Холод зовет по имени

      В кабинете Скуало стояла густая тишина, нарушаемая только шелестом бумаги и редким щелчком зажигалки, когда он, сосредоточенно глядя в мониторы и распечатки, по привычке прикуривал сигарету и тут же тушил её, даже не сделав затяжку. Стол был завален отчетами отрядов, таблицами, снимками с дронов и сводками, отправленными людьми, которые в последние недели курсировали между Италией и Швецией, осматривая старое поместье семьи Каваллини.       — Это всё за последние четыре недели, — тихо произнёс он, не поднимая взгляда, и провёл пальцем по одной из страниц, — Первый отряд — двенадцатого июля, обнаружили открытые ставни на втором этаже, следы на полу, словно кто-то недавно прошёлся. Никаких отпечатков, но камеры движения зафиксировали тень в проёме окна. Второй отряд — семнадцатое июля, следы шин вблизи ворот, а ворота, как они утверждают, были закрыты на старый замок изнутри. Потом — двадцатое, двадцать третье, двадцать седьмое… и каждый раз одно и то же: кто-то там появляется, потом исчезает, — он бросил отчёт на стол, откинулся в кресле и посмотрел на Бельфегора, — И последний — шестое августа. На этот раз ваш дом обследовали полностью, включая подвал и сад. Нашли свежие окурки, новый след обуви и отпечаток пальцев на дверной ручке, совпадающий с тем, что зафиксировали за две недели до этого.       Бельфегор, сидевший на краю стола, слегка поморщился, придерживая бедро, где всё ещё тянуло после выстрела, но лицо у него оставалось холодным, внимательным.       — Значит, он возвращается туда регулярно, — сказал он тихо, почти без интонации, — И делает это так, чтобы мы заметили.              — Возможно, — ответил Скуало, щёлкнув мышью, чтобы открыть новый файл, — А возможно, он просто чувствует себя там как дома.       Селеста сидела чуть поодаль, обхватив ладонями чашку с холодным кофе. Её плечи были напряжены, взгляд — прикован к полу, будто она боялась увидеть что-то в глазах брата или Скуало, чего не готова была выдержать.       — Селеста, — наконец произнёс Скуало, — расскажи ещё раз, подробно, что тогда произошло. В квартире.       Она медленно подняла голову, и голос её прозвучал ровно, но в нём слышалась натянутая, ломкая тишина.       — Это было ночью, — Селеста чуть наклонилась, будто вспоминая, — Где-то около двух. Я уже собиралась ложиться, когда услышала стук в дверь. Открыла — и увидела Бельфегора. Точнее, того, кого я приняла за него. Он зашел, говорил о чем-то, сделал нам чай, будто всё происходящее было самым обычным визитом брата.       Скуало слушал внимательно, почти не шевелясь, лишь изредка поглядывал на Бельфегора, крутящего в руке стилет. Голос дрогнул, но Селеста продолжила:       — Он сказал, что просто хотел узнать, как у меня дела, что мы давно не виделись. Разговаривал спокойно… Я устала и не хотела ни с кем общаться, а он всё не уходил. Потом начал говорить странные вещи — что я позорю его, что я ничего не стою, что ученица Скуало должна уметь защищаться, а я, мол, не смогу победить даже простого бойца. Я не понимала, зачем он это говорит, ведь…       Селеста вздохнула и потёрла запястье, будто чувствуя фантомную боль.       — Я попросила его уйти, но он только усмехнулся. Взял в руки стилет, начал играть им, как Бел обычно делает, когда злится. Я подумала, что он просто дразнит… пока он не метнул его прямо рядом со мной. Потом — второй. Леска порезала мне кожу. Я попыталась убежать, но он схватил меня за волосы, толкнул на пол.       Её голос стал глухим, почти беззвучным:       — Он говорил, что ездил в Швецию, что узнал «правду», что я ничего не понимаю. Что я получила всё, что должно было принадлежать ему. Я пыталась что-то сказать, но он меня бил — коротко, резко. Говорил что-то про безумное пламя, наследие… А потом порезал мне руку.       Селеста замолчала. Несколько секунд было слышно только то, как крутятся вентиляторы в системном блоке компьютера.       — Когда я пришла в себя, его уже не было. Я побежала к Хибари. Не могла остановить кровь.       Она замолчала, обхватив себя руками.       Бельфегор слушал, не двигаясь. Только однажды его рука сжалась в кулак, и ногти впились в ладонь. В его лице не было ни тени улыбки, ни тени привычного безразличия. Лицо стало хищным, тяжёлым, будто он сдерживал крик.       Скуало молчал, внимательно изучая отчёты и сопоставляя даты.       — Это совпадает с десятым июля, — наконец произнёс он, — В тот день на записях с камер возле дома действительно засекли фигуру. Высокий мужчина, белые волосы, капюшон. Лицо не видно. После этого след пропал. А ровно через трое суток наши люди снова засекли движение у поместья в Швеции. Он перемещается быстро, как будто заранее знает, когда и где мы его ищем.       — Или кто-то ему сообщает, — холодно добавил Бельфегор.       Скуало поднял взгляд, их глаза встретились.       — Вот именно. И мне не нравится, что всё это слишком чисто. Ни одной ошибки, ни одного следа, кроме тех, что он оставил сам.       Они сидели так ещё долго — листая отчёты, сравнивая даты, пытаясь выстроить логическую цепочку, которая всё равно распадалась. За окном давно стемнело, на стекло легли отражения мониторов, в которых мигали строчки протоколов.       Когда Скуало, наконец, отодвинул кресло, устало выдохнув, часы показывали почти три.       — Я схожу в архив, возьму сводки по июню. Не расходитесь.       Он вышел, оставив дверь приоткрытой.       Бельфегор какое-то время молчал, глядя в пустоту, потом тихо произнёс, не глядя на сестру:       — Прости, Лест. Я должен был быть рядом.       Селеста кинула на него удивленный взгляд. Так её называл только отец в далеком детстве. На сухие глаза накатили неожиданные слезы, которые она быстро смахнула запястьем.       — Ты ни при чём, Бел.       — Я всё равно сделаю это. Найду его. И если он посмел тронуть тебя… — он чуть усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья, — тогда он ещё пожалеет, что остался жив.       Она не успела ответить — шаги Скуало вернулись, дверь открылась, и он вошёл, держа в руках новые папки.       — Уже поздно, — тихо сказал он, — иди спать, Сэл. Завтра продолжим.       Она поднялась, ощущая, как усталость наваливается тяжёлым слоем. Уходя, обернулась и увидела, как Бельфегор сидит с опущенной головой, а Скуало листает новые отчёты с таким лицом, будто ищет в них не улики, а спасение.       Дверь закрылась мягко, и коридор поглотил её шаги. Тишина встретила Селесту почти физически — холодом, пустотой, запахом железа и пылью оружейных комнат.       Она шла, не разбирая дороги, почти на автопилоте. В голове крутились обрывки разговора со Скуало, голоса, факты, даты, цифры, лица. Всё смешалось в одно вязкое эхо. Казалось, стоит закрыть глаза — и из темноты вынырнет Бельфегор, с тем самым чужим взглядом, который не давал ей покоя перед сном. Мысли гудели, как перегруженные провода. Она чувствовала только усталость и желание дойти до своей комнаты, захлопнуть дверь и спрятаться от всего мира.       Её шаги гулко отдавались от стен. Особняк, огромный, как крепость, в ночи казался живым — скрипел, шептал, будто прислушивался. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки. Было слишком тихо. Селеста остановилась, выдохнула и провела рукой по стене, будто пытаясь убедить себя, что всё реально, что она — здесь, дома, а не в той комнате, где брат держал её за волосы, прижимая к полу.       Всё уже позади. Всё кончено. Она почти убедила себя в этом. Почти.       Но стоило сделать ещё пару шагов, как из-за поворота показался силуэт. Высокий, напряжённый, с походкой, которую невозможно спутать.       Селеста замерла. Сердце стукнуло один раз — громко, болезненно.       И в следующую секунду их взгляды встретились.       «Занзас».       Его имя больно ухнуло в голове незнакомым голосом. Голосом Селесты, которая два месяца назад просила его остановиться.       Они столкнулись взглядом так внезапно, будто два хищника на одной тропе. Время застыло. Пространство между ними натянулось, как тонкая проволока, готовая разорваться при малейшем движении. В ночной тишине даже собственное дыхание показалось слишком громким.       