Любовная почта истинных нордов

      Килли, вообще-то, напросился сам.       Нечего было лезть, куда не надо, и провоцировать меня. Тогда бы, возможно, мы всё ещё были бы просто добрыми друзьями, а не… Кто мы теперь друг другу?       Рассорившиеся любовники?       Чужие друг другу норды?       Кто?       И хотел бы выяснить, да не могу.       Струсил тогда, решил, что новой одёжки и угощения будет достаточно. Ха! Мозгов у меня, как у коровы, не иначе.       Килли ушёл, обёрнутый в простыню и совершенно голодный. И в тот момент, когда я увидел свои дары нетронутыми, то по-настоящему испугался.       Испугался, что поступил с ним так же, как со мной обошлись в Апокрифе, и теперь всё, что мне останется — это его ненависть.       Я и сам не до конца понимаю, а если честно, и не хочу разбираться, но мне совершенно точно необходимо сделать всё, чтобы он не ненавидел меня.       Только вот что — "всё"?       Я уже несколько недель гоняюсь за ним по всему Скайриму, но этот упрямый мальчишка сторонится меня как корпрусного. Едва завидев, старается убежать, а если не успевает, то и слова вставить не даёт, тараторит, как заведённый двемерский механизм: "Нет, извини, ничего", — и смывается, только пятки сверкают.       И с каждым таким разом я чувствую, что моё терпение истончается всё больше. Приходится до побелевших костяшек сжимать кулаки и напоминать себе, что похитить и запереть его в одном из своих жилищ — далеко не самый лучший выход.       Но какой же, Хирсин его задери, соблазнительный!

***

      — Ну-ну-ну, Таарин, книги-то причём?       Атаф, один из самых молодых бардов коллегии, неодобрительно цокает языком и поднимает отправленную ровнёхонько в его сапог книгу, а после начинает читать мне призануднейшую лекцию о бережном обращении с казённым имуществом.       А я потираю ноющие виски и прикидываю, сколько мне дадут за то, что порешу его прям тут.       Может, получится откупиться от городской стражи?       Пришёл сюда, чтобы хоть как-то отвлечься, возможно, найти выход, недаром ведь всех бардов считают заправскими ловеласами и мастерами романтического промысла, но бесполезное чтиво ничего не дало, а я скорее язык себе откушу, чем спрошу напрямую кого-то из них.       — О! — Атаф замечает название книги и прерывает свою тираду. — "Похотливая аргонианская дева"? Вот уж не думал, что тебе такое нравится, — посвистывает, уже более дружелюбно.       — Мне и не нравится, — зыркаю на него одним из самых "ятебясейчаснаместеуделаю" взглядов, но он даже ухом не ведёт, только улыбочка ещё более дерзкой становится.       — Хотел бы я посмотреть на того, кто так разбередил сердце нашего могучего Довакина! — уворачивается от ядовитого дротика и складывает руки в примирительном жесте. — Не знаю, что за беда у тебя приключилась, но могу дать совет: ты искусно используешь голос для победы над врагами, так почему бы не попытаться с его помощью разжечь огонь в сердце того, кто тебе дорог? Не зря же тебя приняли в коллегию!       Ага, не зря. Только в отличие от него, меня не за выразительное чтение стишков и игру на лютне посвятили в барды, а за то, что добыл древнюю, как кости драконов, "Песнь о короле Олафе" и помог Виармо одурачить нашего миленького ярла.       Эх, а ведь когда-то я всерьёз рассчитывал затащить её в свою постель и показать, что жизнь на одном замужестве не заканчивается!       Кто бы знал тогда, что судьба повернётся ко мне такой задницей, и я, Таарин, величайший герой Скайрима, буду вместо прекрасной пышногрудой девы добиваться своенравного и не в меру любопытного мальчишку.       — Конечно, наилучший вариант — придумать балладу о любви самому, но я думаю, что для начала будет достаточно выучить какую-нибудь красивую забытую песнь из уже написанных древними, — не убирает книгу, а протягивает её обратно мне, сверкая загадочным взглядом. — Тем более, тебе. Кто вообще в здравом уме откажется от благосклонности великого героя?       "Уж ты бы точно не отказался", — думаю про себя, глядя на его удаляющуюся фигуру. На каждом праздновании сожжения короля Олафа этот наглый бретонец норовит то утянуть меня в танец, то подпоить своей фирменной настойкой, так что остаётся только удивляться тому, как он спокойно раздаёт мне советы в отношении соблазнения других.       Может, думает, что это проходная девка?       Ой, как ты ошибаешься, Атаф.       Если Килли клюнет, то я даже не знаю, кто из нас в чьих руках в итоге окажется.       Только когда подхожу к стеллажу, замечаю, что в моей руке не одна, а две книги. И вторую этот хитрый лис подсунул специально.       "Любовные баллады со всех уголков Нирна", ха! Да за кого он меня принимает!       Не иначе Мара в своих худших проявлениях на меня повлияла, а почему же ещё я взял с собой эту макулатуру?!

