XXVI. Звон хрусталя.
9 октября 2025 г., 18:55
Утро не принесло света — лишь тусклый, выцветший рассвет, просачивающийся сквозь тяжёлые шторы, и этот блеклый свет ложился на лица сидящих за длинным столом, делая их похожими на мраморные маски. Воздух в кабинете был неподвижен, плотен, как перед грозой, и даже шелест бумаг звучал слишком громко, будто каждый звук нарушал хрупкое равновесие между молчанием и страхом.
Занзас стоял у окна, не поворачиваясь. Его широкие плечи едва поднимались от вздохов, скрещенные на груди руку выдавали беспокойство. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным, но за этой ровностью чувствовалась сдержанная ярость, как натянутый до предела трос.
— Достаточно притворяться, что мы не видим очевидного, — произнёс он глухо, и каждый из присутствующих ощутил, как холод прошёл по позвоночнику, — Расиель. Всё указывает на него. И хватит делать вид, будто мы не знали этого с самого начала.
Скуало что-то коротко бросил в ответ, но в его тоне не было спора, только раздражение от слишком долгого молчания. Луссурия подался вперёд, нервно постукивая пальцем по столу, а Бельфегор лениво улыбался, будто происходящее его вовсе не касалось.
— Мы не можем позволить ему разделить нас, — Занзас резко обернулся, и в его взгляде было то самое, от чего обычно отводят глаза, — Он добивается этого. Столкнуть, рассорить, заставить смотреть друг на друга, как на врагов. С этого дня — никто не уходит из поместья в одиночку.
— Усилить охрану? — уточнил Леви, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Да, — Занзас коротко кивнул, — Здесь, в поместье Семьи и поместье Девятого. Усилить патрули по периметру, задействовать систему двойной проверки пропусков и доступов.
Повисла пауза. Глухая, вязкая, наполненная шумом дыхания и невыраженных мыслей.
Селеста, сидевшая в конце стола, подняла глаза — спокойные, чуть усталые, но внимательные.
— Почему здесь нет Елены? — тихо спросила она, — Я не видела её с тех пор, как приехала.
Скуало дернулся, бросил взгляд на Занзаса, но ответил сам, отрывисто, без лишних слов:
— Гостит у Вонголы. Так будет безопаснее.
Селеста усмехнулась — коротко, без веселья, будто вкус этих слов оказался горьким.
— Забавно, — сказала она, — Мне такого шанса полгода назад не дали.
Никто не ответил, и слова Селесты повисли в воздухе, осев между стен, пропитанных тишиной, в которой глухо звенело недосказанное. Только Занзас поднял взгляд, и в этом взгляде не было ни гнева, ни укора — лишь неподвижное, вязкое молчание, будто в нём скрывалось больше, чем он сам позволял себе осознать. Собрание распалось само собой: кто-то поднялся, кто-то коротко кивнул, шаги разошлись по паркетному полу, и лишь шелест одежды, приглушённые голоса и отдалённый скрип стула медленно растворялись в тягучем воздухе зала. Селеста уже почти дошла до двери, когда за спиной раздались шаги — тяжёлые, уверенные, слишком узнаваемые, чтобы спутать с чужими. Она не обернулась, но почувствовала, как воздух вдруг стал плотнее, будто сам задержал дыхание, не решаясь потревожить момент.
— Подожди, — тихо произнёс он, без нажима, но так, что любое возражение показалось бы нелепым.
Селеста замерла, потом медленно повернулась. Занзас стоял рядом, неподвижный, как тень, и в его руке темнела маленькая коробочка. Он не сказал ни слова, просто открыл её. Внутри, на чёрной ткани, лежало её кольцо — холодное, как металл оружия, и в то же время до странности живое, будто дышало памятью тех, кто когда-то питал его своей энергией. Селеста смотрела на него долго, не двигаясь, и вдруг поняла — Занзас не возвращает ей власть, не требует, не предлагает. Он просто отдаёт то, что принадлежало ей всегда, словно признаёт то, что больше не может отрицать.
— Оставайся в поместье, — сказал он просто, — На постоянной основе.
— Это приказ? — её голос был ровным, но глаза, при всей сдержанности, всё же дрогнули.
— Нет, — коротко ответил он, — Но здесь безопаснее.
На секунду в воздухе повисла неловкая, болезненная тишина. Потом она взяла кольцо, не торопясь, будто проверяя, не исчезнет ли оно снова.
— Поняла, — сказала Селеста тихо и вышла.
А когда за ней закрылась дверь, Занзас ещё долго стоял, не двигаясь, глядя в ту сторону, где мгновение назад была она. Казалось, само пространство, едва ощутимо колыхнувшись, ещё помнило её присутствие — запах, дыхание, тень взгляда. Снаружи тянуло дождём, не спеша и холодно, и где-то вдалеке глухо прокатился первый удар грома. И всем в поместье вдруг показалось, что буря, о которой он предупреждал, уже началась.