Его глаза — тяжёлые, холодные, как клинок, направленный в сердце. Взгляд, которым он однажды вычеркнул её из своей жизни. Но теперь и её глаза были такими же. Даже холоднее его. Лёд против льда. И в этом холоде было что-то невыносимо сильное: она уже не злилась, не кричала внутри себя. Она просто смотрела.       Занзас почувствовал, как что-то сжало горло. Два месяца он жил так, будто её не существует. Два месяца глушил в себе каждую мысль о ней, топил воспоминания в отчётах и крови, убеждал себя, что всё это — ошибка, слабость, «мусор». Но сейчас — одно мгновение, один взгляд — и стена, которую он строил, треснула.       Она шла прямо на него. Шаг за шагом сокращала расстояние. И с каждым её шагом он слышал не только стук собственных висков, но и её лёгкое дыхание, улавливал едва уловимый запах её кожи — смешанный с гарью пороха и чем-то пронзительно родным. В её лице не было боли, не было упрёка, только холодное спокойствие, от которого у него горело под рёбрами.       Она не смотрела на него как прежде — с болью, с обидой, с желанием доказать что-то. В её взгляде не было огня, только лёд. Усталый, непроницаемый. Она уже пережила слишком много. И это убивало его сильнее, чем если бы она кричала, плакала или проклинала.       Тишина между ними гудела. Он чувствовал, как сердце колотится в груди не в такт шагам. Казалось, стоит протянуть руку — и пальцы коснутся её плеча.       Он был уверен, что она заговорит. Он почти слышал, как слова срываются с её губ.       Но она не сказала ничего. Прошла мимо.       Её плечо едва задело его, но этого хватило, чтобы сквозь тело пронеслась горячая волна. Он почувствовал её тепло, словно обжёгся. Хотел задержать этот миг, вдохнуть глубже, повернуться к ней. Её взгляд скользнул по нему, как лезвие, и оставил рану глубже любой пули. И в этот миг Занзас понял: молчание может быть громче крика.       Дверь её комнаты закрылась мягко, без щелчка, но для него это прозвучало, как железный затвор, отрезающий прошлое. Занзас остановился. Развернулся резко, будто надеялся успеть, удержать, но коридор уже был пуст. Только запах её духов ещё витал в воздухе, как след, как напоминание.       Он сжал кулаки до боли, чувствуя, как вены под кожей наливаются огнём. Два месяца он тратил силы, чтобы забыть её, стереть образ её лица, убедить себя, что всё под контролем. Он раз за разом давил в себе слабость, сжигал в гневе каждое воспоминание. И теперь — за один миг — всё вернулось. Её ледяные глаза, её молчание.       Он ненавидел себя за то, что не смог пройти мимо.       Но еще сильнее ненавидел её. За то, что она смогла.       Занзас захлопнул дверь своей комнаты так, что стены дрогнули. В ладони вспыхнуло пламя, ослепительное, как ярость, и он почти метнул его в стену, но в последний момент остановился. Стена не виновата. Виноват он.       Занзас прошёлся по комнате, будто загнанный зверь в клетке. В висках стучало. На коже ещё жило то едва уловимое тепло её плеча. Он сжал пальцы, будто хотел стереть это чувство, но оно только сильнее врезалось в память. Её запах, лёгкий, тонкий, всё ещё стоял в воздухе — или это уже его собственное помешательство?       — Чёрт… — вырвалось сквозь зубы.       Он сел на край кровати, ладонями закрыл лицо. Почему? Почему этот холод в её глазах прожёг его так, будто он мальчишка, которому нечем крыть? Два месяца — два проклятых месяца — он вырывал её из сердца, как ржавую пулю. Каждый день заставлял себя не думать, не вспоминать. Каждый день говорил себе: «Ты глава Варии. Ты не имеешь права на слабость. У тебя война. У тебя враги. Забудь её».       И что? Стоило ей пройти мимо — и всё рухнуло.       Её молчание звучало громче любых слов. Он привык к ярости, к крикам, к боли — их он мог переварить, раздавить, утопить в собственном огне. Но её ледяная тишина… это было хуже ножа под рёбра.       Она больше не ждёт. Не спорит, не злится. Она просто идёт дальше. Без него.       Занзас зарычал, ударив кулаком по столу. Дерево жалобно треснуло, но злость не принесла облегчения. Внутри было хуже, чем на поле боя. Там он знал, куда стрелять, кого рвать. Здесь — враг сидел в груди. Врагом был он сам.       Он лёг, попытался закрыть глаза, но за веками сразу вставал её силуэт. Он слышал её шаги в коридоре, шорох одежды, видел, как тень скользит мимо него. Вдох — и в носу снова витал её запах, едва уловимый, как память, от которой не избавиться. Он перевернулся на бок, сжал зубы до скрежета, но мысли только крутились по кругу. «Ты не имеешь права. Ты должен быть сильным. Ты не можешь думать о ней».       И каждая мысль разбивалась о простую истину: он скучал. Всё это время скучал.       Ночь тянулась бесконечно. Он сидел в темноте, сжимая виски, глядя в потолок, слушая, как сердце колотится не в такт часам. Он чувствовал себя пленником в собственном теле, скованным войной, которую никто кроме него не видел. Война снаружи казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Эта война была страшнее.       И он знал: победителя в ней не будет.

***

      Второй день Елена ночевала в особняке Вонголы.       Она всё никак не могла привыкнуть к этому месту — к его размеренной тишине, мягкой, почти вязкой, к утру, когда солнце медленно поднималось над садами, окрашивая стены в золотистые тона, к запаху свежего хлеба и лаванды, доносящемуся из сада. В этом доме время словно растворялось — текло не спеша, лениво, как тёплая вода по коже. И, казалось бы, всё вокруг было спокойно, безопасно, но именно это спокойствие рождало в ней странное, глухое беспокойство.       После коридоров дома, где воздух всегда был густ от запаха металла, оружейной смазки и адреналина, где шаги отзывались эхом, здесь всё казалось чересчур мягким, почти хрупким. Даже воздух был другой — сладкий, тёплый, живой. Елена чувствовала себя здесь чужой, как будто случайно оказалась внутри чужой жизни, где люди умеют улыбаться без тревоги и спать без кошмаров.       Она стояла у окна, глядя, как во дворе двое детей гоняются за мячом, а за ними наблюдают девушки — молодые, безмятежные, как будто не существовало мира, где пули летают чаще слов. Неподалёку, под раскидистой акацией, садовник в выцветшем комбинезоне и соломенной шляпе аккуратно подрезает розы. Он приветственно кивнул проходящей мимо служанке и снова склонился к клумбе. Всё здесь было правильным, мирным, удивительно живым — без надрыва, без фальши. И от этого внутри у Елены всё сжималось.       Слишком спокойно. Слишком тихо. Слишком не по ней.       Она машинально провела ладонью по волосам, собирая их на затылке, потом отпустила — пряди мягко рассыпались по плечам. Надела тонкий халат поверх майки, но руки всё равно дрожали. Казалось, что тишина этого дома проникает под кожу, вытесняя всё острое, всё болезненное, но на деле — только обостряет.       Третий день она спала плохо. Каждый раз, стоило закрыть глаза, перед ней всплывало всё сразу — кровь, крики, лицо Дино, тёплое дыхание у самого уха, и то мгновение, когда она перестала понимать, где заканчивается долг и начинается что-то совсем другое.       Позавчера всё случилось.       И до сих пор она не знала, как это назвать — ни себе, ни ему. Не было ни намерения, ни слов, просто два человека, которых слишком долго держали в стороне, и вдруг — одно короткое касание, один взгляд, и всё рухнуло.       Вчера был разговор — тяжёлый, бесконечный, с Тсуной, Хибари. Снова отчёты, протоколы, разговоры о Варии, о нападениях, о Селесте. Её имя звучало слишком часто. Елена почти физически ощущала, как внутри что-то сжимается каждый раз, когда кто-то произносил его.       Селеста. Слишком близкая, слишком родная, чтобы остаться просто частью очередного отчета. Она вспомнила, как та стояла тогда, дрожащая, сжимающая ручки сумки с вещами. И как Елена — не знала, что сказать. Хотелось кричать, схватить, встряхнуть, а потом обнять, укрыть от всего мира. Но она только стояла и смотрела. И теперь это стояние — немое, бессильное — жгло сильнее всего.       Хибари вчера сказал, глядя ей прямо в глаза, почти спокойно, без упрёка, но так, что внутри всё оборвалось:       «Ты не друг. Ты наблюдатель. Ты рядом, но никогда не рядом по-настоящему. И именно из-за этого Селеста пошла туда, где её приняли. Ты просто не смогла выдержать её боль.»       Эти слова врезались, как лезвие. Она пыталась злиться на него — за холод, за жестокость, за то, что сказал то, чего не имел права говорить. Но злилась на себя. И на Селесту. За то, что та не сказала, не доверилась. И на Занзаса — за то, что позволил ей уйти.       