось притвориться очень больной и очень несчастной, чтобы эта милая девушка с красивыми, черными волосами пожалела её. Елена уже на пороге остановилась, чуть повернув голову: — И ещё. Если тебя кто‑то спросит, откуда ты, — пока говори: «из холодной страны». Это будет правдой, но без лишнего. Селеста кивнула, опуская глаза. «Из холодной страны» — формулировка, в которой можно спрятаться. Дверь закрылась, оставив ей лампу, белую тишину и отражение в зеркале. Сидя на краю кровати, она вытащила из кармана резинку и, собирая волосы, открыла на секунду тёмные корни, не пряча их. Посидев так, она выпустила прядь, позволив ей упасть на лоб, повторяя машинально: acqua, grazie, per favore, — учась на ходу и складывая в одну стопку всё, что у неё было: обрывки языка, соль на ботинках, чужой свитер и упрямое желание не исчезнуть. Собаки под окнами залаяли снова, переливаясь голосами. Где‑то по коридору прошёл тяжёлый шаг — ритмично, уверенно. Она подняла голову и, не понимая ещё, кому принадлежит этот ритм, поймала себя на том, что дыхание стало ровнее.***
Мужчина искренне пытался вникнуть в отчёт, но, хоть убей, не мог разобрать корявый почерк одного особо «одарённого» офицера. За что ему всё это счастье упало — загадка из разряда вечных. Папка за папкой, лист за листом, ночь выгорела в серый рассвет, а Занзас только сейчас сообразил, что вместо трёх часов пролетело все десять. Развалившись по-царски в кресле, позволил себе роскошь — две минуты не думать. Совсем чуть-чуть. К концу недели завал следовало разгрести, а до конца недели — сюрприз — оставалось восемнадцать часов и килограмм тридцать макулатуры, которые предстояло прогнать через мозг и отослать отцу. Тишина легла на плечи, словно теплый плед. Но удовольствие от короткого отдыха продлилось недолго — вошедший без стука Скуало молча протянул папку с новым отчетом боссу. Занзас взглянул на капитана, пытаясь вспомнить, когда видел его таким уставшим и разочарованным в последний раз. Вслед за капитаном в кабинет, также молча, вошла Елена. Покосившись на сестру с недоверием, мужчина изогнул бровь. Через несколько минут Занзас с силой захлопнул папку, и стопка бумаг на столе сдвинулась, угрожающе накренившись. — Я сказал избавиться, — слова звенели, как металл, — А вы притащили этот мусор в дом. Скуало молча выдержал удар взгляда, привычно сжимая челюсти. Елена даже не попыталась оправдываться. — Кто-нибудь объяснит мне, какого черта здесь происходит? Елена тяжело вздохнула, скрестив руки на груди. Скуало опередил её: — Солдаты неверно поняли приказ, — начал он необычно тихо. Прежде чем Занзас возразил, продолжил: — Когда они прибыли на координаты, увидели, как девчонку запихивают в машину два мужика. — И решили сыграть в милосердие? — Решили, что приказ «тихо разобраться» относится к ним, а не к ней. — Занзас, она ни в чем не виновата, — вмешалась сестра, заметив, как его взгляд становится все холоднее, — Солдаты ошиблись, но в итоге помогли ей. Кто и зачем пытался запихать её в машину, мы еще не выяснили. — Меня этот вопрос вообще не интересует, — отрезал босс, вздохнув, — Избавьтесь от неё. — Она ни в чем не виновата. — И что ты предлагаешь? — Увезти обратно, — Елена опустила взгляд в пол, замявшись, — Бельфегор хотел же поиграть в старшего брата, вот пусть… — Его игра может стоить нам нашей безопасности, — Скуало хмыкнул, оперевшись о стол, — Она уже на территории поместья. Выпустим её — черт знает, кому и что она расскажет. Не зря же за ней те ублюдки пришли? — Вы не можете убить человека из-за чужой ошибки, — отрезала