Время ведьм
31 октября 2020 г., 21:50
Примечания:
Рейтинг PG-13
Dreams and Memories - ESO: Music Box
Месяц Начала Морозов в Скайриме укрывает пожухлую траву утренней изморозью и разбивающей дороги слякотью. В самом воздухе, уже начинающем обжигать лёгкие при каждом вдохе, холодом чувствуется приближение зимы, а ветра, спускающиеся с самой Глотки Мира, пробирают до костей так сильно, что даже промышляющие грабежами на дорогах разбойники предпочитают прятаться по своим норам, нежели поджидать неосторожных путников.
Именно благодаря погоде моё путешествие до родного городка Килли проходит быстрее обычного и не в пример спокойнее.
Что и говорить, я тут теперь частый гость. Местные привыкли, уже как родного привечают.
Миссия у меня в этот раз чрезвычайно важная, и первым делом я иду в дом гонца, но встречаю только запертую наглухо дверь. Решаю разузнать у соседей, но и они на настойчивый стук никак не отвечают.
Вообще весь городок выглядит так, словно жители вымерли, а из-за угла того и гляди вылезет драугр, размахивающий дубинкой.
Дурное предчувствие отзывается горьковатой вязью на языке, и я спешу в то место, которое должно быть открыто всегда: в местную таверну.
Массивная, с грубо вытесанными узорами дверь без проблем поддаётся, и меня чуть ли не сметает с ног ударившим по всему телу разом теплом и запахом трав и сладкой выпечки.
Грета, жена хозяина, радушно меня приветствует и приглашает за стойку. От сердца отлегает, хотя кое-что странное всё же присутствует и здесь.
Таверна, которая должна служить местом отдыха для путников и работяг, в которой должны литься песни полупьяных бардов и мёд рекой, непривычно тихо.
Все столы пустые, а бард и вовсе дрыхнет на соломенном топчане около очага.
— А что случилось со всеми? — я с благодарностью принимаю кружку горячего, настоянного на травах мёда и блаженно выпиваю разом добрую половину.
Жидкость приятно разливается по уставшему телу, расслабляя каждую мышцу. Это тебе не рифтенское пойло, Грета умеет варить лучший в Скайриме мёд!
— Так ведь сезон сбора урожая к концу подходит, и все местные в полях пропадают до самых сумерек, чтобы до конца месяца успеть всё закончить.
— Прямо-таки все? — недоверчиво гляжу в улыбчивое лицо и отпиваю ещё глоток.
— Все. И Килли твой тоже, — усмехается нордка, ставя передо мной тарелку с рагу из картофеля, овощей и баранины.
Хотя за время, прошедшее с моего первого визита сюда, все уже прознали про то, кем я прихожусь их гонцу, говорить об этом так прямо решаются единицы. Но я и не девица, чтоб стесняться.
— Для вас небось не лучшее время, а? — беру вилку и уплетаю ароматное, пышущее жаром рагу.
— Нет, отчего же. У нас и сейчас отбоя от посетителей нет.
Я вопросительно выгибаю бровь, а Грета кивает в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.
И правда, только теперь, повернувшись, замечаю несколько пар глаз, пристально следящих за нами, да несмелые шёпотки.
— Ну чего боитесь, Довакин мелкими бездельниками не питается, спускайтесь за стол! — командует Грета, и спустя минуту детвора всё же шлёпает босыми ступнями по ступенькам к нам.
Рассаживается вокруг, всё ещё не сводя с меня взглядов, а я в свою очередь вопросительно смотрю на Грету.
— Пока их семьи в полях, я приглядываю за детворой. А вечером, когда родители приходят за ними уставшие, ещё и ужином кормлю.
— И всё за деньги, разумеется, — продолжаю её мысль, и по плутовской улыбке понимаю что прав.
Вот уж точно эта женщина нигде не пропадёт. Сделать из таверны детский дом!
— Если хочешь, можешь пока подняться на второй этаж, всё равно до вечера тут делать больше нечего, а мне пока нужно накормить всю эту ораву, — Грета ловко раскладывает рагу по мискам и грозно смотрит на детей, чтобы перестали пытаться урвать себе корочку от краюхи свежеиспечённого хлеба.
Я принимаю её предложение, тем более, что свободного места разом становится слишком мало. Забираю с собой кружку, и кувшин, предусмотрительно оставленный хозяйкой, прихватываю тоже и поднимаюсь наверх.