Елена села на край кровати, опустив взгляд в пол. Солнечный луч лёг на её руки — такие же сильные, как всегда, но почему-то дрожащие. Она медленно поднялась, натянула халат потуже и вышла в коридор.       Особняк Вонголы жил своей неторопливой жизнью. Где-то внизу кто-то смеялся, из кухни тянуло ароматом кофе, а снаружи, за стеклом, слышалось, как ветер качает ветви деревьев. Эта тишина была мягкой, почти ласковой. Но Елена, проходя по коридору, всё равно чувствовала себя так, будто идёт по минному полю — осторожно, сдерживая дыхание, будто любой звук, любой взгляд могли напомнить ей, кто она есть на самом деле.       Она тяжело выдохнула и открыла дверь в приёмную.       Внутри стояла тихая, почти ленившаяся утренняя жизнь. Сквозь приоткрытое окно тянуло запахом лаванды, а еще пахло кофе и бумагами — тот самый запах, как в кино, где утро начинается не с оружейной поверки, а с расписания встреч и планов на день.       За большим столом сидел Тсуна, склонившись над кипой документов; напротив, у окна, стоял Дино, с планшетом в руке. Они говорили о чём-то спокойном, земном — о проектах, выставках, будущем, которое здесь, в этом доме, казалось таким достижимым.       — Если проект с галереей пройдёт, — говорил Тсуна, не поднимая головы, — можно будет открыть филиал во Флоренции. Кстати, я думал предложить выставку молодых художников из Неаполя.       — Звучит интересно, — кивнул Дино, — Только нужно уточнить, кто возьмёт кураторство. После прошлой выставки они с журналистами чуть не подрались.       Когда Елена вошла, оба подняли головы. Тсуна улыбнулся — устало, но по-доброму, как умеют только те, кто пережил слишком многое и всё равно сохранил тепло.       — Доброе утро, Елена. Как спалось?       — Лучше, спасибо, — ответила она, стараясь не выдать, что каждый час просыпалась от собственных мыслей.       Дино встретился с ней взглядом — и этого было достаточно, чтобы воздух стал чуть плотнее. Он положил планшет на стол, обернулся к Тсуне.       — Прости, давай закончим позже? Мне нужно поговорить с Еленой.       — Конечно, — мягко ответил Тсуна, и, будто понимая всё без слов, снова вернулся к документам.       Сад начинался сразу за стеклянной дверью — солнечный, тихий, с широкими дорожками, обсаженными жасмином и гортензией. Солнце уже стояло высоко. Воздух был густой, сладкий, словно сам напитан солнцем. Где-то звенел смех — Ипин, наверное, снова спорила с Ламбо, а тот, как обычно, падал в клумбу, возмущённо вопя. Фонтан играл в лучах света, разбивая струи воды на сотни мелких брызг, и весь этот мирный шум казался таким живым, что это даже немного пугало.       Дино шёл рядом, чуть медленнее, чем обычно. Его шаги были уверенными, но в них чувствовалась осторожность — будто каждое движение стоило усилий. Елена заметила, как он временами замирает, делает короткую паузу, переводит дыхание, и сердце болезненно сжалось.       — Тебе тяжело, — тихо сказала она.              — Немного, — ответил он, улыбаясь краем губ, — Мне говорили, что надо беречься… но, знаешь, я упрямее своих ран.       — Ты отказался от лечения?       — От пламенного — да, — он усмехнулся, — Но они всё равно умудрились подкармливать меня физраствором. Луссурия — чертов гений, если честно.       Елена едва заметно улыбнулась, но в улыбке не было радости — только усталость.       — Ты мог умереть, Дино.       Он остановился. На миг просто стоял, глядя вдаль — туда, где солнце отражалось в воде фонтана.       — Знаю. Но в тот момент я подумал, что если и умру, то хотя бы рядом с теми, кого хочу защитить.       Эти слова прозвучали спокойно, без пафоса, и оттого сильнее. Елена не ответила — просто шагнула ближе, чтобы идти рядом, чувствуя, как его рука едва заметно качнулась у бедра, будто он хотел, но не решился коснуться её.       Они дошли до небольшой беседки, утопающей в жасмине. Лепестки падали на землю, как тонкий белый снег, и ветер тихо раскачивал листву. Тишина здесь была особенная — не мёртвая, а живая, наполненная стрекотом цикад, детским смехом и едва уловимым дыханием лета. Тонкие струйки воды падали в чашу фонтана, отражая солнечные блики на белых колоннах. Елена присела на скамью, провела пальцами по гладкой поверхности дерева.       — Здесь так спокойно. Будто в другом мире.       — В каком-то смысле — да, — ответил Дино, глядя вдаль, — У Вонголы здесь своя вселенная. Всё чинно, уравновешенно, будто война — просто история из газет, — Дино мягко улыбнулся, но взгляд его вдруг потускнел, — У вас всё наоборот: стрельбища, крики, тренировки. Постоянное ожидание выстрела. Здесь… даже тишина не пугает.       — Может, поэтому я здесь не могу спать, — прошептала она, глядя на собственные ладони, — Столько мыслей в голову лезет… Я постоянно думаю.       — О Селесте?       Она сморщилась, будто не ожидала вопроса, покачала головой, потом слабо кивнула.       — Вот видишь, она даже у тебя в голове, — усмехнулась Елена, не скрывая недовольства, — И о ней тоже. О вас всех. Иногда мне кажется, что я живу в доме, полном людей, которых я знаю по именам, но не по сути.       Дино долго молчал, слушая. Потом тихо сказал:       — Иногда так и есть. Мы слишком часто держим всё в себе, будто это делает нас сильнее.       — Это не сила. Это трусость, — Елена обернулась на смех служанок, гуляющих неподалеку. Задумалась, — Почему ты не воспользовался пламенем Солнца?       — Потому что не хотел, чтобы кто-то ещё рисковал собой ради меня, — Дино улыбнулся чуть криво. Коротко выдохнул, — А если честно… я просто устал всё время существовать. Хотел немного почувствовать себя живым.       — Не говори так, — Елена резко подняла взгляд. Его слова больно резанули.       — Почему? Это правда, — сказал он мягко, но в его голосе чувствовалась тяжесть, которую не спрячешь за улыбкой.       Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга, и в этой тишине было всё: вина, страх, нежность, которую они оба пытались скрыть.              — Елена, — начал он, чуть опустив голову, — Я хотел поговорить о том, что было между нами.       Она напряглась, но не отвернулась. Пальцы судорожно сжались на коленях       — Не стоит.       — Стоит, — мягко перебил он, чуть наклонившись вперёд, — Потому что я не хочу, чтобы между нами осталась тишина.       Елена молчала долго, и только ветер шевелил тонкие пряди у её лица.       — Я не знаю, что это было. Я… не планировала ничего.       — Я тоже, — ответил он. Легко, почти с грустью, — Всё просто случилось.       — Это ошибка, — сказала она тихо, почти шёпотом.       — Нет, — покачал он головой, — Ошибка — это то, о чём жалеешь. А я не жалею.       Она вздохнула, не находя слов.       — Тогда я жалею, — Дино усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли иронии — только усталость и какая-то странная нежность. Елена отвернулась, продолжив: — Я не знаю, что между нами. Я не хочу делать вид, будто ничего не было, но и… я не готова. Не хочу быть для тебя обузой.       Дино тихо усмехнулся, почти грустно.       — А ты правда думаешь, что могла бы быть ею?       — Я знаю, что ты пережил, — она подняла взгляд, — И не хочу быть ещё одной слабостью, которая будет тебя тянуть вниз.       Дино покачал головой.       — Елена, ты не слабость, — он наклонился чуть ближе, глядя прямо ей в глаза, — Ты — напоминание, ради чего стоит жить. Ради чего стоит вставать по утрам.       Елена неловко улыбнулась, на секунду не смогла дышать. Мир вокруг словно растворился — остались только их дыхание, шелест листвы и запах жасмина. Дино посмотрел вдаль, на белые стены поместья, где солнце отражалось в окнах.       — Знаешь… в вашем поместье даже воздух другой. Здесь — тишина. Спокойствие. И я вдруг понял, что не умею дышать этим воздухом без тебя рядом.       Она вздрогнула от его слов, будто от прикосновения. Где-то вдалеке щёлкнуло крыло птицы, плеснула вода, зазвенели детские голоса, пробежала собака. Всё вокруг жило, дышало, будто не замечало, что в этой беседке мир стал меньше и тише, чем где бы то ни было.       — Ты не знаешь, чего говоришь. Всё это… неправильно.       — Может быть, — снова ответил он тихо.       