Елена, скрестив руки. — Да что ты, — усмехнулся Занзас, и эта усмешка словно должна была напомнить Елене кто она и чем занимается. — Судя по отчету, они зашли за ней с черного входа и вывели её также, — Скуало пролистал папку, едва цепляясь взглядом за факты, — При себе было оружие. Все говорит о том, что это было спланировано, и нужна им была именно она. — Бельфегор убил её, а она выжила, — использовала последний аргумент Елена, — За одно это можно к ней приглядеться. Вы хоть ра видели того, кто выжил после работы Бела? — У меня нет времени копаться в ваших недопонятых приказах, — Занзас откинулся на спинку кресла, обратился к сестре: — Хочешь играть в милосердие — твой риск. Скуало, контроль на тебе. Он встал, сдвинув кресло так, что ножки скрипнули по полу, и коротко бросил: — К вечеру жду отчёт. А теперь — вон. Дверь закрылась за ними, оставив в воздухе запах сигарет и раздражения. К вечеру медблок пах уже не только антисептиком, но и свежим кофе — кто-то из охраны прихватил чашку, пока дежурил у двери. Селеста сидела на койке, упираясь лопатками в стену и сжимая колени. Вены под локтем всё ещё ныли после капельниц и забора крови. — Скажи, — мягко начала Елена, выбирая простые слова на английском, — где ты жила? Маленький город? Швеция? — Yes. Small town, — кивнула Селеста, и голос дрогнул, будто боялась, что каждое признание обернётся против неё. — Работа? — Елена чуть наклонила голову, прищурив глаза. — Café, — ответила та. — I worked… много. Селеста отвечала коротко, каждое слово будто проталкивала через узкое горло. «Почему она всё это спрашивает? Кому нужны мои даты, если я здесь пленница?» — мысли мелькали одна за другой, но спросить вслух она не решалась. — Родные? — Елена подняла взгляд. Селеста сжала пальцы. — Нет, — и, после паузы: — Dead. Она почувствовала, как внутри всё оборвалось. Сказать «мертвы» было проще, чем произнести имена. Елена ничего не прокомментировала, только отметила ответ. «Кто они? Почему говорят то по-итальянски, то на английском? Почему у каждого оружие за поясом, а она всё ещё жива?» Хотелось спросить. Хотелось выбросить эти слова прямо в лицо девушке с тёмными глазами. Но Селеста лишь поправила рукав, прикрывая след от иглы, и опустила взгляд. Елена отметила тонкие запястья, тени под глазами и то, как Селеста каждый раз делала паузу перед словом — будто проверяла, не опасно ли его произносить. Елена записывала ответы: имя, возраст, адреса, детали работы. Наводящие вопросы давали больше, чем прямые. Девушка говорила коротко, но каждый её жест выдавал привычку жить настороже. Елена закрыла планшет и на мгновение задержала взгляд на её лице: отросшие тёмные корни, упрямый подбородок, глаза, в которых прятался страх. «Не мусор», — подумала она. — «Но сказать это вслух пока нельзя». Медсестра, надев перчатки, подошла сбоку. Игла коснулась кожи, кровь собралась в пробирке. Селеста вздрогнула, но не отстранилась, только крепче сцепила пальцы. — DNA test, — спокойно объяснила Елена, — Проверим совпадение. Всё честно. Селеста кивнула, не поднимая глаз. Когда медсестра унесла пробирку, в комнате стало особенно тихо. Селеста уловила только лай собак под окнами — знакомый, но чужой ритм. Елена встала. — Расскажи, зачем двое мужчин пришли за тобой в кафе? — Елена спрашивала тихо, аккуратно, будто боясь спугнуть девушку. — I don't know, — мотнула головой Селеста, но не смогла скрыть напряжение. Она крепче сжала край теплого свитера и уставилась в пол. — Куда они хотели увезти тебя? — более вкрадчиво спросила Елена. Меньше всего ей хотелось