***

      "Если гора не идёт к дракону, дракон сам на неё взлетит!" — так я решил и, закинув злосчастную книгу подальше, через Йордис вызвал себе гонца якобы для доставки чрезвычайно срочного и важного сообщения.       Не может же мой личный гонец проигнорировать такое!       Как оказалось, вполне может.       Вместо него ко мне прибежал средних лет данмер и очень старательно заговаривал зубы тем, что Килли якобы сейчас взял что-то вроде отпуска на время проведения праздника урожая в своей родной деревне. И никак не освободится раньше следующей недели.       Потребовалась вся моя выдержка, чтобы не отправить этого гонца к праотцам и не натворить ещё больших дел, но я сдержался.       Перед тем как послать его с липовым сообщением в собственное имение в Фолкрите, вызнал, где находится эта деревня, и за доставку заплатил в полтора раза больше обычной ставки, чтобы вопросов лишних не задавал.       Песня, танец или само изгнание Алдуина, мне уже всё равно.       Как молоденькая влюблённая девица хочу увидеть его.       Даже на слишком понимающие улыбки хускарла никак не реагирую.       Лишь бы только получилось.

***

      Родная деревня Килли оказывается на середине пути между Фолкритом и Вайтраном, и добраться туда до начала праздника не составляет особого труда. Тем более что заклинания перемещения в пространстве я изучил одними из первых и до сих пор считаю, что они самые полезные.       Переступая по мощёной дорожке, засматриваюсь на бегущих от меня лисиц, красоту раскинувшихся вдоль дороги горноцветов и думаю о том, какой же приём ждёт меня там. Там, где он.       Ожидаю и холодного игнорирования, и жарких объятий, и даже доноса страже о том, кто я есть на самом деле, но никак не внезапного нападения дракона с ясных, на первый взгляд, небес.       Эта чешуйчатая тварь заслоняет собой солнце, едва я переступаю границу деревни, и диким рёвом возвещает о своём намерении помериться со мной силой.       Вглядываюсь вверх, пытаясь по внешним признакам определить, какого именно дракона послала мне судьба на этот раз.       "Только бы не одного из сподвижников Алдуина, только бы…" — едва успеваю увернуться от морозных шипов, длинной дорожкой разрастающихся прямо на пути, и наизготовку заклинание "Испепеление" ставлю с двух рук.       Рискованно, конечно, но я хочу как можно быстрее разобраться с крылатым монстром.       А тот, словно чуя, специально пикирует вдали от меня и с оглушающим рёвом снова взмывает в небеса. Нацеливается новым залпом ледяных шипов аккурат на ферму, и я, лишь с помощью крика преодолев расстояние, успеваю оттолкнуть опешившего Килли в сторону амбара.       — Убирайся отсюда, идиот! — кричу изо всех сил, и остаток силы дракона морозит руку через тяжёлый доспех Клинков, а в следующее мгновение острый шип проходит насквозь чуть пониже плеча.       Ничего. Благодаря заклинаниям мне не нужно много физической силы, и с одним ранением я вполне могу справиться.       Стискиваю зубы почти до хруста, набираю в лёгкие побольше воздуха и выпускаю "Драконобой".       Посмотрим, тварь, как ты сразишься со мной на земле.       Главное успеть прикончить его до конца действия крика, на ещё один такой же меня в ближайшее время точно не хватит.       