Молчание между ними стало густым, почти осязаемым. Елена опустила взгляд, но не отстранилась, чувствуя, как его ладонь мягко коснулась её руки — без давления, без просьбы, просто чтобы напомнить: он рядом. Елена медленно опустила глаза, но не отстранилась. Она не знала, что будет дальше. Не знала, что чувствует он. Но впервые за долгое время ей хотелось просто остаться — рядом, в этой тишине, под солнцем.       — Я не знаю, что между нами, — сказала она наконец, — И, наверное, сейчас не время это выяснять.       — Хорошо, — Дино кивнул, — Тогда просто побудем здесь. Без слов.              Сколько они еще просидели, так и не заговорив, оба не знали. Двое людей, уставших от войны, от боли, от собственных границ. И среди этого мира — живого, солнечного, слишком мирного для их внутренних бурь — Елена вдруг поняла, что впервые за долгое время ей не хочется бежать.       Дино молчал, слушая, как ветер играет в листьях, а вода в фонтане тихо переливается, будто шепчет что-то своё — неразборчивое, но успокаивающее. Всё, что он хотел сказать, застряло где-то в груди — тяжёлым, неловким комом, который не превращается в слова.       Он знал: пока не время. Не сегодня. Может быть, вечером, когда солнце опустится ниже, или завтра, когда в их голосах не останется этой осторожной хрупкости. Он скажет. Обязательно. Но сейчас — нет. Сейчас слишком многое висит на грани, и любое лишнее слово может разрушить хрупкое равновесие, которого им с таким трудом удалось достичь.       Он смотрел на Елену — на то, как она сидела, чуть склонив голову, как солнечный луч цеплялся за прядь её волос, как густые ресницы отбрасывали тень на щёки. И в этот миг ему показалось, что мир стал до невозможности прост: есть только она и это утро, наполненное запахом жасмина и тихим журчанием воды.       Он хотел бы сказать, что рад, что она рядом. Что разговор прошёл не зря. Что молчание между ними — не стена, а мост. Но вместо слов он просто наклонился, мягко коснулся губами её лба. Поцелуй был почти невесомым — как дыхание, как признание, которого он не смог произнести. В нём было всё: и нежность, и тревога, и та боль, что прячется под улыбкой.       Он знал, что ещё не готов. Но теперь — ему хотя бы было не так страшно.

***

      Скуало появился в поместье Вонголы неожиданно, словно буря, хотя шаги его на этот раз звучали тише обычного. Он прошёл по коридору, коротко кивнув охране, и без стука открыл дверь приёмной.       — Врой! — привычно рявкнул он, но голос прозвучал глуше, чем всегда, — Где Дино и Елена?       Тсуна поднял голову от бумаг. Усталый, но всё тот же — спокойный, с мягкой улыбкой, которой не перебьёшь ни гром, ни злость. Он чуть кивнул в сторону окна, за которым виднелась зелень сада.       — Вышли подышать, — уголки губ тронула лёгкая улыбка, — Думаю, что-то у них там… наклёвывается.       Скуало закатил глаза, откинув со лба выбившуюся прядь.              — Ха, ну хоть у кого-то жизнь идёт по плану, — буркнул он, но без злости, — А я вот принёс новости, от которых даже трава завянет.       Он подошёл к столу, тяжело опёрся ладонями о край, и, прежде чем начать говорить, какое-то время молчал — собирался с мыслями, будто сам не до конца хотел произносить то, что знал. Он говорил сухо, сдержанно, стараясь держать себя в руках — каждое слово ложилось тяжёлым камнем на стол между ними.       Тсуна слушал, сперва с лёгким недоумением, потом с растущим напряжением. Он видел, как Скуало избегает смотреть прямо в глаза. Сначала про внезапное возвращение Селесты. Потом — про выстрел. Про тишину в особняке, когда звук пули разрезал воздух, оставив после себя оцепенение.       С каждым предложением лицо Тсуны бледнело. Он выпрямился, откинулся на спинку кресла, и его глаза — обычно мягкие, тёплые — стали холодными и неподвижными. Когда Скуало рассказал о подставе, о человеке, который пришёл к Селесте под видом Бельфегора, о крови, о шрамах, о том, как она потом побежала к Хибари, — Тсуна уже не дышал ровно. В его взгляде мелькнуло не просто удивление, а то редкое, тяжёлое потрясение, которое не скрыть. Он словно увидел перед собой не рассказ, а кадры — слишком реальные, слишком страшные, чтобы не поверить.       — Это… всё подтверждено? — спросил он глухо, почти не своим голосом.       Скуало лишь кивнул. Тсуна провёл рукой по лицу, будто хотел стереть это выражение недоверия, но кожа под пальцами оставалась ледяной.       — Кто-то специально столкнул их, — произнёс он, — Зачем? Что ему нужно, Скуало?..       Скуало не ответил сразу. Он откинулся на подоконник, скрестил руки на груди и какое-то время просто молчал, глядя куда-то в окно. Потом тихо, устало сказал:       — Всё ведёт к одному и тому же человеку.       — К кому? — тихо спросил Тсуна.       Скуало чуть приподнял уголок губ, но улыбка получилась мрачной, без тени веселья.       — Ты сам догадаешься.       Тсуна медленно провёл рукой по лицу, затем спрятал его в ладонях, глубоко выдохнув.       — Что говорит Занзас? — спросил он, опуская руки.       — Я ещё не успел передать ему, — Скуало покачал головой, — Он только ночью вернулся с переговоров, еле держался на ногах. А утром, через пару часов, снова уехал. Как только вернусь — поговорю с ним лично.       Тсуна помолчал, потом мягко кивнул:       — Хорошо. Сделай это. И, пожалуйста, отпишись мне, как всё пройдёт.       — Ладно, — кивнул Скуало, но закатил глаза.       — И… — он поднял взгляд, в котором на миг мелькнула тревога, — пригляди за Селестой. Ей сейчас нужен кто-то, кто сможет её поддержать. Защитить. Бельфегор явно не тот человек.       — Конечно, — вздохнул Скуало, — Но… Похоже, она сама кого хочешь защитит.       Скуало поднялся, коротко кивнул, направляясь к двери. Уже на пороге обернулся — взгляд стал чуть мягче, чем обычно:       — И, Тсунаеши… скажи «этим», когда вернутся, — Дино и Елене, — чтобы не теряли голову. Сейчас не время.       Тсуна лишь усмехнулся и покачал головой, наблюдая, как серебристые волосы Скуало исчезают за дверью. За окном по-прежнему пел сад, а над фонтаном поднимались солнечные блики — слишком мирные для тех разговоров, что сегодня пришлось вести. Тсуна улыбнулся едва заметно, без веселья.       — Когда-нибудь время придет, — ответил он тихо, но Скуало уже ушёл, и фраза повисла в воздухе, растворившись в тишине.       Приёмная вновь погрузилась в тишину, только птицы в саду щебетали что-то на своем языке. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тюль, ложились на стол золотыми полосами. Тсуна некоторое время сидел неподвижно, глядя на бумаги, но буквы перед глазами уже не складывались в слова. Он устало провёл рукой по лицу. Всё, что рассказывал Скуало, эхом отдавалось внутри — тревогой, сомнением, какой-то липкой неясностью. Кто-то подставил Бельфегора. Селеста выстрелила в брата. Один и тот же человек мелькает в каждом эпизоде — тенью, которую никто не успевает поймать.       Тсунаеши встал, медленно подошёл к окну. Снаружи сад утопал в солнце и зелени. Возле фонтана, в беседке, он заметил знакомые силуэты — Дино и Елену. Они сидели рядом, будто мир вокруг не существовал. Дино чуть склонился к ней, говорил что-то негромко, и свет ложился на них мягко, будто боялся нарушить их покой.       Тсуна невольно улыбнулся. В этом было что-то правильное. Даже если сейчас — не время. Он прищурился, глядя на далёкие фигуры.       «Они оба слишком много пережили. И, может быть, именно поэтому тянутся друг к другу. В этом нет ни слабости, ни ошибки… если только они смогут остаться собой».       Он глубоко вдохнул. Воздух в кабинете пах бумагой, кофе и пылью — запах повседневности, который странным образом успокаивал.       «Селеста, Скуало, Елена… Занзас…» — имена всплывали в голове, как звенья одной цепи. Он чувствовал: всё это — части одной истории. И она ещё далеко не закончена. Тсуна вернулся к столу, взял ручку, сделал пометку на верхнем листе: «Скуало — отчёт. Селеста — наблюдение. Дино — контроль состояния».       Он аккуратно подчеркнул последнюю строчку, задержав взгляд на ней чуть дольше. Потом тихо сказал самому себе:       — Главное — успеть. Пока всё это ещё можно исправить.       За окном солнце медленно клонилось к полудню, и на секунду Тсунаеши показалось, что дом дышит — ровно, спокойно, как живое существо, не подозревающее, что за этой тишиной уже собирается буря.