***
Официальное приглашение пришло ещё утром, ровным, лишённым эмоций письмом, в котором, однако, между строк чувствовалась та самая необходимость — показать лицо союза, явиться не как люди со своими проблемами и усталостью, а как делегация, у которой каждое рукопожатие взвешено, каждая улыбка — продумана, и где даже выбор наряда означает нечто большее, чем вкус; поэтому к вечеру Елена, вместе с Тсуной, Гокудерой и Ямамото, уже шагала по залитому огнями подъездному пути, а рядом, на полшага позади, шёл Дино — спокойный, собранный, с той мягкой уверенностью человека, которому доверяют встречать чужие взгляды и отводить лишние вопросы, и вся эта процессия — не пышная, но безупречно выверенная — входила в дом союзной семьи, будто в тщательно расписанную партию, где им предстояло сыграть свои роли без единой фальшивой ноты. Внутри пахло полированным деревом, свежими цветами и терпким вином, и церемониймейстер, смягчая шум, делал представления. Елена ловила себя на том, что телом держит положенную линию, подбирает слова, расставляет ударения, ибо сегодня присутствие значило больше, чем известия — Вонгола не должна была выглядеть ни вымотанной, ни растерянной, и потому все они — Тсуна, чья улыбка умела гасить лишнее любопытство, Гокудера, который мог отвести разговор в безопасное русло, Ямамото, неизменно тёплый и уравновешенный, — казались частью общей, приглушённо сияющей поверхности, под которой, разумеется, пульсировала жизнь, но которую нельзя было разбить неловким словом или взглядом. Дино, привычно берущий на себя первый порыв чужой заинтересованности, разрезал плотную ткань светских фраз лёгкими репликами, иногда почти незаметным касанием локтя, и именно это, невесомое, но уверенное присутствие давало Елене ту необходимую опору, без которой весь вечер превратился бы в мучительное балансирование на тонкой кромке; они обменивались короткими взглядами — как музыканты, знающие общий такт, — и, когда распахнулись двери большого зала, их шаг, дыхание и внутренний ритм неожиданно совпали, будто всё предыдущее было лишь прелюдией к главной теме. Зал был наполнен светом и музыкой. Хрусталь люстр отражала огонь свечей и создавала иллюзию бесконечного сияния. Семьи обменивались любезностями, обсуждали последние новости, словно каждое слово, сказанное сегодня, могло оказаться решающим в будущем. Елена и Дино находились в самом центре внимания — улыбки, поклоны, обмен короткими фразами. Для Елены это было испытанием. Она держала осанку, старалась не выдать усталости, хотя каждая новая беседа казалась одинаково натянутой. Ей было неуютно под этими взглядами, слишком много значило каждое её движение. Она чувствовала себя будто под маской — вынужденной, неестественной. Но рядом был Дино. Его спокойствие, уверенность, мягкая, чуть ироничная улыбка заставляли сердце Елены биться ровнее. Когда его рука едва касалась её локтя, когда он бросал в её сторону короткий взгляд, полный тепла, весь блеск зала переставал давить так сильно. Он заметил, как тяжело ей даются улыбки, и, наклонившись ближе, произнёс негромко: — Bella mia, тебе не обязательно изображать то, чего нет. Хочешь, выйдем? Эти слова прозвучали так просто, но для неё были словно спасение. Елена кивнула, и он мягко, но уверенно повёл её прочь из зала. Коридор встретил их прохладой и полумраком, лишь слабый свет выхватывал очертания стен и окон, музыка и голоса теперь звучали глухо, как будто издалека. Елена сделала глубокий вдох, словно впервые за вечер смогла вдохнуть полной грудью. — Ты выглядишь такой измотанной, — тихо сказал Дино, останавливаясь напротив неё, — Что тебя тревожит? Она колебалась, но его взгляд — внимательный, тёплый — не оставлял ей выбора. — Да вообще всё… — Елена на мгновение закрыла глаза, — Это просто ад какой-то. Я не могу спать, не могу есть, еще и эти дебильные приемы… — Тише, — Дино прижал её к себе, накрыв голову своей ладонью, — Мы обязательно со всем разберемся, — его голос убаюкивал, и Елене на миг показалось, что все тревоги сбежали, испугавшись такого теплого пламени Дино. — Слишком много всего произошло, и я… я всё ещё не могу отпустить это. Мне приходится держать себя так, будто ничего не происходит. Дино нахмурился, его голос стал твёрже: — Ты не должна носить это одна, — он отстранился, заглянув в её полные печали глаза, — Ты слишком часто молчишь, думая, что так защищаешь других. Но кто позаботится о тебе? Елена почувствовала, как в груди что-то дрогнуло. Он озвучил то, о чем болела её душа последние месяцы. Его слова звучали как упрёк, но в них было больше заботы, чем строгости. Елена почувствовала, как глаза наполнились влагой. За последние пол года она задавала себе этот вопрос бесконечное множество раз, в итоге решив, что никто о ней заботиться не обязан. Но как же ей хотелось почувствовать себя нужной. Важной. Хоть для кого-нибудь из близких ей людей. Своими словами Дино вновь разжег огонь, который потух в далеком Лас-Вегасе. — Иногда мне кажется, что я никому не нужна… — Елена сказала это самой себе, но слова вырвались наружу. — Никогда так больше не говори, — перебил он мягко, но настойчиво. Его ладонь коснулась её щеки, — Елена, ты всегда нужна мне. Была и будешь. Она подняла на него глаза, и в этот миг все слова стали лишними. Дино склонился ближе и поцеловал её. Осторожно, будто боялся спугнуть, нежно, словно он боялся задеть её боль. В то же время его поцелуй был твердым — таким, словно он давал клятву через него. Клятву всегда быть рядом и поддерживать её. Елена чувствовала, как в груди медленно распускается что-то похожее на хрупкий цветок — нежный, дрожащий от любого дуновения, но всё же живой. С каждой секундой между ними становилось меньше воздуха, меньше того осторожного расстояния, которое они пытались удержать, убеждая себя, что так правильно. И всё же — не было в этом ни ошибки, ни сожаления: лишь тихое, всепоглощающее осознание, что от этого тепла, от его дыхания, от его руки, скользящей по её щеке, она больше не сможет отказаться. Сердце билось где-то в горле, срывая дыхание, а разум тщетно пытался удержать равновесие, пока чувство, неожиданное и настоящее, медленно брало верх. Где-то мягко звенели голоса, переливались скрипки, и весь зал, казалось, утонул в прозрачном сиянии хрустальных огней, но для Елены всё это растворилось, уступив место только ему — его взгляду, тихому и тёплому, словно летний вечер, и прикосновению, от которого дрожали пальцы. Она знала, что не должна была позволять себе этой слабости, знала, как больно бывает потом, когда всё рушится, — но именно сейчас