Все столы и стулья в верхнем зале оказываются расставлены по краям, а пространство по центру устлано тёплыми мягкими шкурами. В камине приветливо трещат дрова, и я, подкинув ещё парочку свежих, решаю устроиться прямо перед ним.
Свет, кроме нескольких свечей в козлах, идёт только от огня, раскрашивая комнату уютными жёлто-оранжевыми бликами.
Тело настолько расслабилось с долгой дороги, что я с трудом борюсь с дрёмой.
Не хочу упустить момент, когда придёт Килли.
В этот раз точно уговорю его.
Несмотря на то, что теперь мы вместе безо всяких недопониманий и оговорок, несмотря на то, что в курсе и родители Килли, и весь городок, он до сих пор так и не решил, в каком из моих домов мы будем жить.
Мне-то всё равно, главное возвращаться и видеть его там. Знать, где точно смогу найти свою неугомонную константу, хотя и понимаю — в нормальном понимании жить вместе мы не сможем. Не с его работой и моей тягой искать приключения на свой зад.
И всё равно упрямо и глупо хочу дом общий для нас двоих.
Даже вон, подарок выбрал. По совету самого Фолка, музыкальную шкатулку с чарующей мелодией, дарящей уют и тепло в каждый дом. И чрезвычайно редкой по его словам, чем объяснялась и её баснословная стоимость.
С моими запасами оно всё копейки, главное — чтобы сработало.
Шкатулка золотистым боком отсвечивает из заплечного мешка, и я решаю, пока есть время, рассмотреть её поближе. Всё равно до вечера заняться особо и нечем.
По размеру она оказывается как три толстенных магических фолианта сложенных друг на друга, и отделкой больше похожа на драгоценную, чем музыкальную шкатулку. На золотых ножках-бутонах ядовитого колокольчика, мостится пузатый прямоугольник из высветленного полированного дерева и богато украшенной выложенной из самоцветов бабочкой крышкой.
Настолько засматриваюсь на переливающиеся тысячами граней камни, в преломлении которых угадываются очертания внутреннего механизма, что совершенно упускаю из виду детвору, что, расправившись с обедом, подобралась совсем близко.
Один из пацанят, особенно высокий и растрёпанный, подбирается слишком уж близко, и если глаз не намётан, то и не заметишь резкого быстрого движения загребущей ручонки.
Только вот я таких воришек на своём веку поведал немало.
Встаю нарочито медленно, давая ему последний шанс передумать, но тот только быстрее шлёпает босыми пятками по ступеням, а остальная детвора, обступив меня, не даёт выбраться.
Хватает их, правда, на один смурной взгляд да зарождающуюся вспышку заклятия в ладони. Разом бросаются врассыпную кто куда.
А к тому времени, как я спускаюсь на первый этаж, сорванец и вовсе оказывается схвачен не на шутку разозлённой Гретой.
— Ты что же это делаешь, а? — она грозно нависает над сгорбившимся мальчишкой и выхватывает из рук аккуратный кинжал айлейдской работы в позолоченных ножнах. — Тебя этому дед учил, а? Честных людей обворовывать?
— Деда всё равно нет больше, так что какая разница! — выкрикивает мальчишка, уворачивается из цепкого захвата и летит, пронзив меня на ходу злым взглядом наверх.
— Вы уж простите его, Таарин, — Грета протягивает мне кинжал. — Он после смерти деда сиротой остался и всё боится, что слишком много хлопот другим доставляет. Хочет самостоятельным стать, да не знает, как.
Задумчиво верчу в руках оружие.
И не разозлишься ведь даже, даэдра его задери!
— Так ведь он ребёнок ещё совсем, чтобы думать о таком, — размышляю вслух, а Грета одаривает меня снисходительной улыбкой.
— Слишком рано ему пришлось стать взрослым. Но, так или иначе, это моя вина. Я должна за ними присматривать, да недоглядела. Каждый день целая задача придумать, чем их занять до возвращения родных, — потирает явно уставшую поясницу, а я, всё так же вертя кинжал в руке, поднимаюсь обратно наверх.
Детвора замирает при виде меня, но я просто усаживаюсь на своё место да расправляю полы отороченной мехом мантии, в которой на самом деле достаточно душно.