***

      Селеста проснулась от голосов, доносящихся из сада под окном. Шторы колыхались, впуская в комнату горячий августовский воздух. Всё вокруг будто горело, но внутри было пусто и холодно. Знакомая комната, знакомая обстановка, которую Селеста обустраивала сама, наводила уют, чтобы заглушить неприятное чувство, почувствовать себя дома. Казалось, стоит коснуться пальцами — и должно вернуться ощущение привычности, спокойствия. Но нет. Стены были такие же чужие, как несколько месяцев назад. Она сама была чужой здесь. Снова.       Селеста поморщилась и села на постели, и память рванула потоком. Вчерашний день, стрельба. Брат. Его крик, когда пуля вонзилась в тело. Сердце стукнуло больно, и Селеста чуть не сорвалась с постели, готовая бежать к нему. Разговор в кабинете Скуало всплыл чуть позже, холодными, безэмоциональными обрывками. Селеста рухнула на подушку, зажмурившись, переворачивая в памяти те тяжёлые часы, те голые факты, даты, обрывки голосов. Голова снова загудела, как ночью перед сном, когда она шла по пустому коридору.       «Занзас».       Воспоминание пришло мгновенно, ударило, словно кто-то выдернул из груди дыхание. Его взгляд — тяжёлый, холодный, острый, как выстрел в упор. Она застыла, распахнув глаза, ладони сами вцепились в одеяло. Всё снова: шум шагов, его силуэт в тусклом свете, то, как тишина звенела между ними, и как она, не сказав ни слова, прошла мимо.       Она пыталась вспомнить — как дошла до комнаты? Как закрыла дверь? Как легла? Не помнила. Только его глаза, в которых будто горел ледяной огонь, и тишину между ними.       «Может, приснилось?» — мелькнула мысль, и Селеста на секунду почти поверила в это. Слишком остро, слишком реально. Слишком жгло. Она знала — это было наяву. В груди тянуло так, словно сердце всё ещё застряло там, в коридоре, напротив его взгляда.       Она провела ладонью по лицу, будто хотела стереть воспоминание, но пальцы наткнулись на прохладу кожи и дрожь, что не проходила. Сколько бы она ни убеждала себя, что всё кончено, тело не верило. Оно помнило.       Селеста поднялась, одернула шторы и остановилась у окна. Солнце било по стеклу, слепило, а внизу, среди деревьев, слышался смех — кто-то из младших офицеров устроил перекур прямо в саду. Здесь жизнь шла своим чередом: кто-то ел, кто-то спорил, кто-то смеялся. Мир не рухнул. Только внутри Селесты по-прежнему стояла зима.       Она гордилась тем, что сумела пройти мимо него, что удержала спину прямо и взгляд твёрдым. Но эта гордость была горькой. Потому что, несмотря ни на что, сердце всё равно дрогнуло. Её чувства никуда не исчезли — просто стали холоднее, плотнее, будто лёд, который нельзя расколоть.       Селеста провела пальцами по подоконнику и глубоко вдохнула.       — Хватит, — шепнула она почти беззвучно, будто приказ себе, — Всё.       Она привела себя в порядок и спустилась в столовую, надеясь, что все уже разошлись по своим делам. Последний раз она ела сутки назад, в самолете, когда они с Хибари возвращались домой. Селеста шла по таким родным коридорам, и инстинктивно сжимала челюсти — не то от злобы, не то от сочувствия к самой себе. Особняк был её домом. Его обитатели были её семьей. Но все рухнуло за жалкие полтора месяца, и, казалось, эту связь уже никогда не получится восстановить.       За длинным столом в уютной кухне всё ещё сидел Бельфегор, задумчиво ковыряя вилкой в тарелке с фруктами. Он ведь всегда уходил последним. Золотые волосы падали на глаза, он лениво поднял взгляд и, к удивлению Селесты, не сказал ничего колкого. Только усмехнулся уголком губ.       — Привет, — начал он сам, первым нарушая тишину. Взял с подноса тарелку с ароматными, но уже остывшими сырниками, политыми шоколадным топпингом — Селеста очень любила такой завтрак, — и поставил её рядом с собой, — Ну, расскажи хоть, как прошла легендарная «командировка» с Хибари?       Селеста застыла на секунду, но села рядом, опустив глаза. Бельфегор передал ей вилку с подноса.       — Да… не очень удачная вышла командировка, — ответила она осторожно.       — «Неудачная»? — Бельфегор усмехнулся, потягивая апельсиновый сок, — Скуало едва весь город не перевернул, пока искал тебя. Елена орала так, что, клянусь, даже стёкла дрожали. Ты ведь знаешь, что всю семью на уши поставила?       Селеста не знала, что ответить. Бельфегор молча смотрел на неё пару секунд, а после налил еще горячий чай и протянул его сестре. Селеста взяла чашку, её пальцы чуть дрожали. Но Бельфегор вдруг усмехнулся шире:       — А ты живая, хотя Леви, между прочим, сделал ставку на то, что Хибари выбросил тебя из окна за вредность, — Селеста улыбнулась, вспомнив свои вечные баталии с этим грозными Леви, — И умудрилась ещё и всех переполошить. Тут и тест никакой не нужен, ты точно моя кровь.       Её сердце дрогнуло. В его голосе не было привычной насмешки, только лёгкость, словно он сам пытался разрядить атмосферу.       — Прости, — выдохнула она вдруг. Голос прозвучал тише, чем она хотела, — Прости меня… за всё. За то, что стреляла. За то, что… — она сглотнула, — Я не та сестра, которой ты мог бы гордиться.       Бельфегор удивлённо приподнял бровь, потом отложил вилку.       — Дура, — сказал он тихо, почти ласково, и, не дав ей отшатнуться, обнял. Селеста замерла, а потом крепко сжала его в ответ, — Забудь, что тебе сказал тот ублюдок. И никогда больше не вспоминай. Я бы ни за что в жизни даже не подумал о подобном, — прошептал он ей в волосы, — Ты моя сестра. Это уже повод для гордости.       Селеста усмехнулась так искренне, насколько это было возможно.       — Это я должен просить прощения. За то, что не был рядом. За то, что не защитил тебя. За то, что позволил тебе всё это пройти одной. Я никогда не был хорошим братом, Сэл.       Селеста покачала головой, но ничего не сказала — слова были лишними. Тепло его объятий было странным, непривычным, но настоящим.