ей хотелось просто запомнить этот миг, как дыхание перед рассветом, когда тьма ещё не ушла, но уже чувствуется приближение света. Дино мягко улыбнулся, отстранившись. Смотреть в его глаза после всего, что между ними происходит, было непривычно неловко. Елена, краснея, отвела взгляд, прижалась к его груди, сцепив руки за спиной. Она тоже даст ему клятву. Через поцелуй, объятия или слова. Обязательно даст. Они вернулись в зал, и свет, музыка, разговоры вновь окружили Елену, но теперь она чувствовала себя иначе. Немного спокойнее, немного увереннее. Почти сразу из толпы показались знакомые лица — казалось, Тсунаеши специально искал её. После небольшого перерыва слова давались легче, а в присутствии Семьи напряжение спало. Тсунаеши не унимался расспросами о произошедшем накануне, но не рубил с плеча голыми фактами — завуалированно узнавал, как все прошло, что удалось выяснить. Елена подыгрывала ему и отвечала также завуалированно, улыбаясь их глупой игре. Тсунаеши мягко коснулся её плеча, и в его взгляде, взгляде босса сильнейшей Семьи читалось одно: «Все будет хорошо». И Елена верила. Ведь теперь рядом с ней был Дино, на которого она могла опереться. Гокудера недовольно хмыкнул, глядя, как у соседнего столика слишком усердно чокаются бокалами: — Ненавижу такие вечера: три часа разговоров о погоде и искусстве, а по сути — ноль, только намёки да недосказанность. Тсуна едва заметно улыбнулся, словно примиряясь с неизбежным: — Иногда намёки важнее слов, Гокудера; на таких приёмах чаще слышишь то, что не произнесено, чем то, что сказано вслух. — Скажи ещё, что нам следует внимательнее слушать паузы между тостами, — фыркнул Гокудера, взбалтывая в бокале вино, — Уверен, половина этих людей пришла лишь затем, чтобы разглядеть лицемеров в своих партнерах. — Если честно, мне всё это напоминает маскарад, — усмехнулся Ямамото, оглядывая зал, — Никто не говорит то, что думает, и все делают вид, будто дружат. — Маскарад, говоришь? — фыркнул Гокудера, — Тогда интересно, кто из них сорвёт маску первым. Каждый старается разглядеть ложь в глазах партнера, но ведь даже в собственной семье не всегда различишь, кто лжёт. Елена скривилась, почувствовав, как слова будто прошли насквозь. Хранители Вонголы болтали об этом с лёгкостью, словно обсуждали очередной сериал, но для неё всё это было слишком личным. Слишком настоящим, чтобы звучать между смехом и звоном бокалов, ведь это была её жизнь. — Ямамото, есть какие-нибудь подробности от Скуало? — перевела она тему на что-то более интересное. — Нет, — мечник взглянул на смарт-часы, просмотрел уведомления, — Он наказал всем командирам докладывать только о действительно неотложных вещах, — рассмеялся: — Сказал, у него первый выходной за последние сто лет, и он хочет уже просто напиться. — Ни разу не видела, чтобы он напивался, — поддержала позитивную ноту Елена, также улыбнувшись. Ямамото принялся рассказывать веселые истории из их со Скуало жизни, и Елене удалось немного отвлечься. Музыка в зале сменилась на более плавную, завораживающую. Танцующие пары выстроились почти синхронно, и среди них Елена сразу заметила Дино. Он стоял в центре, и рядом с ним была девушка — высокая, статная брюнетка с блестящими волнами волос, собранными в изящную причёску. Её фигура напоминала изысканную статую, движения были лёгкими, отточенными, словно она привыкла быть в центре внимания. Елена никогда раньше её не видела — чужая, новая, но такая уверенная в себе, будто всегда принадлежала этому миру. Дино держал её так, как умел только он — с лёгкостью, но и с неоспоримой уверенностью. Его ладонь лежала на талии девушки чуть ниже, чем позволял простой этикет, пальцы мягко скользнули по ткани её платья в движении. Он вёл её уверенно, будто защищая в каждом шаге, и при этом смотрел прямо в глаза, с той самой тёплой улыбкой, которую Елена так хорошо знала. Елене показалось, что весь зал будто померк, остались только они двое. Каждый их шаг, каждый поворот отзывался в её сердце острым уколом. Ей казалось, что она слышит даже не музыку, а биение собственной крови в висках. Ревность жгла её изнутри — колкая, холодная и горячая одновременно, словно иглы, вонзившиеся в сердце. Она не могла отвести взгляд: красивая пара, гармоничная, почти идеальная. Девушка смеялась, едва заметно, словно только для него, и этот смех был слишком лёгким, слишком доверительным. Дино чуть наклонился к ней, чтобы что-то сказать, и его губы оказались опасно близко к её щеке. Елена почувствовала, как внутри поднимается волна боли, похожая на то, как тонкий лёд трескается под ногами. Недавний поцелуй, полный нежности и тепла, вдруг казался хрупкой иллюзией, которую вот-вот смоет блеск чужой улыбки. Она сравнила себя с этой женщиной — усталой, напряжённой, вынужденной скрывать свои чувства. А та — яркая, свободная, словно созданная для этого света, для музыки, для таких вот танцев с мужчинами вроде Дино. В груди Елены разлилась горечь. Она чувствовала себя ненужной и лишней, как тень на этом сияющем празднике. И вместе с этим пришёл стыд — за то, что позволила себе такую слабость, что решила ревновать человека, которому доверяла. Она пыталась отвернуться, но взгляд вновь и вновь возвращался к танцу, к их плавным шагам, к прикосновениям его руки на чужой талии. Ревность обожгла её, как острый кинжал, и чем дольше длился танец, тем тяжелее было скрывать волнение за вежливой улыбкой. Тсуна что-то оживлённо рассказывал, его голос звучал мягко и успокаивающе, но Елена почти не слышала слов. Она продолжала украдкой следить за Дино и его партнёршей, и каждый их поворот в танце отзывался в ней болью. Гокудера, заметив, как её взгляд снова и снова возвращается к паре в центре зала, прищурился. — Елена, ты… в порядке? — спросил он осторожно, заметив напряжение в её лице. Она вздрогнула от неожиданности, как будто её вырвали из мыслей. Быстро выпрямившись, Елена улыбнулась — слишком резко, слишком холодно. — Да, всё в порядке, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но Тсуна, всегда чуткий к чужим эмоциям, уловил фальшь. Он наклонил голову и мягко посмотрел на неё, словно предлагая поддержку без слов. Елена почувствовала, как внутри поднимается волна стыда. Она поспешно отвела взгляд, сделала вид, что увлеклась разговором, и заставила себя кивнуть на последние слова Гокудеры. В этот момент танец в центре зала подошёл к концу, музыка стихла, и Дино вместе со своей партнёршей сделали прощальный поклон. Елена прикусила губу и опустила глаза в бокал, пряча всё, что горело в ней внутри. Никто не должен был заметить, как