напугать девушку, которая итак почти не говорила. — I don't know. Елена сложила руки на планшет, поджав губы. Она видела, что девчонка ей врет. Видела еще с тех самых пор, как Селеста сказала, что у неё нет родных. — Селеста, повторю, здесь от тебя не требуют ничего, кроме правды, — Селеста подняла взгляд, взглянув исподлобья, — Если ты не будешь честна со мной, я не смогу тебе помочь. Селеста опустила взгляд, сжав свитер еще сильнее. Елене показалось, что, еще пару секунд, и девушка прокусит себе губу насквозь. Давить на неё совсем не хотелось, и Елена уже собралась встать и уйти, как Селеста заговорила совсем тихо: — У меня есть bror… brother. Brothers. Мой брат хотел, чтобы я уехала с ним, но я отказалась. Тогда он прислал этих людей. А потом… Селеста замолкла, всхлипнув, быстро утерев покатившуюся слезу тыльной стороной ладони. Елена едва сдержала порыв коснуться дрогнувшего плеча, поддержать. — Результаты ДНК будут ночь, — сказала она, решив больше не мучать девушку, — Тогда и решим, что дальше. Селеста кивнула, хотя внутри всё сжималось от ужаса. «Решим что дальше? Решим, убьют ли меня завтра?» Она прикусила губу, стараясь не показать дрожь. Елена чуть задержалась у двери. В её взгляде мелькнула мягкость — не сочувствие, но человеческое признание чужой боли. — Отдыхай, — сказала она тихо. — Завтра будет ясно. Дверь закрылась. Селеста осталась одна. Комната снова дышала стерильным воздухом, лампа резала глаза. Она подтянула ноги под себя, уткнулась лицом в колени и впервые за долгое время позволила себе подумать без контроля: куда я попала? кто они такие? и зачем я ещё жива? Ночь уже подкралась к стенам поместья, а кабинет Занзаса еще был залит белым светом настольной лампы. Бумаги лежали в беспорядке, стакан был наполнен дорогим алкоголем, но не тронут. Мужчина сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в потолок так, будто там был ответ. Елена вошла без стука. — Результаты, — сказала она, положив папку на стол. Он не пошевелился. — Говори. — Первичный анализ совпадает, — её голос был твёрдый. — Вероятность родства с Бельфегором — девяносто девять и восемь. Занзас медленно поднял взгляд. — Она человек, — Елена выдержала паузу, — И твой приказ был понят неправильно. Взгляд брата обжёг, но она не отвела глаз. — Я беру её на себя. Пока. Она напугана и ничего не понимает. Дай время — и мы поймём, что с этим делать. Занзас щёлкнул зажигалкой, но пламя не загорелось. Он хрипло выругался, откинул зажигалку на стол. — Делай, что хочешь. Но запомни: отвечать будешь ты. И если этот мусор принесёт в дом хоть крупицу проблем — я не повторю ошибку. Он снова прикрыл глаза, словно разговор был завершён. Елена взяла папку и тихо вышла. В коридоре её перехватил Скуало. — Ну? — спросил он, взглядом выискивая ответ. — Совпало, — коротко бросила она, — Она Каваллини. Скуало пробормотал что-то себе под нос. Елена пошла дальше, держа в голове слова брата: не повторю ошибку. Утро пришло слишком быстро. Селеста проснулась от звука шагов в коридоре — размеренных, тяжёлых, будто кто-то нарочно давил каблуками в камень. В окно пробивался холодный свет, но в комнате оставалось стерильно-тихо. Она сидела на кровати, обхватив колени, и повторяла шёпотом знакомые слова: acqua, grazie, per favore. Хоть какая-то опора, хоть что-то своё. «Они взяли мою кровь. Зачем? Что значит «решим завтра»?» В голове вертелось одно: в живых меня не оставят. — Доброе утро, — сказала вошедшая Елена на итальянском, — Ты спала? — Немного, — ответила Селеста, поправляя волосы, чтобы скрыть отросшие