***

      Скуало вернулся в поместье уже под вечер — солнце клонилось к закату, красноватые лучи скользили по стенам, отражаясь в окнах, будто пламя, застывшее в стекле, скользили по мраморным плитам и цеплялись за деревянные перила лестницы. Машина едва успела остановиться у крыльца, а он уже шагнул наружу, захлопнув дверь с привычной сухой решимостью. В груди — усталость, в голове — гул дел, а в висках — тяжесть от разговоров, которые он предпочёл бы не вести. Дом встретил его странным спокойствием. Не мёртвым, не тревожным — просто чужим. Всё казалось слишком упорядоченным, как будто мир вокруг решил притвориться, что ничего не случилось. Он прошёл по коридору, чувствуя, как шаги гулко отдаются под сводами. Запах металла смешивался с чем-то неожиданно тёплым — ароматом еды. Скуало нахмурился, свернул к столовой и, толкнув дверь, замер.       За длинным столом, залитым мягким светом, сидели Селеста и Бельфегор. Она — в простой рубашке, волосы собраны в небрежный пучок, в руках кружка с чаем; он — полулежал на стуле, улыбаясь как всегда, чуть насмешливо, но без яда. Свет от лампы падал прямо на них, делая всё вокруг почти уютным. Бельфегор что-то говорил, лениво жонглируя ножом, а Селеста слушала, склонив голову.       — …ты же сам тогда сказал, что не умеешь проигрывать, — Селеста усмехнулась, подперев щёку рукой.       — А ты — что не умеешь держать язык за зубами, — парировал Бельфегор, но в голосе не было привычной остроты, — Выходит, мы оба остались при своём.       Скуало стоял у двери, наблюдая, как она улыбается. По настоящему, мягко, без той настороженности, что жила в её взгляде последние месяцы. И всё же его не отпускало ощущение — неправильное, липкое. Будто кто-то снял крышку с котла, но пламя внутри продолжает тлеть, готовое рвануть в любую секунду.       Скуало кашлянул, обозначая своё присутствие.       — Ну вот, семейные посиделки, — хмыкнул он, — Только свечей не хватает.       Селеста резко подняла взгляд, холодный, настороженный.              — Ты рано вернулся, — слова ровные, но за ними чувствовалось раздражение, будто его появление было лишним.       Он не обратил внимания.       — Тсуна просил отчитаться лично.       — Всё настолько плохо? — лениво спросил Бельфегор, привычно крутанув нож.       — Потом расскажу, — Скуало прошёл мимо, бросив на стол свои перчатки, — Не здесь.       — Что сказал Тсуна? — спросила Селеста, чуть прищурившись.       — Сказал приглядеть за тобой, — ответил Скуало, не поднимая глаз.       — Отлично, — Селеста резко поставила чашку на стол, тонкий звон фарфора разрезал воздух, — Ещё один надзиратель.       Скуало поднял взгляд, непонимающе, потом пожал плечами.       — Делай, что хочешь. Я просто передаю слова.       — Конечно, — отозвалась она сухо, отворачиваясь.       Бельфегор наблюдал за ними с лукавой усмешкой, но промолчал, уткнувшись в кружку. Скуало почувствовал, что-то не так — тонкий, неясный холод, как ток в воздухе перед грозой. Но не стал разбираться. Не сейчас. Голова и без того была полна. Он глубоко вздохнул, бросил короткий взгляд на обоих:       — Когда вернётся Занзас, позовите. И не выходите из дома без предупреждения.       — Да, да, капитан, — отозвался Бельфегор с ленивым смешком.       Селеста промолчала, лишь коротко кивнув — отрешённо, как будто разговор уже окончен.       Коридор встретил Скуало привычным звоном шагов и запахом стали. Он шёл, не глядя по сторонам, мысленно перебирая факты, цепочки, имена. Он видел в голове мозаичную картину — разрозненную, кровавую, неполную. Ещё немного — и всё сложится. Только вот вопрос — захочет ли он знать, чем закончится эта картинка, когда все куски лягут на место.       Скуало стоял под деревом, прислонившись плечом к стволу, и смотрел, как медленно опускается вечер. Воздух был плотным и тяжёлым, наполненным запахом влажной земли и отдалённого дыма, который тянулся из его руки к небу неровной, колеблющейся линией. Курить он начал совсем недавно — просто чтобы было чем занять пальцы, когда слишком много мыслей роилось в голове. Он сам понимал, что не к лицу ему эта привычка, что раньше, ещё в старые времена, презирал тех, кто пытался утопить усталость в никотине, но теперь… теперь всё изменилось.       Сигарета тлела ровно, тихо, и вместе с каждым вдохом он будто выдыхал ту тревогу, что тянулась от встречи с Тсуной, от разговоров, которые не давали покоя. Он почти знал, кто стоял за всей этой грязной историей, кто подставил Бельфегора и толкнул Селесту на выстрел. Имя уже крутилось где-то на краю сознания, но язык не поворачивался его произнести — не от страха, а от желания ошибиться, хотя бы раз.       Гул мотора нарушил его мысли. Машина проехала через ворота и, замедлив ход, мягко остановилась у крыльца. Свет фар полоснул по фасаду, скользнул по ветвям и на мгновение зацепил лицо Скуало, прежде чем погаснуть. Он отбросил окурок, наблюдая, как дверца распахнулась, и из машины вышел Занзас.       Он всегда двигался одинаково — размеренно, будто каждый шаг заранее обдуман, будто сам воздух вокруг подстраивается под его ритм. Сейчас в нём чувствовалась усталость: длинные переговоры, бессонные ночи, ответственность, которую нельзя было ни переложить, ни разделить. В темноте его глаза казались почти чёрными, и только огонь зажигалки, мелькнувший в пальцах Скуало, отразился в них на миг.       — Раньше ты терпеть не мог это дерьмо, — произнёс он негромко, голос хрипел от долгого молчания.       — Всё меняется, — коротко ответил Скуало, — иногда приходится искать, что помогает не взорваться.       Занзас усмехнулся, без веселья, только уголком губ. Он подошёл ближе, окинул взглядом сад, дом, темнеющее небо.       — Селеста ещё здесь?       — Здесь, — ответил Скуало, — Сидит с Бельфегором, чаи гоняет. Мир, дружба, семейная идиллия.       Слово «семейная» будто зацепило Занзаса за живое. Он отвёл взгляд, посмотрел куда-то в сторону, где в окнах дома отражалось слабое оранжевое сияние.       — Семейная… — тихо повторил он, — А Елена?       Скуало чуть пожал плечами.       — Видел её сегодня у Вонголы. С Дино. Они… хм, как бы сказать… Тсуна сказал, что у них там что-то наклёвывается.       — Вот как, — Занзас чуть заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, только неуловимая грусть, — Это хорошо.       Он замолчал, глядя в темноту. Мысли о сестре всплыли неожиданно — неловко, будто касание к чему-то чужому и давно забытому. Он осознал, что почти ничего о ней не знает. Когда-то они могли сидеть рядом, молчать, просто чувствовать присутствие друг друга. Теперь — между ними пролегли годы, войны, предательство, молчание. Всё, что связывало их, осталось где-то там, среди пепла и детских игр. Он не помнил, когда в последний раз говорил с ней так, чтобы не звучало чуждо. И всё же мысль о том, что она не одна, что кто-то рядом — пусть даже этот чертов Дино, — на мгновение принесла странное облегчение. Занзас вздохнул и перевёл взгляд на Скуало.       — Ладно. Что у нас?       — Новости есть, и вряд ли они тебе понравятся, — начал капитан, почему-то улыбаясь, — Селеста исчезла на месяц. Вчера выяснили, что уезжала с Хибари на его задания в Европе. А мы даже не заметили её отсутствия, — Скуало поднял голову к небу, вздохнув, — Ну а потом… думаю, будет лучше, если она сама тебе все расскажет, — сказал Скуало, и в голосе его не было колебаний, лишь ирония.       Занзас на мгновение прикрыл глаза. Его пальцы машинально потянулись к зажигалке, но он не стал её зажигать. Скуало кивнул, и между ними повисло молчание, тяжёлое, но уже не угрожающее. Они стояли под деревом — один с привычной прямотой, другой с внутренней скалой за грудиной, и оба знали, что разговор, который им предстоит, будет неприятным. Но откладывать его было нельзя.       В окне мелькнула тень. Занзас посмотрел на неё и подумал, что этот вечер закончится не словами, а решениями, от которых уже нельзя будет отступить.       Скуало двинулся следом за боссом, бросив взгляд на дом, где за окном всё ещё мерцал тёплый свет. Там, за стенами, Селеста и Бельфегор что-то обсуждали — спокойно, по-домашнему. А он шёл рядом с Занзасом и знал: спокойствие — это роскошь, которую они не могут себе позволить.       Кабинет тонул в полумраке. Воздух был тёплым, чуть пыльным, с запахом кожи и старого дерева. Узкие полосы света пробивались сквозь шторы и ложились на стол, на руки Селесты, на кончики её волос, отливавших золотом. Она сидела напротив — скрестив руки на груди, будто выставив перед собой невидимую стену.       