остро кольнула её ревность. Дино, проводив партнёршу, направился обратно к компании. Его шаги были уверенными, улыбка — спокойной, как будто только что он не вызывал бурю эмоций в сердце Елены. Она успела сделать вид, что внимательно слушает Гокудеру, кивая на его слова, хотя в ушах всё ещё звенело от ревности. Когда Дино подошёл ближе, её плечи чуть заметно напряглись. Она боялась, что это заметят, но сделала усилие, улыбнувшись. — Отличный танец, Дино, — сказал Тсуна, встречая его. В голосе звучала обычная доброжелательность, но взгляд, брошенный на Елену, выдавал намек на осуждение. — Спасибо, — легко отозвался Дино и, словно невзначай, встал рядом с Еленой, так близко, что её сердце предательски дрогнуло. Его рука почти коснулась её, но не дотронулась, и именно эта недосказанность была мучительнее прикосновения. Между ними повисла тишина — слишком плотная, чтобы оставаться незамеченной. Тсуна, Гокудера и Ямамото переглянулись. Казалось, они без слов поняли, что стоит уйти. — Нам стоит проверить кое-что у входа, — произнёс Гокудера неожиданно серьёзно. — Ага, — поддержал его Ямамото с обычной лёгкой улыбкой. — Мы сейчас вернёмся, — добавил Тсуна, чуть задержав взгляд на Елене, словно обещая, что оставляет её не просто так. Они незаметно отступили, растворившись в толпе, и Елена осталась наедине с Дино. Он посмотрел на неё пристально, взглядом, в котором не было светской лёгкости. В его глазах мелькала тихая, но явная заинтересованность. — Ты выглядишь так, будто у тебя на душе шторм, — сказал он негромко, — И, признаюсь, мне не нравится думать, что я не знаю, почему. Елена сглотнула, чувствуя, как к щекам подступает жар. С одной стороны, ей хотелось признаться, выложить всё — и о ревности, и о своей слабости. С другой — стыд сковывал её, заставляя прятаться за вежливой улыбкой. Елена заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё ещё гремел тот самый шторм, который он так легко подметил. — Просто устала, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Дино склонил голову набок, прищурился. Его взгляд был слишком внимательным, слишком пристальным. Он явно не поверил. — Ты знаешь, я вижу больше, чем ты думаешь, — сказал он тихо, так, чтобы никто вокруг не услышал, — Усталость выглядит иначе. Сердце Елены сжалось. Ей хотелось отвернуться, скрыться в толпе, но он стоял слишком близко. Его ладонь вдруг скользнула по её руке, лёгкое прикосновение, будто случайное, но от него всё напряжение стало ещё острее. — Ты не должна делать вид, что всё в порядке, если это не так, — продолжил он мягко, но твёрдо, — Особенно со мной. Елена выдохнула. Слова словно застревали в горле. Она хотела сказать правду, но стыд держал её. — Всё нормально, — повторила она, почти шёпотом. Дино чуть усмехнулся, но в его улыбке не было иронии — только тёплое понимание. — Тогда скажи мне… — он наклонился ближе, так, что их разделяло всего дыхание, — Почему, когда я танцевал, твои глаза смотрели на нас так, будто ты готова разорвать этот зал на части? Елена вздрогнула. Его голос был тихим, но каждое слово попадало точно в цель. Она почувствовала, как жар стыда и ревности снова вспыхнул в груди. — Я… — она запнулась, пальцы сжались в кулак, — Я видела тебя с ней. Она… такая красивая. И рядом с ней ты выглядел так… естественно. Дино слегка приподнял бровь и улыбнулся так, будто услышал самое нелепое признание в мире. — Bella mia, я танцевал ради формы. Это дипломатия. Но если ты думаешь, что хоть на миг эта женщина значила для меня больше, чем лёгкий поклон, ты сильно недооцениваешь себя. Его слова прозвучали твёрдо и спокойно, без фальши. Он осторожно взял её ладонь и переплёл пальцы с её пальцами. — Мне нравится видеть, что ты ревнуешь. Это значит, что я тебе дорог. Но знай: у меня есть только одна партнёрша, с которой я хочу танцевать по-настоящему, — он посмотрел ей прямо в глаза, — И она стоит сейчас передо мной. Елена опустила взгляд, чувствуя, как сердце колотится в груди. Неприятное чувство ещё не отпустило, но слова Дино погасили его остроту, оставив только смущение и лёгкое тепло. — Пойдем, подышим немного, — улыбнулся он и, взяв Елену за руку, повел за собой. Ночной воздух был прохладным и пах солью. Внизу был слышен шепот людей, нашедших такое же укромное место, а над головой дрожали огни — как россыпь обещаний. Дино прижал Елену к тёмной балюстраде, и их губы снова нашли друг друга — легко, ненасытно, будто вся их выдержка треснула тонкой линией и вот-вот рассыплется. Она едва успела понять, что происходит — всё случилось как вспышка, как короткое замыкание между сердцами: внезапно, обжигающе, без предупреждения. Его ладонь — тёплая, решительная — притянула её ближе, и весь мир будто провалился в гулкое эхо крови в висках. Елена растерялась, не зная, куда деть руки, как дышать, как выдержать этот порыв, в котором слились и страх, и желание, и то странное, щемящее чувство, что всё это слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Она хотела отстраниться, но тело не слушалось, лишь дрожало под его прикосновениями — словно само давно ждало именно этого момента. — Скажи мне «стоп», — выдохнул он, касаясь лбом её виска. Голос хрипел, как струна. — Не скажу, — улыбнулась она уголками губ и притянула его ближе. Он скользнул ладонями вдоль её спины — от лопаток ниже, осторожно, будто читая пальцами её дыхание. От каждого его прикосновения по коже Елены разбегались искры, как будто кто-то швырял в неё пригоршни звёзд. Платье шуршало, обнимая тело; ей казалось, словно ткань помнит форму его рук. — Елена… — в голосе Дино стянулось терпение, но в глазах плясал огонь, — Ты знаешь, что творишь со мной? — Я бы хотела вернуть должок, — шепнула она, с трудом удерживая ровное дыхание. В памяти вспыхнул тот день, когда она пришла навестить его: белая простыня, тёплая тень его плеч, их смех, сбивающийся на шёпот, и одно-единственное слово, которое прозвучало громче тысячи признаний. От этого воспоминания в животе у Елены сжалось сладко и больно, как от слишком крепкого вина. Она коснулась его шеи, ощутила бешеный пульс под кожей, провела кончиками пальцев по линии ключицы, ниже — к лацканам, к пуговицам, к краю ремня. Дино втянул воздух, пальцы на её талии невольно сжались, — не грубо, а так, будто он пытается удержать хрупкую реальность, чтобы она не распалась на блики и дрожь. — Не здесь, — он наклонился к её уху, горячее дыхание щекотнуло кожу, — Прошу. Иначе я забуду, где мы. Она подняла взгляд — тёмные глаза, блеск в них, смешной упрямый залом брови. И вдруг стало ясно: им обоим хочется