Постепенно ребята всё больше смелеют, подбираются ближе и во все глаза рассматривают мою фигуру и то, как я раскладываю на полу старую потёртую карту и поверх расставляю фигурки, какие из бивней мамонта, какие из дерева, а какие и просто из камня.
«А что это вы делаете?», «А правда, что вы Довакин?», «Вы тогда много всяких историй знаете, расскажите!» — они обступают меня полукругом, но я продолжаю хранить таинственное молчание, один предмет оставив позади, скрытым за полами плаща.
— Это не наши земли, — подаёт голос тот самый малец, что выкрал у меня кинжал. — Я знаю, с дедом все леса в поисках трав обходил. Где это? — любопытство побеждает и смущение и природную упрямость, и он с опаской переводит взгляд на меня.
— Да, ты прав, юный воришка. Это мои родные земли. Они находятся по ту сторону гор, — любовно поглаживаю ветхие края карты, что со мной с тех самых пор, как я эти края покинул.
— Я не воришка, меня зовут Иллей! — обиженно вскрикивает малец.
— Да неужели? — окидываю его скептическим взглядом и по пунцовости его щёк понимаю, что так или иначе, а взрослый здесь я, и именно я должен быть понимающим. — Тогда будем считать, что это мой тебе подарок? — протягиваю ему кинжал, но он только вздёргивает рассечённый шрамом подбородок и продолжает рассматривать карту.
— А почему здесь нет фигурок? — тычет пальцем в место на пергаменте, отмеченное как «Тихолесье».
— Потому что это место проклято, и там никто не живёт. Ну, по местным поверьям.
— Почему? — спрашивает только Иллей, но ко мне обращены все взгляды, которые так и ждут захватывающей истории.
Ну что ж, я, конечно, не бард, но одну историю рассказать сумею.
***
Это случилось очень давно, рядом с городом, в котором я родился. Его с одной стороны омывали горные реки, а с другой стеной укрывал лес, в который никто никогда не ходил. Но не потому что лес был проклят. Прокляты были люди, что в нём жили. Нас туда не пускали и строго наказывали, если кто-то всё же пытался убежать на поиски приключений. Однажды, когда я стал чуть постарше, отец всё же рассказал мне, почему все местные сторонились этого леса. В соседнем городке жил сын рыбака, крепкий ладный юноша. Он с самого детства был влюблён в дочь купца, но в силу слишком разного положения они толком и не общались никогда. Но даже так, как ни странно, она отвечала ему взаимностью, улучая моменты для коротких фраз и вороватых взглядов. Чтобы её отец одобрил их брак, юноша — Агейр — решил поступить в войско на службе у ярла местных земель. Его владения постоянно подвергались набегам Предельцев и страдали от колдовства ковена, находящегося по ту сторону горы, и шанс проявить себя был у всякого, кто брал в руки меч и становился под знамя ярла. Вот и Агейр за несколько лет выслужился и стал одним из командиров. Ярл выделил ему небольшой домишко, а горожане все поголовно уважали его и хотели, чтобы их сыновья поступили на службу именно к нему, когда подрастут. Тогда Агейр вернулся в родной город — не без страха, ведь за столько времени возлюбленная могла и вовсе его забыть и найти своё счастье — и сделал наконец предложение своей любимой. Но не только это. Он и родителей её позвал с собой в город. Там можно было и лавку расширить, и прибыль приумножить. Родители её, для приличия скорее сделав вид, что обдумывают предложение, всё же согласились. Свадьбу сыграли во дворце ярла, и так красива была невеста, что барды долго ещё воспевали этот день в своих балладах. Только вот счастье молодых было недолгим. Фрита, его супруга, не отягощённая ни тяжёлой работой, ни нуждой, стала чахнуть на глазах. Долго она не подавала виду, храбрилась, и даже родители не подозревали, что с ней что-то не так. Пока однажды утром она не смогла сама даже с постели встать. Ясное дело, что и Агейр, и её родители созвали лучших лекарей, которые только были в их землях, чтобы спасти её, но никто не мог точно определить, что же приключилось с Фритой. Когда надежда стала совсем угасать, Агейр вспомнил про ведьму, которую встретил в одном из походов на ковен. Она жила в одинокой избушке и против его