Любовная почта истинных нордов

      С того случая в Апокрифе минуло уже несколько Лун. Сменили друг друга времена года, но я всё ещё помню отголоски того ужаса, что сотворил со мной Херма-Мора.       Нет, я не стал его слугой, не сломался под тяжестью угроз и увещеваний, но до сих пор так и не принял до конца "обновлённого" себя.       Знания луркера породили во мне небывалую раньше тягу к чтению и магическим наукам на потеху всем Соратникам, дошло даже до того, что я научился очень неплохо зачаровывать оружие и броню!       Деньжат это, конечно, принесло немало, но самому себе не стыдно признаться, что в глубине души я боюсь этих изменений.       Что, если в этом и состоит коварный план Хермы-Моры на самом деле? Что, если я уже ступил на путь служения ему и закончу как Мирак? Обезумевшим, возомнившим себя всесильным, обряженным в тряпьё любителем сношаться с луркерами?       Холодок пробегает по позвоночнику куда более сильный, чем вьюга Скайрима. Никакими способностями от него не защитишься, потому что тело тоже до сих пор "помнит".       Трясу головой, как мокрая псина, и отгоняю пелену, застилающую разум. Ещё раз осматриваюсь в старом разрушенном форте, который Доминион облюбовал как одну из своих тюрем.       Что-то здесь не так. Остроухих я перебил штук десять как минимум, но так и не встретил ни одного заключённого. Успели перевезти в другое место? Или же это тюрьма только для отвода глаз? Тогда чем же они тут занимались на самом деле?       Вскрываю замок за замком, благо, малышка Векс неплохо натаскала меня в этом искусстве. И в самой дальней из камер, подвешенной за массивную железную цепь и скованной кандалами, нахожу имперскую старушку.       Редкие седые волосы торчат в разные стороны, платье изодрано и напитано коркой высохшей кровью, бледные губы потрескались, а карие глаза и вовсе кажутся слепыми.       Чувствую, как кровь закипает в жилах, а руки сами собой сжимают рукоять Бладскала. Если бы эти эльфийские выродки уже не сдохли от моей руки, я бы с удовольствием убил их снова. А потом ещё разок для верности.       Что могло им понадобиться от бедной старушки?       Подхожу и осторожно освобождаю её от цепей, придерживая, чтобы не упала. Она наконец реагирует на моё присутствие, промаргивается и, улыбнувшись, скрежещет благодарность.       Как будто по барабанным перепонкам наждачкой поскребли. Неприятно, но виду стараюсь не подавать.       Предлагаю старушке сменить её лохмотья на одну из мантий этих остроухих, но она, молча поджав губы, переступает через изувеченные тела и идёт к выходу.       — Вот, хоть это возьмите, там снаружи холодно, — протягиваю ей облегчённую меховую броню, пару перчаток и сапоги из личных запасов.       Она долго-долго смотрит мне в глаза, так что даже как-то не по себе становится, а потом принимает вещи и уходит в соседнюю комнатку переодеться.       Странно это. Судя по манерам, эта имперка явно благородных кровей, но зачем она Доминиону? Неужели настолько важная шишка, что под её содержание отвели целый форт?       К тому времени, как мы выходим, вьюга уже стихает, а на тёмном небосводе начинают проглядываться первые бледные звёздочки.       Старушка, несмотря на холод, открыто подставляет морщинистое лицо ветру и вдыхает полной грудью, пока я разбираюсь с огнём, словно никак надышаться не может.       Наверное, так оно и есть. Кто его знает, сколько она провела в тёмных сырых казематах, не видя даже лучика света?       Охотников в лагере, который я заприметил по дороге в форт, нет. Наверное, решили воспользоваться спокойной погодой и ушли за добычей, благо, по свежему снегу её выследить гораздо легче, и я, мысленно поблагодарив их за гостеприимство, кипячу на костре чайник и нарезаю хлеб с олениной.       — Мне нечем отблагодарить тебя за спасение, герой, — она принимает чашку с горячим походным чаем у меня из рук и смотрит своими огромными глазами. — Перед тем, как увести меня, талморцы дотла сожгли мой дом, так что…       — Да ничего мне не нужно! — перебиваю я её. — Если, вытащив вас оттуда, я нарушил их планы, то мне этого вполне достаточно!       Старушка хрипло смеётся.       — Да уж, моя потеря будет для них большим разочарованием. Видишь ли, — поясняет, — я с детства обладаю даром чувствовать слабости других. Я вижу их, читаю в выражениях лиц. Но дар этот опасный и доставил очень много проблем моей семьей в Имперском городе, а потому я решила и вовсе перестать им пользоваться. Стала жрицей в Храме Девяти, переехала в другой город, где никто ничего обо мне не знал, и жила тихой спокойной жизнью до последней войны. Талморцы каким-то образом прознали обо мне и решили подчинить себе. Так я и оказалась тут.       — Как долго уже?       Я читал о войне и много слышал от других, особенно от Туллия. Закончилась она тридцать лет назад, так неужели?..        — Я давно перестала считать, — сухая, похожая на старинный пергамент кожа её руки соприкасается с моей. — Я чувствую, что и у тебя есть слабость.       — А у кого их нет? — нарочито весело отвечаю, стараясь скрыть волнение.       — Ты прав, они есть у всех, но есть слабости, которые присущи всем смертным и с которыми можно жить. Как, например, простреленное колено стражников или ноющая спина стариков. А есть слабости, как кровоточащие раны, если их игнорировать, то в конце концов они сживут тебя со свету.       Делает паузу. Всматривается в пляшущие язычки пламени и терпеливо ждёт.       Даёт мне выбрать: узнать и что-то сделать или так и жить в неведении, надеясь на милость Талоса.       Впервые за всю жизнь мне очень хочется смалодушничать, но сам же потом не смогу посмотреть в глаза собственному отражению. Я, Таарин, великий герой Скайрима, победивший Пожирателя Миров, побоялся узнать о собственной слабости?       — И что же мне делать? — спрашиваю осторожно, почти шёпотом.       — Ты всегда твёрдо стоял ногами на земле, сдвинуть тебя, что скалу — невозможно. Было. Не знаю, от чего, но появилась брешь, и теперь ты словно по зыбучим пескам Хаммерфелла ходишь, то и дело норовишь увязнуть. Тебя пугают изменения, не внешние, но внутренние. И молитвы всем богам тут не помогут. Тебе нужно найти свой якорь. Константу, которая никогда не изменится. Что бы ты ни сделал, куда бы ни пошёл, найди её и всегда найдёшь дорогу к самому себе. Не потеряешь.       Всю ночь до самого утра я лежу, не смыкая глаз, и всё думаю о её словах. Перебираю в голове: что, или кто, смог бы стать такой константой для меня?       Но так и не нахожу ответа. Только мне начинает казаться, что вот оно, то самое, как сознание услужливо вырисовывает, как на самом деле легко я могу лишиться одного из многих своих домов и поместий, хускарлов и друзей.       — Вижу, я задала тебе сложную задачку, — усмехается старушка, встав с утра с соломенного топчана одного из охотников. — Ответ ты, может, найдёшь ещё нескоро, но и победить свои слабости тоже нелегко.       Мы наскоро завтракаем и собираемся в дорогу. В Скайрим её привезли на корабле из Сиродила, и она совершенно не знает, куда ей податься. А я, поразмыслив, решаю, что безопаснее всего ей будет отправиться на Солстхейм, подальше от вездесущих талморцев.       Ещё вчера, уходя из тюрьмы, я обставил всё так, будто бы после моего нападения не выжил никто, но перестраховаться никогда не помешает, тем более что для Доминиона она была важным пленником.