дальше, но ещё сильнее — не потерять то, что уже есть. Их скорость, их ритм, эту тонкую музыку между «можно» и «пока нельзя». — Тогда не забывай, — ответила Елена и мягко провела кончиками пальцев по выступающему органу. Ловким движением она расстегнула ремень. Бляшка звякнула так громко в ночной тишине, что Дино обернулся. Елена вернула его взгляд на себя, потянув за подбородок, и плавно, так медленно насколько могла, дразня, опустила руку в его брюки. Дино прикрыл глаза, из губ вырвался тихий, рваный стон. Он едва стоял на ногах от желания, но как же Елену забавляло выражение его лица — такой сильный, мужественный, но такой беспомощный босс Каваллоне стоял перед ней. Женская рука плавно сжала набухший орган, через белье, но этого хватило, чтобы Дино поддался вперед, едва устояв. Елена хихикнула, совсем по-ребячески, выглянула за его спину, проверяя, не подглядывает ли кто за их маленькой шалостью. Дино прижал девушку к себе, увлекая в новый поцелуй. Поцелуй стал медленнее, глубже — не пожар, а тлеющие угли, которые греют сильнее открытого пламени. Его ладонь лежала у неё на пояснице — уверенно, бережно — и каждый миллиметр этого прикосновения отзывался в ней дрожью. Её пальцы, запутавшись в его пиджаке, то тянули к себе, то отпускали, как будто она настраивала на слух тонкую, опасную ноту. — Скажи, что мы дойдём до конца, — прошептал он, едва касаясь её губ, — Только не здесь. — Дойдём, — кивнула она, улыбнувшись так, что у него на щеке дрогнула ямочка, — После. Когда не придётся притворяться. Они ещё долго целовались — без суеты, будто воровали у бала минуты и складывали их в общий тайник. Внутри всё пело: и память о той ночи, и сегодняшняя лихорадка, и надежда, что у этого «после» будет своё время и место. Изнутри зала донёсся всплеск смеха, шаги, чей-то обронённый тост. Дино коснулся её лба губами — коротко, почти целомудренно после всего, что ими уже сказано. — Твой пульс, — прошептал он, улыбаясь, — Он всегда выдаёт тебя. — Твой тоже, — ответила Елена и легко тронула его грудь. Они переглянулись — заговорщики, у которых есть свой огонь и свои тайны. Потом выпрямились, поправили одежду, чуть пригладили волосы — и на мгновение стали снова безупречны. Но только на вид: внутри у каждого тлел тот самый жар, который ни люстры, ни музыка не могли затмить. — Пойдём? — спросил Дино. — Пойдём, — кивнула она, — А «после» мы не забудем. Он усмехнулся, отворил дверь — и мир снова встретил их светом и шумом, ничего не подозревая о пламени, которое они аккуратно унесли с собой. Когда они вернулись в зал, всё казалось удивительно лёгким и почти безобидным. Музыка вновь кружила пары в мягком ритме, звенели бокалы, кто-то смеялся у дальнего столика. Привычная светская иллюзия мира, где ничего страшного не может произойти, пока горят свечи и блестит стекло. Елена шла рядом с Дино, чувствуя, как в груди ещё держится то тепло, которое они разделили снаружи, будто оно пряталось где-то под рёбрами, боясь вспугнуть хрупкий покой. Она украдкой взглянула на него — его спокойный профиль, уверенную походку, лёгкую улыбку — и вдруг поймала себя на мысли, что хочет, чтобы время остановилось. Хоть на миг. Чтобы жизнь больше не разрывалась на свет и тьму, чтобы всё это — свет, шум, его рука рядом — стало их повседневностью. Внутри шевельнулась робкая, почти детская надежда, что теперь всё будет иначе. Но судьба редко оставляет хрупкий мир в покое. Сначала это был всего лишь слабый звук — короткая вибрация где-то рядом. Потом ещё одна. Елена не придала значения, пока гул не стал множиться, расходясь волнами по залу: один телефон, другой, третий. Люди всё чаще начинали смотреть вниз — на экраны, подсвечивавшие лица неестественным, холодным светом. Разговоры сначала не стихли, лишь стали чуть медленнее, осторожнее, но с каждой новой вспышкой света становились короче, резче. Где-то в стороне раздался тихий смешок, но никто не ответил. Несколько человек переглянулись, один из гостей побледнел, прижал телефон к груди, словно не веря прочитанному. Шум стал глухим, напряжённым. Елена почувствовала, как внутри всё сжимается — это ощущение она знала слишком хорошо. Так бывает перед бедой: мир на секунду замирает, будто делает вдох, прежде чем обрушить всё, что приготовил. Тсуна, стоявший неподалёку, поднял телефон, его взгляд скользнул по экрану — и застыл. Его лицо изменилось почти незаметно: улыбка застыла на полуслове, взгляд потух, как пламя, задутое ветром. Он перечитал сообщение ещё раз, будто надеялся, что ошибся, но с каждой секундой становился всё бледнее. Елену поразило, как быстро исчез из него тот мягкий, тёплый человек, которого знала она, — теперь перед ней стоял Босс, но Босс, которому только что выбили из землю из-под ног. Его пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки, губы дрогнули, но он ничего не сказал. Он выдохнул, но звука почти не было слышно за нарастающим шёпотом. Теперь телефоны зазвучали повсюду — короткие сигналы, как удары сердца, сбивались в единый, хаотичный ритм. Люди переговаривались, кто-то вышел из-за стола, кто-то метнулся к соседу, требуя объяснений. Музыка ещё играла, но скрипки тонули в растущем гуле, словно оркестр, не понимая, что время уже кончилось, продолжал играть для зала, где больше никто не слушал. Елена машинально потянулась к своему телефону, экран дрожал в её руке, светился новой строкой уведомления. Она почувствовала, как всё внутри сжалось. Только что, всего несколько минут назад, ей казалось, что жизнь наконец отпустила хватку, что дыхание стало ровным, что в её мире, полном потерь и страхов, появился кто-то, с кем можно просто быть. А теперь снова — эта тень, это холодное предчувствие беды, которое возвращалось всякий раз, когда начинало казаться, будто всё позади. — Дино… — позвала она негромко, но тот уже достал свой телефон. Она почувствовала, как внутри всё сжимается, будто не хватало воздуха. Совсем недавно, там, под звёздами, ей казалось, что, наконец, можно дышать свободно, что всё — эти страхи, сомнения, боль — остались позади. Но всё рушилось так же быстро, как строилось. Елена опустила взгляд, стараясь не смотреть на Дино, не смотреть на Тсуну — на всех, кто теперь тоже понял: что-то началось. И пути назад уже нет.***