воинов не колдовала. Её, казалось, вообще не волновали склоки местной армии с предельцами, лишь бы в котле перед хижиной было чему вариться. Агейр набрёл на её жилище во время одного из ночных обходов, но убивать не стал, хотя приказ ярла был ясен: уничтожить всех ведьм, встреченных на пути. Старуха показалась ему по-своему безобидной, и он, предупредив её об их утреннем отходе, ушёл, а она в свою очередь в благодарность пообещала свою помощь, когда та понадобится. Агейр, тогда, естественно, сказал, что оная ему никогда не потребуется, на что полубеззубая старуха только хрипло рассмеялась и продолжила мешать чьи-то хребты да глаза в своём дурно пахнущем вареве. Она как будто уже тогда знала. Теперь же Агейру везде чудились знаки. И первый его подарок любимой: красивый, сделанный из кости и самоцветов кулон, захваченный в одной из вылазок на предельцев, оказался прямо перед ним на манекене с доспехами, хотя обычно Фрита носила его, не снимая. И наступившая в Скайриме пора — Время Ведьм, — когда колдовство сильнее всего переплетается с тканью реальности. Обычно в это время они сидели по домам и к ковену не лезли, слишком много было слухов и старых историй о жестоких ритуалах и побоищах, что происходили с глупцами, осмеливающимися напасть, пока ведьмы пируют. Знаком Агейр окрестил даже случайно оброненную тёщей фразу о том, что и в её роду, по правде, были предельцы. Очень давно, настолько, что об этом никто, кроме её рода и не помнит. Фрите становилось хуже день ото дня, и когда норд убедился, что никто в городе и окрестных землях ей помочь не в силах, решился. Никому не сказал — да и разве понял бы кто? — и под покровом ночи увёз жену из города, уложив на оборудованную под постель телегу. Они ехали по привычному для него маршруту, но в тот раз всё было по-другому. Каждый звук воспринимался им иначе, заставлял схватиться за меч и обеспокоенно обернуться, чтобы проверить жену. Хижина ведьмы показалась на горизонте, лишь когда на землю спустились сумерки следующего дня. Одноэтажная круглая хибара из камня, с соломенной крышей и без окон и старой засаленной шкурой вместо двери. А вокруг вросшие в землю кости, тотемы из черепов и целая россыпь сладко пахнущих, подгнивающих на влажной земле тыкв и большой, чёрный от копоти пузатый котёл недалеко от входа. Как всегда, бурлящий чем-то смрадным. — Надо же, кто пожаловал! Никак соскучился по старушке Ягиске? Или по моему знаменитому рагу? — сгорбленная старуха вышла аккурат когда он подъехал, будто уже давно его поджидала, и хрипло рассмеялась. У Агейра мороз прошёл по коже, когда он заметил, что одной своей крючковатой рукой она держит полуосвежёванный и явно несвежий труп какого-то мелкого животного, а в другой нож, весь покрытый кровью и ошмётками внутренностей. Он едва подавил желание развернуть лошадь и не останавливаться до самого города. — Нужно подождать, пока заведутся личинки, вот тогда самый сильный вкус получается! — она прослеживает его взгляд, и, потряся тушку, бросает её целиком в котёл. — Я пришёл… — он пытается подобрать слова, но старуха его перебивает. — Знаю я, зачем ты пришёл. Уж точно не разделить со мной трапезу. От той, что привёз с собой, за версту разит смертью, — Ягиска мешает варево и зачерпывает ложкой на пробу, блаженно вздыхая. — За помощью приехал. — Обещанной, — напоминает Агейр и спешивается, бесстрашно подходя к ведьме. — Я не забываю своих слов, — она опасно на него зыркает и взмахом руки заставляет огонь гореть слабее. — Неси её в хижину и сам располагайся. Агейр предпочёл бы оставить Фриту в телеге, чем класть на старый вонючий топчан, но выбора не было, да и злить ведьму лишний раз он опасался. В её руках сейчас было как сохранить им жизнь, так и убить. — Не мешайся, иди вон, пока, разложи еду да собери на стол, — скомандовала Ягиска и принялась крутиться вокруг покрытой испариной Фриты. Агейр сделал всё, как было велено, и, дабы своим мельтешением не мешать ведьме, уселся на грубо сколоченный стул да стал рассматривать странные амулеты, развешанные по всему потолку. От них веяло