Скуало стоял сбоку, привалившись к краю стола. Одна рука упиралась в дерево, другая нервно теребила перчатку — привычное движение, когда он не знал, как подобрать слова. Его голос, обычно резкий и громкий, звучал неожиданно тихо.       — Кто-то прикинулся Бельфегором и чуть не убил её, — произнёс он, стараясь не смотреть на Занзаса, — А вчера она приехала в особняк и прострелила настоящему Бельфегору бедро.       Бумага с отчетом в руках Занзаса скрипнула, он медленно поднял колючий взгляд на Селесту. Скользнул по её лицу, остановился на зеленых глазах, но ни в них, ни в его взгляде не было привычного огня. Только хищная настороженность.       Селеста выдержала, не дрогнув. Занзас чуть откинулся в кресле, потер лоб пальцами, будто пытаясь унять головную боль.       — Хорошо, — произнёс он наконец совсем глухо, — Расскажи все с самого начала. Подробно.       Селеста слегка склонила голову, губы сжались в тонкую линию.       — Я уже всё рассказала Скуало.       — Теперь расскажи мне, — спокойно, но твёрдо сказал он.       Селеста вдохнула, коротко, как перед прыжком, и заговорила. Ровным голосом, без эмоций, будто читая отчёт, она пересказывала события, как они были: как Бельфегор пришёл к ней, как пил чай, как его слова стали странными, как на миг мелькнул стилет. Потом рассказала про Хибари, его помощь и предложение уехать. Когда закончила, в комнате повисла тишина. Занзас сидел неподвижно, глядя куда-то мимо неё, опершись на локоть, будто пытался удержать себя в рамках.       — Почему ты не рассказала мне? — спросил он тихо, но голос дрогнул. В нём звенело привычное раздражение, — Почему просто уехала с Хибари?       Селеста фыркнула, коротко, с усмешкой.       — А зачем? Ты ведь тогда не особенно интересовался мной.       Скуало резко выпрямился.       — Не передёргивай, Селеста. Он спрашивает по делу. И вообще — ты могла позвонить хотя бы мне.       — Позвонить тебе? — она повернула к нему голову, глаза сверкнули, — Чтобы ты снова нашёл для меня «наставника»? Очередного Хибари, которому так нравится, когда другие люди кровью истекают?       — Что? — Скуало не сразу понял, куда она клонит, — Подожди…       — Ах, так ты не в курсе, — она поднялась, и стул заскрипел, когда она резко оттолкнула его ногой, — Ты ведь ни разу не позвонил, ни разу не заехал, только доставки цветов отправлял. Хочешь знать, почему я тебе не позвонила? — она шагнула ближе. Голос дрожал, но не от слабости — от гнева, сдерживаемого до боли, — Потому что из-за тебя я жила в аду. Тренировки, которые длились сутками, синяки, ушибы, порезы. Я сама зашивала раны, потому что Хибари считал боль лучшим способом обучения. Черт возьми, он даже ребро мне сломал!       — Ты издеваешься? — Скуало шагнул вперёд, сбитый с толку, — Почему ты мне ничего не сказала? Почему я узнаю об этом только сейчас? Я не думал, что…       — Конечно, не думал, — перебила она, шагнув ближе, — Ты просто «хотел, чтобы кто-то присмотрел за мной», — голос стал жестче, с горечью, — И даже не удосужился узнать, как именно за мной «присматривают».       Слова резанули воздух, и Скуало замолчал. Хотел ответить, но слова застряли между ребер, где разрасталась новая, очередная рана. Он с сожалением смотрел на лицо Селесты, такое знакомое, но такое чужое сейчас. Он совсем не узнавал в этой девушке свою ученицу, свою подругу, ту самую Селесту, что стала ему родной.       Занзас медленно повернул голову к нему. Его холодный, требовательный взгляд, с той стальной нотой, от которой даже Скуало почувствовал, как внутри всё напряглось.       — Скуало, — сказал он тихо, — объясни.       — Я просто хотел, чтобы кто-то следил за ней, — Скуало тяжело выдохнул, чуть опустил плечи, — Она сама ушла из особняка, переехала в «Башни», нихрена толком не объяснила. Никто её не гнал. Я думал, если Хибари возьмёт надзор, то хотя бы не даст ей вляпаться в очередную глупость. И я был слишком занят, думал, что все в порядке.       Селеста резко повернулась к нему, глаза метнули искру.       — «Никто не гнал»? — холодно повторила она, — А ты уверен, Скуало, что твой босс тебе всё рассказал?       — О чем ты говоришь? — нахмурился капитан.       Селеста подняла руку, и в этом движении было что-то демонстративное. Тонкое запястье, кожа чуть бледнее обычного, и на среднем пальце не блеснуло кольцо.       — Разве твой босс не сообщил, что исключил меня из состава Варии?       Скуало замер. Его глаза метнулись к Занзасу — тот сидел, не двигаясь, но по тому, как напряглась линия его челюсти, всё стало ясно без слов.       — Ты… — начал Скуало, но осёкся, — Когда? Почему ты…       — Не исключал я тебя, — отрезал Занзас, тихо, но с такой усталостью, что фраза прозвучала почти как мольба. Он провёл рукой по лицу, опустил взгляд.       Селеста непонимающе уставилась на босса, нахмурившись. Она, словно ища подтверждение своим воспоминаниям, снова посмотрела на руку, снова не увидела на ней кольцо. Занзас устало вздохнул, заметив это.       — Нет ни одного документа, подтверждающего твое исключение, — бросил он.       — Тогда зачем забрал кольцо? — Селеста сощурилась, сказала почти шепотом, — Зачем устроил этот цирк?       — Потому что так было нужно, — Занзас осекся на полуслове. Долго думал, стоит ли продолжать, но так и не решился.       В кабинете повисло тяжёлое молчание. Воздух стал плотным, горячим, будто в комнате стало меньше кислорода. Селеста стояла, глядя прямо на Занзаса, с усталостью и вызовом одновременно. Она окончательно запуталась. Сколько слез она пролила, думая, что для неё все кончено. Сколько дней она прокручивала в голове подобный разговор, и сейчас он складывался совсем не так, как она предполагала, не подходил ни под один из тысячи придуманных сценариев.       Скуало, наконец, понял, в какую картину все складывается: её переезд, её слезы, гнев, молчание. Взгляды Селесты на Занзаса, его взгляды в ответ, подаренное злополучное кольцо, такое красивое, такое нетипичное, словно созданное специально, чтобы подчеркнуть её особенность; папка с её фотографиями на его столе, её опухшие губы тем знойным утром… Скуало отступил на шаг, тихо выругался сквозь зубы и уже не смотрел ни на кого из них.       — Вы оба, как я вижу, не очень-то любите делиться подробностями, — сказал он глухо, — Может, мне кто-нибудь объяснит, что вообще происходит? Или я здесь просто лишний?       Ни один из них не ответил. Только обменялись взглядами — короткими, острыми, почти неуловимыми, но для Скуало этого хватило, чтобы понять: между ними было то, чего он никогда не узнает.       — Понятно, — сказал он тихо, с той сдержанной досадой, что звучала как поражение.       Занзас, не открывая глаз, произнёс:              — Оставь нас.       Скуало стоял ещё секунду, потом коротко кивнул и вышел, не хлопнув дверью — просто закрыл её медленно, почти осторожно, как человек, который знает: за этой дверью происходит то, к чему он уже не имеет права прикасаться. Когда за ним снова сомкнулась тишина, Селеста осталась стоять у стола, а Занзас поднялся, обошёл его и остановился напротив.       Они смотрели друг на друга — и впервые за долгое время ни один не отвёл взгляд. Между ними было всё то, что не было сказано. И каждый из них знал: дальше молчать уже нельзя.       Кабинет будто сжался, стал меньше, теснее. Воздух был тяжёлым, пах гарью и чем-то металлическим — напряжением, которое можно было почти ощутить кожей. Селеста стояла, не двигаясь, скрестив руки, но теперь уже с вызовом. Она хмурилась, глядя на Занзаса из-под лобья, и не решалась заговорить. Вся её смелость вылетела из кабинета вслед за Скуало через открытую дверь. Да и, на самом деле, она не знала, что ему сказать. И не должна была, ведь это он наговорил ей глупостей, отправил куда подальше, ведь это он задел её чувства, вывернул их наизнанку и заставил подавиться собственной болью. Ведь это он был виноват.       Занзас изучал острые, почти новые черты девичьего лица. Он дышал ровно, но прилагал для этого невероятные усилия, ведь внутри него бушевал шторм.       Он совершенно не узнавал её. Он помнил её совсем другой. Прямо в эту секунду он переворачивал свою память, доставал воспоминания из запертых на десять замков ящиков, спрятанных в самой глубине души. Он так долго и так усердно избавлялся от её образа, мешавшего спать по ночам, что сейчас едва получалось восстановить его. Вспомнить её добрые глаза и мягкую улыбку. Вспомнить её запах, её голос, даже звук её шагов.       