Вечер уже успел укрыть поместье Варии густой синевой, когда Селеста вышла на тренировочную площадку. Свежий воздух приятно пах недавним дождём, прохлада покалывала неприкрытую кожу. По периметру двигались патрули, тени людей, лучи фонарей, вспышки лазерных сканеров, прорезающих воздух узкими красными линиями. Камеры теперь висели даже там, где раньше можно было спрятаться и отдохнуть от приказов, дел и мыслей. Селеста шла через двор, замечая всё это как нечто новое и чужое: мир, в который она вернулась, уже был совсем другим. Более строгим, опасным, беспрекословным. Она сжимала рукоять катаны, прислушиваясь к привычной тишине: звуки здесь не тревожили, напротив — успокаивали, словно давали понять, что всё под контролем. Она вышла на площадку, где когда-то проводила вечера, выматывая себя тренировками, пока руки не переставали слушаться. Под ногами приятно ощущалось новое резиновое покрытие, уже иссечённое следами от клинков, словно шрамами. Селеста ухмыльнулась, решив, что чем-то они даже похожи. Она раз за разом наносила удары — точно, выверенно, как будто пыталась выбить из себя остатки мыслей, усталости, прошлого. Но прошлое не выбивается — оно возвращается. Она почувствовала его присутствие ещё до того, как услышала шаги: тихие, но уверенные, с тем особым ритмом, который узнаешь сразу. — Поздновато для тренировки, — раздалось будто из самой тени. Голос был знакомый, резкий, с тем едва слышным оттенком усмешки, от которого всегда внутри что-то шевелилось. — Ты учил, что никогда не бывает поздно, — ответила она холодно, не поворачиваясь. Скуало вышел из полумрака, как будто вырос из воздуха. На нём был тренировочный костюм, волосы непривычно собраны. Острый, внимательный взгляд скользил по силуэту, по клинку, по стойке, не задерживаясь ни на чем. — Смотрю, порядок изменился, — кивнула Селеста в сторону охраны, — Даже слишком. — Занзас усилил меры. Всё под наблюдением. И ты — тоже, — он сказал это почти буднично, но она уловила в голосе нечто другое: странное, почти личное. Селеста чуть усмехнулась, подняла меч: — Если пришёл меня отчитывать — не утруждайся. — Нет, — он сделал шаг вперёд, поднимая свой клинок, — Пришёл проверить, не разучилась ли держать оружие. Он не дал ей времени возразить — лезвие блеснуло в свете прожектора, и первый удар пришёлся неожиданно резко. Металл встретил металл, гулко, с искрами. Селеста ответила точно, быстро, словно вымещая всё то, что так долго держала в себе. Скуало атаковал — сильнее, чем стоило бы, но она не отступала, отражая удары, ловко уходя в сторону, парируя, отвечая короткими, выверенными движениями. Лезвия звенели, отражая свет лазеров, будто сама ночь смотрела на них тысячью глаз. Дыхание сбивалось, пальцы сводило, но Селеста не позволяла себе остановиться. Она уже не была той, что прежде — изящной, но неуверенной. Теперь каждый её шаг был точен, каждый поворот корпуса — выверен. Она научилась не сдаваться, даже если силы кончились еще десять минут назад. В каждом их движении было больше, чем просто тренировка: злость, обида, накопленные месяцы молчания. Он бил не для победы, а чтобы заставить её смотреть ему в глаза. Скуало хмыкнул, отступив на шаг, скользнул взглядом по ней: — Быстрее стала. И злее. Селеста не ответила, лишь рванула вперед. Он отбил удар, перехватил меч, на мгновение прижал клинок к её оружию — и посмотрел прямо в глаза. — Ты исчезла, — бросил он, отводя её удар, — И даже не сочла нужным предупредить. — А ты не заметил, — ответила она, едва касаясь клинком его лезвия, — Целый месяц, Скуало. Целый месяц! — Напомню, Селеста, у нас тут война, — резко ответил он, снова сближаясь, — Решения принимаются каждую минуту. Я не мог бегать за тобой. — Не мог или не хотел? — сталь её голоса дрогнула, но не от слабости, а от сдержанного гнева, — Я ждала. Хоть слова, хоть раз. Но, видимо, я слишком мелкая потеря, чтобы заметить. — Прекрати нести этот бред. Я доверил тебя Хибари, — он перехватил удар и на миг оказался ближе, чем позволяли мечи, — Потому что думал, что с ним тебе будет безопасно. — Безопасно?! — Селеста ударила сильнее, заставив его сделать шаг назад, — Ты понятия не имеешь, что я пережила там! Селеста ударила — с силой, с отчаянием, с той болью, что копилась неделями. Он стиснул зубы, отбил очередной выпад и резко выбил клинок из её рук. Меч со звоном отлетел в сторону, врезался в ограждение. Селеста осталась стоять — запыхавшаяся, злая, с горящими глазами. Скуало, тяжело дыша, смотрел на неё с тем самым выражением, где в равных долях смешались вина и упрямство. Он тяжело выдохнул, опустил меч, глядя на неё. — Ты стала сильнее, — произнёс он тихо, — И мне жаль. Жаль, что тебе пришлось пройти через всё это. Селеста не ответила. Грудь поднималась от тяжёлого дыхания, волосы прилипли к вискам, но в глазах всё ещё горел вызов. Скуало сделал шаг вперёд, протянул руку, и в этом движении не было ни тени превосходства. Только предложение — как будто это он теперь ждал, протянет ли она свою. — Поужинаем? — спросил спокойно. — Нет аппетита, — фыркнула она. — Поехали, — Скуало поднял улетевшую катану и сложил её в деревянную саю, — Закажем чего-нибудь в макдональдсе. Или в нормальном заведении. — Это свидание? — спросила она устало, почти насмешливо, не убирая взгляд. — Может быть, — ответил он, подавая ей клинок, — Или перемирие. С едой оно лучше даётся. Селеста опустила глаза на меч, потом снова посмотрела на него. В её взгляде мелькнула слабая тень — не мягкость, но что-то похожее. — Занзас просил не выезжать лишний раз, — Селеста забрала свое оружие, отвела взгляд. — Тогда покажу тебе одно местечко. Селеста устало вздохнула, прикрыв глаза. Оранжерея находилась в глубине сада — полузабытая, заросшая, но ухоженная ровно настолько, чтобы не умереть. Кусты роз и лаванды чередовались с плющом и какими-то дикими лианами, грубыми металлическими опорами, а стеклянный купол отражал закат так, будто внутри тлело пламя. Скуало толкнул дверь, пропуская Селесту внутрь. В руках у него был термос и пара контейнеров, явно добытые на кухне втихушку. Он поставил всё это на низкий металлический столик, больше похожий на перевёрнутый ящик. — Ты серьёзно притащил еду сюда? — спросила Селеста, чуть приподняв бровь. — Да, — кивнул он, — Место старое, но здесь никто не будет подслушивать. Внутри воздух был тёплым, влажным, пахло травами и свежей землёй. По стеклу лениво скользили отблески прожекторов, красные линии лазеров, разбиваясь на свет, казались чем-то живым, как будто мир за стенами напоминал им, что покой всё ещё нужно охранять. Селеста села напротив, скрестив руки, чуть наклонившись вперёд, будто не знала, чего ждать дальше. — Знаешь, — сказала она после короткой паузы, — Я не думала, что ты способен на что-то… вроде этого. — Вроде еды? — усмехнулся он. Селеста опустила взгляд, улыбнулась краешком губ. Ели молча. Где-то рядом шуршали листья, на стекле пробегали