опасностью, как и от всей остальной остановки, впрочем. Все эти косточки, связанные кожаными ремнями между собой в ритуальные узоры, корни спригганов, осколки хитиновой оболочки крабов, цветные стёклышки дешёвых самоцветов при каждом дуновении ветра рождали леденящую душу мелодию, заставляющую плотнее кутаться в походный плащ. — Понадобится время и сильная магия, чтобы она очнулась, — Ягиска плюхнулась на табурет рядом с ним и принялась с аппетитом уплетать похлёбку. — Духи её прокляли. — Духи? Какие? Почему? — Она ведь из Предела, да? — Ягиска прищурилась, кивком давая ему указание присоединиться к трапезе. — По крайней мере, кровь эта в ней есть. И она довольно сильна, что странно. А ты, командир, столько наших положил, что тебе бы и носу больше в эти земли не совать. Духи смолчали и за кровь воинов, и за разорение, и за многое другое, но то, что она по своей воле за тебя вышла, не простили. Нашли лазейку, чтобы и её наказать, и тебе отомстить. Агейр не чувствовал вкуса и просто проглатывал ложку за ложкой вязкую дрянь. Сама земля уходила у него из-под ног. Это из-за него. Из-за него любимая умирает в муках. — Но ты же сможешь её вылечить? — смотрит с такой надеждой, что ведьма бросает свои ухмылки и смотрит в ответ серьёзно. Оценивающе. — Я смогу сказать после гадания. А для этого мне нужны кости зачумлённых медведя, волка, и сноп ядовитых колокольчиков. Пойдёшь с утра, сейчас слишком опасно. Ночь — время духов. Агейр пытался уговорить ведьму сделать всё как можно скорее, но та была непреклонна, и в итоге он всю ночь так и просидел у огня, вглядываясь в его пляшущие языки и слушая тихие стоны жены из хижины. Едва стало светать, и на горизонте появилась тонюсенькая кромка утреннего солнца, норд отправился за ингредиентами для гадания. Справился он быстро и уже к обеду был у хижины. Ягиска только цыкнула на его рвение, но гадание провела тут же. И по мере того, как она вглядывалась в разбросанные на переломанных колокольчиках кости, её лицо всё больше озаряла гримаса удовлетворения. — Что? Что там? — не выдержал Агейр, глядя ей через плечо и силясь увидеть то же, что и она. — Я смогу спасти твою жену, — она задумчиво потёрла рукой подбородок. — Но обмен неравноценный. Ты спас старую, увядающую жизнь, а меня просишь спасти молодую, только недавно вставшую на жизненный путь. — Я сделаю всё. Всё что скажешь, — взмолился норд, хотя от собственных слов у него мурашки побежали по телу. — Ну, что же, — Ягиска, усмехнувшись, собрала кости в небольшой мешок, привязанный к поясу, и обернулась к Агейру. — Но она уже не будет той, кого ты знаешь. Она не сможет дать тебе детей. Ритуал её изменит, но жизнь спасёт. И если согласишься, мне нужна её вещь, которая всегда при ней. Агейр сглотнул, глядя в мутные выпученные глаза ведьмы. Он вспоминал, как впервые встретил Фриту у ручья, где они с отцом обычно рыбачили, и все те редкие мгновения, когда им удавалось переброситься парой слов, и свадьбу, и освещённое улыбкой лицо Фриты, хозяйничающей у очага в их доме… — Спаси её, ведьма. Слова, что он произнёс, были словно физически осязаемы. Они были тверды, и в них была заключена сила. Три дня и три ночи ведьма не выходила из хижины, проводя ритуал. Что-то певуче вторила, то срываясь на крик, то едва слышно шепча, а Агейр терпеливо ждал снаружи. Он получил точные указания: три дня не входить внутрь, а на четвертый забрать спящую Фриту и уехать несмотря на то, в каком состоянии после ритуала будет сама ведьма. Агейр сделал всё в точности, и руки его предательски, совсем не по-мужски дрожали, когда он отвёл шкуру и вошёл внутрь. Ведьма лежала на полу, бледная как смерть, с закатанными глазами и подрагивающими конечностями, а Фрита — его дорогая Фрита, — мирно спала на топчане, и щёки её, впервые за долгие недели окрашивал приятный румянец, а дыхание было спокойным и мирным. Он осторожно подхватил её на руки и понёс из хижины. У входа всё же обернулся к ведьме, ему было совестно оставлять её в таком состоянии после того, что она сделала, но ему вспомнилось её предостережение: «Ритуал