***

      Я смотрю вслед удаляющимся заплатанным парусам "Северной Девы" и от всей души желаю Севере — лишь к концу нашего путешествия она открыла мне своё настоящее имя — найти спокойствие и счастливую жизнь на острове, вдали от войны и политических дрязг.       Именно в этот момент сквозь думы до меня настойчиво долетает нетерпеливый, но как всегда живой и весёлый голос:       — У меня для тебя посылка. Просили передать лично в руки. Так, что тут у нас… Ого, письмо от самого Фолка Огнеборода. Высоко же твои друзья сидят!       Молоденький гонец протягивает мне запечатанное восковой печатью письмо и вопреки обыкновению не спешит убегать.       — Передумал уезжать? — через моё плечо оглядывается на уплывающий корабль и с интересом поглядывает снизу вверх.       Даром, что взрослый уже, ростом мне хорошо если до плеча достаёт. Не удивлюсь, если мамаша его в своё время с редгардом согрешила, есть в нём что-то от восточных кровей.       И кожа для норда темновата, и рост, и волосы, и глаза чёрные, как колодезная бездна…       — Не в этот раз, — улыбаюсь и начинаю распечатывать письмо, а гонец всё стоит, переминается с ноги на ногу, будто не решаясь сказать что-то ещё.       — Таарин, — испуганно застывает, когда я удивлённо смотрю на него, но, набрав в лёгкие побольше воздуха, продолжает. — Я тут недавно услышал в таверне рядом с Виндхельмом, как несколько эльфов-талморцев расспрашивали о норде, за голову которого назначили неплохую цену. Имён не называли, но по описанию он очень похож на тебя… Просто будь осторожен, ладно? Ну, я побежал.       Заканчивает тараторить и, развернувшись, как всегда вприпрыжку убегает.       А я вдруг очень ясно и чётко понимаю, что вот она — моя константа.       Не дома, не слуги и даже не друзья, а вот этот молоденький норд-гонец, который всегда был и будет в моей жизни. Стану ли я королём мира или скачусь до жалкого пьянчуги. Он будет приносить письма, посылки, и в холод, и в зной. Он знает обо мне едва ли не больше, чем кто-либо ещё.       И с каждым его приходом на душе становится очень спокойно и… уютно?       Наверное, я уже давно нашёл свой якорь, просто не осознавал.       Наверное, и правда что-то со мной не так, раз я так легко допустил его в свою жизнь, но впервые с тех самых пор, как открыл последнюю в своей жизни Чёрную книгу, делаю шаги и чувствую твёрдую почву под ногами.       Выцепляю взглядом в толпе мелькающую тёмную макушку и усмехаюсь.       Такая вот у меня, оказывается, непостоянная константа.