отблески света. Скуало сидел чуть расслабленно, не как командир, а как человек, который впервые позволил себе не быть начеку. Он на секунду задержал взгляд на ней, потом тихо сказал: — Я просто рад, что ты вернулась. И что мы можем сидеть вот так, а не снова махать клинками. Хотя, если хочешь, я не против и этого варианта. — Не сегодня, - улыбнулась она почти незаметно, - Сегодня я, кажется, впервые не хочу никого бить. — Даже меня? — Даже тебя, — сказала она тихо и посмотрела прямо в глаза. На секунду между ними повисло что-то тёплое, но хрупкое, как дрожание света в запотевшем стекле. Скуало отвёл взгляд первым, достал из контейнера булочку, отломил и протянул ей. — Ешь. Ты выглядишь, как человек, который с утра только спорит. Они замолчали. Где-то за стеклом капал дождь, едва слышно. Оранжерея наполнилась мягким светом ламп, и Селеста вдруг поняла, что не чувствует привычной тяжести. Всё было просто — вечер, еда, запах лаванды и человек напротив, в котором вдруг растворились обида и злость. Скуало поднял взгляд. — Что? — спросил он. — Ничего. Просто… хорошо, что ты пришёл. — Я всегда прихожу, когда уже поздно, — усмехнулся он, и в голосе прозвучала тихая самоирония.***
Дождь шел едва слышно — как будто небо устало от собственных бурь и теперь просто касалось земли из вежливости. Селеста спустилась в столовую, не включая верхний свет. Внизу было тихо — так тихо, что собственные шаги казались лишними. Холодный пол, мягкий запах хлеба и кофе, и лёгкий гул где-то далеко, там, где охрана сменялась на постах, все казалось таким непривычным в эту ночь, которую она снова проводит дома. За последний месяц она больше привыкла к запаху леса, антисептика, хлорки и жестким матрасам, чем к тому, что окружало её сейчас. Селеста открыла холодильник, достала коробку с соком, налила — терпкий аромат апельсина мгновенно заполнил воздух, и именно тогда она услышала лёгкий скрип стула. Он был здесь. Занзас сидел у окна, сложив локоть на подоконник, привычно сомкнув руку с кольцом в кулак. Селеста повернулась, не удивившись, будто знала, что встретит его здесь, не скрывала своего любопытства. Тот редкий случай, когда он выглядел не как глава Варии, не как человек, от чьего слова зависели жизни, а просто как мужчина, который слишком давно не спал. Его взгляд был направлен не на неё, а в окно, за которым дрожали огни прожекторов. Непрошеная мысль мелькнула — «Ему холодно», и тут же ушла, словно испугавшись собственной дерзости. — Не спится? — спросил он, не поворачиваясь. Голос был низкий, уставший, но не резкий. — Нет, — ответила Селеста после паузы, — После тренировок трудно заснуть. — Скуало сказал, ты стала сильнее, — он кивнул, коротко, почти машинально. — Может быть, — усмехнулась она, — Или он потерял сноровку. Я едва не оставила его без плеча. — Он заслужил, — сухо сказал Занзас. Но в интонации было не раздражение, а что-то вроде одобрения, будто ему действительно стало легче от того, что они снова тренируются вместе. Селеста подошла к столу, поставила стакан, прислонилась к краю. Свет падал на её руку, поблескивал на кольце. — Зачем ты это сделал? — спросила она наконец. Он не ответил сразу. Повернулся к ней, медленно, как будто каждое движение требовало усилия. — Тогда я думал, что так будет лучше. Для всех. — Для тебя, — поправила она. — И для тебя, — произнёс он почти бесцветно. Селеста молчала, глядя на него, не враждебно, не с упрёком, просто долго. Она думала о том, что, возможно, впервые за всё время слышит в его голосе не приказ, не угрозу, а усталость, человеческую и неизбежную. «Может, он правда верил, что делает лучше. Может, просто не умеет иначе.» — Интересно, — сказала она тихо, — Сколько всего можно разрушить, пытаясь что-то улучшить. Он поднял взгляд, и впервые за долгое время в нём не было льда. — Наверное, всё, — сказал он после короткой паузы. Тишина снова заполнила кухню, и в этой тишине уже не было той тяжести, что раньше. Селеста допила сок, поставила стакан, не глядя. Она шагнула к двери, остановилась, и на мгновение ей показалось, что он хочет что-то сказать, но Занзас молчал. Селеста задержалась у выхода, подняв взгляд на него, на окно, на тёплый свет, скользящий по его плечу. «Когда-то этот человек ломал мир вокруг себя, теперь — просто сидит в нём, как в обломках.» И странное чувство жалости, даже не к нему, а к тому, кем они были, кольнуло где-то под рёбрами. — Доброй ночи, — тихо сказала она. — Спокойной, — ответил он, не поднимаясь. Селеста уже взялась за дверную ручку, собираясь выйти. Тихое пожелание ещё звенело где-то между ними, когда воздух вдруг прорезал резкий, гулкий звук телефонного звонка. Он не был громким, но в этой поздней тишине заставил Селесту вздрогнуть. Занзас повернулся первым. Телефон лежал на краю стола, экран мигал тусклым светом, отражая в стекле его лицо. Имя на экране не требовало слов — Тсунаеши. Он ответил почти сразу, коротко, сдержанно. Селеста остановилась у двери, не уходя. На секунду ей показалось, что сам дождь за окном перестал звучать — всё застыло, словно слушало вместе с ними. Что именно говорил Тсуна она не слышала, только напряжённый, необычно грубый голос, которой доносился из динамика. Занзас слушал, хмурясь все сильнее с каждой секундой. Его взгляд — сначала рассеянный, потом настороженный — медленно поднялся на неё. Морщины на лбу углубились, плечи напряглись, пальцы крепче сжали телефон. Селеста не спрашивала, и ей не нужно было объяснять, она просто знала: что-то случилось. В её кармане коротко пискнул телефон новым уведомлением. Она достала его машинально, и экран ослепил белым светом. Несколько секунд она не могла поверить в текст, словно глаза отказывались понимать слова. Нападение. Имя Вонголы. Список пострадавших семей. Когда Селеста подняла взгляд, Занзас уже смотрел на неё — хмуро, внимательно, с тем взглядом, от которого когда-то становилось страшно. Между ними повисло понимание, не требующее слов. Он коротко выдохнул, кивнул, не отводя глаз. — Поднимись наверх, — сказал тихо, чтобы не перебивать Тсунаеши, — Разбуди всех. Селеста сжала телефон в руке, чувствуя, как пульс бьёт в пальцах, и молча кивнула. Она почти выбежала из столовой, шаги заполнили коридор, удаляясь. Дождь за стеклом будто стал гуще, тяжелее, и его равномерное, почти усталое шуршание заглушили звуки вновь просыпающегося поместья. Приемная, где обычно собирались не чаще одного раза в месяц, теперь была полна голосов и света. Лампы горели с непривычной яркостью, воздух дрожал от перегретых эмоций и свежего кофе, от сигнала тревоги, который ещё