завершится, только когда она окажется дома. Если сделаешь что-то не так, расплата придёт тут же. Будешь смотреть, как она умирает в муках у тебя на руках». Ему показалось, что на мгновение взгляд ведьмы стал осознанным и что-то было в нём такое пугающее, такое… знакомое. Агейр мигом вылетел из хижины и не останавливался до самого города. Родители Фриты, разгневанные тем, что он увёз их дочь без спроса, чуть ли не в ноги ему кланялись, глядя на здоровую, похорошевшую Фриту. Да, как и сказала ведьма, она приходила в себя постепенно, сначала даже не разговаривала, только сидела на постели, но потом постепенно стала сама собой. Стала даже краше, чем была раньше. Агейр заметил, что изменения коснулись не только внешности. Жена стала куда более раскованной и жадной до их личных отношений; а за разговорами они проводили все вечера, хотя до этого часто подолгу искали общие темы. Фрита увлеклась травничеством и готовкой, гораздо меньше внимания уделяла нарядам и отдалилась от родителей. Окрылённый норд списывал всё это на супружескую жизнь и пропускал мимо ушей недовольства тёщи и тестя. Даже то, что у них никогда не будет своих детей, его не печалило. После войн всегда остаются сироты, и если Фрита когда-нибудь захочет детей, они просто возьмут одного из тех сорванцов, о которых некому позаботиться. Их счастье, казалось, больше ничем не могло быть омрачено. Они в радости провели всю зиму и весну, а когда пришло лето, пришла пора и новых военных походов ярла. Агейр смотрел на жену, и тревога росла внутри него с каждым днём. Он даже подумывал отказаться от походов в этот раз и объясниться с ярлом, но Фрита развеяла его страхи одним только прикосновением и улыбкой. Фрита стала сильнее после ритуала и ни разу не болела. А ещё она очень хотела несколько вещей, которые можно достать только в Пределе, и он не смог отказать. В тот момент, сидя на светлой кухоньке, он отчетливо осознал, что именно после ритуала полюбил Фриту по-настоящему. В том году они отсутствовали куда дольше обычного и домой возвращались в канун времени ведьм. Агейр под покровом ночи ускользнул от солдат, чтобы проведать Ягиску, но в хижине её не оказалось. Вообще всё выглядело так, словно место давно заброшено. Внутри него снова что-то неприятно перевернулось, но он отбросил мрачные мысли. Ведьма могла просто перебраться в другое, более безопасное место. Насколько сильно он ошибался, он узнал, лишь когда вернулся домой. Ещё на пороге норд услышал отчаянные крики, а оказавшись внутри, увидел, что в доме всё перевёрнуто. Не помня себя, побежал вниз, в подвал, и увидел там Фриту с ножом в руках и её мать, истекающую кровью на полу. Агейр подбежал к тёще, пытаясь остановить кровь, но даже он, толком ничего не смыслящий в лекарстве, понимал, что уже слишком поздно. — Это всё ты… Это… ты виноват. Ты убил мою дочь, убил… — голос нордки булькал от толчками выплёскивающейся из горла крови. — Это чудовище, не моя Фрита, — она указала на Фриту, а лицо той, к ужасу Агейра, было искажено не болью, не отчаянием, а ледяной насмешкой. — Сам… посмотри, — женщина протянула ему старое разбитое зеркало и перестала дышать. В воцарившейся тишине Агейру казалось, что он различает, как душа покидает тело. Его сковало ужасом. — Ну что же ты? Исполни последнюю волю тёщи, — голос Фриты был певучим и таким желанным. Агейр так соскучился по нему за прошедшие месяцы. Он тупо уставился на зеркальце в своей руке, а затем, ведомый какой-то неведомой силой, подошёл к жене и заглянул в склеенные осколки. Из них на него смотрела не Фрита. В отражении — в каждом из — он видел старое, сморщенное лицо Ягиски. — Ты?.. Как ты… Ведьма рассмеялась ему в лицо и поведала о том, что на самом деле не спасала Фриту. С помощью амулета, который дал ей Агейр, Ягиска связала свою душу с телом и душой Фриты, и пока та умирала, её сила внутри молодого здорового тела росла. Когда Фрита окончательно «исцелилась», она на самом деле умерла. Её мать чувствовала это сильнее других, ведь во-первых, нет связи сильнее, чем между матерью и её чадом, а во-вторых, в ней