В Селесте, что стояла перед ним, не было ничего из того, что он помнил. И от этого сердце обливалось кипяченной кровью. Ведь однажды она уже изменилась — и тогда Занзасу это не понравилось. И если в прошлый раз ему удалось вернуть её, изменить снова, обратить вспять последствия своих поступков, то сейчас перед ним стояла девушка, которая не позволит этим изменениям произойти. Её ледяной взгляд пробирал до дрожи, и Занзас мог прочитать в нем все, что она пережила за последнее время.       — Значит, вот как, — произнес он негромко, — Ты все это время думала, что я тебя «выгнал».       — Если собираешься меня отчитывать — я ухожу.       — Не собираюсь. Просто хочу понять.       Разговаривать с ней было тяжело. Занзас чувствовал, что придется подбирать каждое слово, ведь она больше не та, кто стерпит любые высказывания. И ему не хотелось, чтобы она ушла, досрочно завершив разговор. Селеста чуть повела плечом, будто отмахиваясь.       — Разве не так? Забрал кольцо, выкинул из дома, не удосужился даже объяснить. Как это ещё назвать?       — Называй как хочешь, — Занзас сделал шаг к ней, — Но не строй из себя жертву.       — Я не строю из себя жертву, — вспыхнула она, — И кем мне по твоему быть? Той, кто благодарна, что ты снизошел до вранья?       Занзас смолк, но Селеста слышала, как скрипят его челюсти. Она едва улыбнулась самой себе, ведь смогла попасть точно в цель. Она думала об его словах почти каждый день на протяжении месяца, и поняла лишь одно — они не могли быть правдой. Она помнила его взгляд, его прикосновения, и знала — тот, кто «ничего не чувствует», не смог бы так притворяться. Она бы не смогла.       — Я соврал, потому что не хотел порвать то, что еще оставалось целым, — резко ответил он, и это было правдой. Его бездействие в тот момент разрушило бы их отношения, еще не перешедшие во что-то большее, — Потому что если бы мы тогда продолжили…       — Что, Занзас? — перебила она, прищурившись, — Ты бы сказал, что тебе страшно? Что ты боишься чувствовать хоть что-то?       — Я боюсь не чувств, — он подошел ближе, — Я боюсь, что они убивают.       — Это неправда, — тихо, но отчетливо произнесла Селеста, отступив назад. Он сокращал дистанцию между ними, но ей этого совсем не хотелось, — Чувства не убивают.       Занзас шагнул ещё ближе — между ними остался всего метр. Его взгляд стал тяжёлым, резким, будто он снова удерживал в себе то, что не должен был.       — Ты не понимаешь, — выдохнул он, — Мы едва не попались, потому что я… — он осёкся, кулак сжал так, что побелели костяшки, — Потому что я отвлёкся. Из-за тебя.       — Значит, всё свелось к этому, да? — сказала она глухо, отпрянув. В темных глазах мелькнуло что-то незнакомое, — Я просто помеха. Ошибка, — передразнила его она.       — Нет, — отрезал Занзас, — Опасность.       Селеста рассмеялась — сухо, коротко, с каким-то надрывом.       — Так вот как теперь это называется. Опасность. Вы все тут помешались на своей опасности настолько, что отказались от обычной человеческой жизни.       — Ты ничего не знаешь, — тихо сказал он, — Ничего, Селеста. Ни о Варии, ни обо мне.       — О тебе? — она сделала шаг вперёд, — О тебе я знаю всё, что нужно. Что ты прячешься за долгом, потому что боишься признаться, что тебе больно. Что стоило тебе почувствовать хоть что-то, ты решил, что это делает тебя слабым.       — Хватит, — сказал он тихо, но в голосе звенела угроза.       — Нет, не хватит, — вспыхнула она, — Я все это время искала причину, почему ты так поступил. Почему просто выгнал, будто я мешаю тебе, почему сказал то, что сказал. Я думала, что сделала что-то не так. А оказалось — просто тебе страшно, что ты обычный человек, а не робот.       Занзас резко схватил её за запястье — не больно, но твёрдо.       — Замолчи.       — Нет, — дернулась она, вырывая руку, — Не смей больше меня затыкать. Ни словами, ни приказами.              Он выдохнул, почти сквозь зубы. Пальцы сжались в кулаки, но он не двинулся.       — Ты не понимаешь… — начал он снова, но голос сорвался, стал хриплым, — Я не мог иначе.       — Мог, — сказала она тихо, но уверенно, — Если бы хотел.       Занзас замер, словно удар получился точным. Несколько секунд было слышно только дыхание — её резкое, сбивчивое, и его — низкое, с хрипотцой. Они стояли напротив, как два противника, между которыми пролегла не война — пропасть. В её глазах блестел гнев, в его — вина, скрытая под сталью. И если бы кто-то заглянул в этот момент в кабинет, то не понял бы — это спор или признание.       Занзас сделал шаг назад, будто это могло помочь вернуть себе контроль.       — Ты должна была остаться в стороне.       — А ты должен был отпустить меня к Тсунаеши еще полгода назад, — ответила она.       Снова повисла вязкая, удушливая тишина. Где-то за окном лаяли собаки, и звук прорезал воздух резко, словно что-то неправильное, непривычное.       — Селеста, — сказал он тихо, — ты думаешь, я не хотел? Всё это… тебя, нас.       Она промолчала, только чуть дрогнули губы.       — Но если бы я позволил, — он говорил спокойно, устало. Занзас поднял глаза, и в них мелькнуло то, что Селеста давно не видела — сожаление, несвойственное этому человеку, — Всё бы рухнуло. И Вария, и я. А ты… — он запнулся, — ты бы просто сгорела рядом.       — Знаешь, — сказала она тихо, — Иногда мне кажется, что ты не босс Варии. Ты просто человек, который слишком боится чувствовать.       Он смотрел на неё долго, вглядываясь так, будто хотел запомнить каждую черту.       — Может быть, — наконец ответил он, — Но хоть я и боюсь, я всё ещё живу. Ради того, чтобы ты могла не бояться.       Селеста покачала головой, и в её глазах мелькнула боль, но уже без гнева. Она не поверила его словам. Не послушала, ведь уже допускала эту ошибку. Сейчас она увидит надежду, а потом он снова скажет, что она сама себе все придумала.       — Я не просила защиты. К тому же, она не сработала, ведь я трижды была на грани смерти.       — Этого больше не повторится, — слова прозвучали грубее, чем Занзас хотел. Он едва скрывал гнев на самого себя, за то, что позволил всему этому случиться с ней.       — Мне не нужны твои обещания, Занзас, — усмехнулась Селеста, и в этой усмешке впервые за вечер не было зла, — Мне от тебя уже ничего не нужно.       Занзас вспомнил их встречу ночью. Вспомнил, как не сомкнул глаз до самого утра, до противного звона будильника. Вспомнил свои мысли на счет того, что больше не нужен ей. Черт, первый раз он был не рад тому, что оказался прав.       — Я уже видел, как чувства убивают людей, — произнёс он тихо, почти с хрипотцой. Голос будто срывался о края слов, — Елену, Бельфегора, даже Скуало. Я не позволю, чтобы это случилось со мной.       Он говорил медленно, не поднимая взгляда, будто каждое имя тянуло за собой груз воспоминаний. Пальцы машинально сжались в кулак, ногти впились в ладонь — лишь бы не показать, как дрожит рука. В уголках глаз мелькнуло то, чего Селеста раньше не видела: не гнев, не холод — растерянность, похожая на боль.       Селеста стояла напротив, чувствуя, как между ними клубится воздух — плотный, натянутый, как перед грозой. Слова его звучали, как выстрел, но внутри звенела не злость, а усталость, почти отчаяние. Она перевела дыхание, опустила плечи. Её взгляд потускнел — будто в нём что-то погасло.       — Тогда ты уже мёртв, — сказала она тихо, глядя ему в глаза, — Просто слишком упрям, чтобы это признать.       Она шагнула к двери, и в этом шаге не было ни гордости, ни злости — только тяжесть, будто она несла на себе всё то, что между ними осталось недосказанным. Рука легла на ручку. На мгновение замерла.       И всё-таки Селеста не оглянулась.       Дверь закрылась мягко, без звука. В воздухе остался тонкий след — её запах, тёплый, почти домашний, и оттого ещё более невыносимый.       Занзас стоял неподвижно, глядя на стол. На свету лежало кольцо — маленький кусочек металла, блеснувший, как напоминание. Он медленно протянул руку, но пальцы дрогнули, остановились в нескольких сантиметрах, словно между ним и этим кольцом лежало всё, что он потерял. И тогда он просто опустил руку, позволив тишине снова заполнить кабинет.       Всё, что осталось — лёгкий запах ванили и ощущение, что вместе с ней ушло что-то живое, чего он уже не сумеет вернуть.