недавно звенел в ушах. Кто-то хлопал дверьми, кто-то стучал по столу, кто-то просто стоял в стороне, бледный, сонный, с расстёгнутой рубашкой, будто всё происходящее было дурным сном. Бельфегор и Луссурия выглядели так, будто их вытащили из постели прямо за шиворот — растрёпанные, сонные, с выражением полного непонимания на лицах, один в полосатой пижаме, другой с наспех намотанным на голову полотенцем. Они громко переговаривались, перебивая друг друга, споря с кем-то из хранителей Вонголы, а в центре комнаты над всем этим стоял густой, неразличимый гул. За столом, ближе к окну, стояли Занзас и Тсуна — их разговор был коротким, сдержанным, но от того ещё тревожнее: никто не слышал слов, но видел лица. Тсуна говорил быстро, отрывисто, с той деловой холодностью, что появляется, когда приходится удерживать равновесие целого мира. Занзас слушал, хмурясь, сжав руку в кулак так, что побелели костяшки, но не перебивал. Хранители Вонголы и Варии сидели вместе. Они спорили, ругались, перебивали, обвиняли, говорили громко, стараясь перекричать друг друга, словно звуком можно было заглушить страх. Селеста сидела чуть в стороне, рядом с Хибари. Они не говорили. Каждый изучал известную на данный момент информацию на своих планшетах — показания пострадавших семей, фото. Видео с камер наблюдения, неяркие вспышки оружия, солдаты в форме Вонголы, быстрые, точные, хладнокровные движения. Люди, падающие замертво, не успев выглянуть из комнаты. Селеста морщилась, пролистывая, не веря глазам. Хибари молчал, но по его взгляду было ясно: он думает то же самое. У каждого солдата герб Вонголы на плече. На одном кадре — изувеченное тело нападавшего. На другом — маска, падающая с чьего-то лица. — Чисто, — тихо бросил Хибари, не поднимая глаз. Селеста кивнула. Понимание между ними было без слов. Гул вокруг становился всё громче. Казалось, воздух стал плотным от злости, недоверия, искажённого чувства вины. Дверь распахнулась — резко, с таким звуком, что все головы повернулись, и на пороге появилась Елена. В вечернем платье, роскошном, переливающемся, будто созданном для другой реальности. Её растрепанные волосы и горящие глаза выдавали стрессовое состояние, в котором она находилась, кажется, последние несколько лет. От неё пахло дождём и духами. На секунду зал замер. Кто-то опустил голос, кто-то просто уставился, но мгновение прошло, и шум вернулся, как волна после отлива. Её появление растворилось в хаосе. Елена прошла вперёд — уверенно, слишком быстро, будто боялась остановиться. Подол её платья задел стол, и кто-то из хранителей успел отодвинуть чашку в последний момент. Она бросила взгляд на Селесту, и в этом взгляде было всё — и злость, и усталость, и боль. Она села рядом, с вызовом, почти демонстративно. — Ну вот, — произнесла, не глядя прямо, но достаточно громко, чтобы услышали ближайшие, — Вернулась ты — вернулись и проблемы. Селеста медленно оторвала взгляд от планшета, посмотрела на неё — спокойно, без выражения, но в этом спокойствии было больше силы, чем в громких словах. — Забавно, — сказала она тихо, — Но я не вижу никакой связи. Несколько голосов в зале стихли. Кто-то даже повернулся — тихо, незаметно, но чтобы не пропустить. Елена, не замечая этого, продолжила: — Неужели ты не устаёшь быть причиной стольких катастроф? Не устаешь от такого повышенного внимания к себе? Где ты — там рушится всё. Селеста чуть склонила голову, едва заметно. — Решила обвинить меня во всех смертных грехах? — произнесла мягко, почти с насмешкой, — За что именно на этот раз? — За то, что ты всегда где-то рядом, когда всё идёт к чёрту, — бросила Елена, не снижая голоса. В зале стало тише. Даже Бельфегор перестал щёлкать пальцами. Все делали вид, что заняты, но слушали. Селеста вздохнула, откинулась на спинку стула, и, чуть скосив глаза, тихо сказала: — Боже, Елена. Не позорься. Все слушают. Её голос был ровный, почти ленивый, но в нём чувствовалась усталость — не от Елены, а от всего. Тишина длилась всего пару секунд, но показалась вечностью. Потом Тсуна, стоявший у окна, повернулся к ним. Голос его был тих, но каждое слово звучало жестко и точно. — Достаточно. Не хватало ещё, чтобы мы начали друг другу глотки рвать. Сейчас не время. Он не назвал виновных, но задержанный, чуть дольше обычного, взгляд, брошенный на Елену, ясно давал понять — именно её он считает зачинщицей. Она опустила глаза, сжав губы в тонкую линию, от злости, от обиды, от того, что все так и вертятся вокруг Селесты, от которой проблем всегда было больше, чем пользы. Селеста поняла, что Тсунаеши только что встал между ними, даже не касаясь их напрямую, и это поразило её. Она мало общалась с ним, и все их общение складывалось в повседневной обстановке, поэтому она даже не знала, каким может быть босс Вонголы. Селеста встала, ощутив на себе косой, тяжелый взгляд Елены и ту колючую, неосознанную злость, что исходила от неё, как от перегретого металла. Она закрыла планшет, и, не поднимая глаз, направилась к двери. Её шаги прозвучали слишком громко в затихшем гуле голосов, и, может быть, именно потому, что в этот момент никто не говорил, Занзас поднял голову. — Останься, — произнёс он негромко, но в его голосе не было приказа, только усталость и странная, теплая настойчивость, от которой хотелось не спорить, а просто подчиниться. Селеста обернулась, её плечи чуть напряглись, будто этот звук застал её врасплох. Она кивнула, молча вернувшись на место. Елена следила за ней, не мигая, и с каждой секундой ощущала, как раздражение поднимается всё выше, как будто невидимая рука сжимала грудь. Но настоящим ударом стало не её подчинение, не её присутствие, а взгляд брата — короткий, внимательный, в котором не было ни холода, ни отстранённости. Он смотрел на Селесту так, как не смотрел ни на кого из них: не как на часть команды, не как на подчинённую, а как на ту, в чьём присутствии ему становилось тише. Тсуна снова заговорил, громче, и все повернулись к нему. — Три семьи, — сказал он мерно, как приговор, — Делла Розса, Фонтана и Альбери. Все три атакованы почти одновременно. Видео, фото, показания — всё указывает на нас. На Вонголу, — он помолчал, глядя куда-то в точку над головами, — Это не совпадение. Это тщательно подготовленная подстава. И кто бы ни стоял за этим — он знал, куда именно ударить. Но, полагаю, имя ответственного за это не нужно называть. Гул в кабинете возобновился. Но теперь он звучал иначе — тише, глуше, с оттенком беспокойства. А где-то на заднем плане, среди множества голосов, Елена всё ещё чувствовала взгляд Занзаса — направленный не на неё.