тоже текла кровь Предела, и она хоть и совсем слабо, но могла чувствовать колдовство. Она не хотела делать что-либо, что могло бы бросить тень на её новую жизнь, но мать Фриты не хотела сдаваться и в итоге пришла убить её. — Я лишь защищалась, — голос по-прежнему был Фриты, и смотрела она на него всё теми же прекрасными глазами. Осторожно протянула окровавленную руку, но Агейр отшатнулся от неё, словно от чумной. — Ты не моя Фрита. Она — такого бы никогда не сделала, — он указал на труп нордки у их ног, изо всех сил стараясь сдержать дрожь в пальцах и желание вынуть меч и закончить то, что начала его тёща. — Разве? Ты так уверен в том, что она могла сделать, а что нет? — взгляд её стал любопытным и слегка насмешливым. Она никак не отреагировала на то, что Агейр вытащил из ножен меч и направил его на неё. Когда он приставил лезвие к её горлу, склонила голову и по шее потекла тонка струйка крови. — Разве я — не твоя Фрита? Она просто смотрела, всё также протягивая ему руку. Агейр мог бы убить её, в этот момент он вопреки всему был уверен, что она не стала бы сопротивляться. Не стал и он. Эта женщина перед ним действительно была его Фритой.***
— Хоть они и пытались скрыть убийство, люди всё равно прознали, да и сама Фрита уже давно казалась им слишком странной. Спасая любимую от людского гнева, Агейр отринул всё, что было у него: семью, дом, службу, и увёз её в непроглядный лес. Там построил им новый дом. Конечно, люди попыток их сжить со свету не оставляли, но Фрита, подчинившая себе местных духов, отбивала все нападения, а души мертвецов заставляла караулить все лесные тропинки и изничтожать любого, кто покажется на их территории. Прошло не одно поколение, но в итоге люди оставили попытки, а лес и вовсе стали обходить десятой дорогой. Говорят, Агейр и Фрита до сих пор живут в самой чаще, упиваясь своей любовью и неся смерть всем, кто оказывается рядом. Я заканчиваю рассказ, а шкатулка за моим плащом всё также играет свою мелодию. — Это по-твоему, сказки для детей? — мне прилетает увесистый подзатыльник. — А я и не говорил, что это будут сказки для детей, — обернувшись, смотрю на Килли снизу вверх и не могу перестать любоваться его лицом, раскрашенным бликами каминного пламени. — Да хоть бы и недетские, вы посмотрите, как ребятня зачарована до сих пор! Не даром вы в Коллегии бардов состоите, Довакин, ой не зря, — восторженная Грета своим возгласом детишек как будто пробуждает, и они засыпают меня целой горой вопросов. Вырваться из их плена удаётся, только когда всех по домам уводят родители. — Держите, это вам, — протягиваю Грете шкатулку. — Скорее уж их мелодия убаюкала, чем мои россказни, так что пускай будет у вас. — Но… разве это не подарок? — она нерешительно забирает шкатулку и всё время бросает взгляды на Килли. — Найду что-то более подходящее, — машу рукой и, заметив мнущегося у лестницы Иллея, подзываю к себе. — Ты, значит, внук травника? Он смотрит недоверчиво, но утвердительно кивает. — Давай так, я раз в месяц буду оставлять тебе список нужных мне трав, а ты должен будешь мне в срок их собрать. Естественно, за плату, — давлю улыбку, глядя как расцветает лицо мальчишки, и только треплю по волосам, когда он соглашается и спрашивает, когда получит первый заказ. — Завтра принесу, малец. Бывай. Пока мы идём к дому родителей Килли, смотрю на него и наивно думаю о том, что меня бы никакие ведьмы не испугали и не сбили с пути. Ради моей константы я пойду на всё. И тьма, поселившаяся в маленьком, затаённом уголке моей души, шепчет, что, случись что, а оставить Килли рядом с собой я найду способ. — А что там за разговоры про подарок? — как бы невзначай спрашивает Килли этим же вечером. — Взятка, чтобы ты уже точно не отвертелся и сказал, где хочешь со мной жить. Но она оказалась нужнее в другом месте, — вздыхаю я. — Хм-м-м-м, — Килли задумчиво трёт заросший щетиной подбородок и смотрит на меня с лукавой улыбкой. — В качестве взятки — ты сойдёшь лучше всего. А дом я лучше покажу. Завтра выдвигаемся! Моё довольное мычание тонет в тёплом, пряном от мёда поцелуе.