корни. В горле пересохло, но спросить воды она не решилась. Елена подошла ближе, остановилась рядом. — Мы сделали анализ. ДНК, — она говорила прямо, не смягчая, — Можешь назвать имена своих братьев? Селеста замерла. Губы сами хотели произнести Bel, Rasiel, но она стиснула зубы. — …Yes, — выдохнула наконец. — Совпадение полное, — продолжила Елена, — Сомнений нет. Тишина ударила сильнее любых слов. Селеста прижала ладони к лицу, не то скрываясь, не то собираясь. — Расиель вас попросил? Попросил похитить меня? Напугать? — Нет, — отрезала Елена, едва ухмыльнувшись, — Второй брат. Вообще, на самом деле, по ошибке… — девушка осеклась, заметив и без того печальный взгляд Селесты, — Неважно. Главное, что ты жива, и что ты здесь. — Что теперь будет? — спросила она по-английски, глухо, сквозь пальцы. Елена присела на край кровати, положив планшет рядом. — Теперь ты под защитой. Но и под наблюдением, — голос её был мягче, чем обычно, — Здесь всё решают слишком быстро. Я хочу, чтобы у тебя было время. Селеста медленно подняла голову. В её глазах светилось недоверие и страх. «Под защитой? В доме, где каждый носит оружие и спорит, стоит ли меня убить?» — Почему? — спросила она, — Почему ты мне помогаешь? Елена чуть улыбнулась уголком губ. — Потому что я знаю, какого это. Она встала, поправила пиджак и уже на пороге добавила: — Умойся. Поешь. Потом поговорим снова. Дверь закрылась, оставив Селесту одну с её мыслями. Она села обратно на кровать и уткнулась лбом в колени. Брат жив. Он рядом. Возможно, прямо сейчас он стоит за дверью. Лай собак под окнами прозвучал особенно громко — как напоминание, что выхода отсюда нет.***
Миранда раскладывала свои вещи в комод, когда к ней без стука ворвался хозяин поместья. Девушка, не поворачиваясь, сказала, что очень рада снова его видеть и указала на его невоспитанность. — Мужчины должны стучаться, милый. — Ты не гостья, — отозвался Занзас, входя без стука и закрывая за собой дверь. Скуало остался в коридоре, — И ты здесь не по своей воле. — По воле истории, — парировала она, пряча улыбку. — Ты убил моего отца. В тот день, когда он попытался забрать Елену, — проговорила, не повышая голоса, — и считал, что этим всё кончится. Но история — упрямая штука. Занзас подошёл ближе, останавливаясь на расстоянии шага. — Было глупо отправлять тебя сюда, — сказал он, разглядывая её спокойно. — Ты жива лишь потому, что это тактически выгодно. — Я жива, потому что умею выживать, — ответила она, дёрнув подбородком в сторону рюкзака. — Не трогай. Он уже расстёгивал второй карман, действуя методично: телефон, запасной смартфон, микрофон-петличка, спутниковой модуль, съёмные накопители, компактный роутер, тонкий трекер в подкладке. Доставая, раскладывая, отключая, он будто разбирал игрушки ребёнка — быстро и без драм. — Это я у тебя забираю, — произнёс, вынимая ноутбук. Миранда рванулась, попыталась перехватить — не успела, соскользнув на пол. — Ты в плену, — сказал Занзас, наклоняясь и отбирая последнюю микро‑карту, — а не на съёмочной площадке. Ни связи. Ни прав. Ни шагу без сопровождения. Любая попытка игры — и ты поедешь обратно не тем маршрутом, что приехала, и не в том состоянии. — Ты боишься, — шепнула она, приподнимаясь, опираясь на ладони. — Не меня — расплаты. — Я не боюсь повторить сделанное, — отрезал он. — И не переписываю решения. Он вышел, запирая дверь. Миранда, распрямляясь, улыбнулась сама себе — коротко, твердо. Она села на край кровати, снимая кроссовки, и прошептала в пустоту, словно обращаясь к камере, которой больше не было: — Скоро.