Морозный кружит ещё с полминуты, спускаясь всё ниже, пока не приземляется у моста через речушку.       Вот так уже лучше!       По чёрным, как смоль, глазам вижу, как ему это не нравится. Не нравится быть беспомощным, привязанным к земле, словно какая-то ящерица.       Мне на подмогу выбегают несколько деревенских и с разных сторон посылают в него кто стрелы, а кто — удары доброго меча.       Дракон отбивается крыльями, кричит морозные слова силы снова и снова, но мои огненные заклятия с одной руки плавят его ледышки, прямо в полёте превращая их в пар, а с другой я наношу ему всё больше урона в самое уязвимое место: туда, где крыло переходит в туловище. Чешуйки там наиболее мягкие, и изничтожить их магией проще всего.       — Стреляй в брешь! — кричу деревенскому за моей спиной, и несколько стрел подряд летят прямо в цель.       Кроме одной, которая свистит в миллиметре от моего лица и всё-таки задевает щёку. Но из-за переохлаждения я совсем не чувствую боли, только вижу, как кровь капает на нагрудник.       Что ни говори, а магия дов куда сильнее любой другой, и даже нордам с нашим иммунитетом к холоду сложно противостоять их словам силы.       Остатков магии хватает на то, чтобы пустить одну огненную стрелу, которая добивает хладнокровного гадёныша.       А вот теперь начинается шоу, которое я, по правде сказать, терпеть не могу. Деревенские выбегают из своих укрытий и, раскрыв рты, толпятся у драконьего скелета, перебрасываясь совершенно глупыми фразочками и улюлюкая от радости. Замирают дружно, когда душа дракона сияющими потоками вливается в меня, и на короткий миг я вижу мир его глазами, чувствую бьющие в лицо потоки холодного воздуха и неповторимую эйфорию полёта.       И в отличие от остальных радости не чувствую совсем. Изучая Путь Голоса, просиживая днями напролёт штаны у Партурнакса на горе, я куда лучше стал понимать драконов. Даже языку почти выучился.       Одавинга частенько зову просто так поболтать, и если вначале он грозился, что вовсе перестанет прилетать на мой зов, то теперь только завитки пара из ноздрей выпускает да приносит в когтистых лапах свежепойманную дичь. Понравилось ему, как я её травами натираю да на вертеле жарю. Кто бы мог подумать, что драконы такие гурманы!       Даже Саротара, несмотря на всё случившееся в Апокрифе, а может, именно поэтому, зову, даже если сам с лёгкостью могу справиться с врагами, будь то спригганы или шайка бандитов. Для меня это всего лишь крик, а для него — единственная возможность увидеть Нирн и расправить крылья над чистым небом.       Вот и этот дракон. Он ведь никогда уже не восстанет, моя кровь напиталась его душой и открыла ещё одну дверцу знания. И пускай Клинки неодобрительно косятся всякий раз, как я говорю, что драконы по сути своей ничем не хуже всех остальных разумных рас, я от своего не откажусь.       "Летал бы ты себе лучше подальше от людей, и в особенности от меня, дружок, целее был бы", — протягиваю руку и касаюсь массивных костей.       Теперь местному кузнецу будет раздолье на долгое время. Драконьи доспехи ценятся очень и очень дорого.       — Таарин, ты ранен! — знакомый голос внезапно раздаётся очень близко.       А я и правда начинаю чувствовать боль в отходящем от магии теле.       Но прежде чем Килли успевает приблизиться достаточно, чтобы дотронуться, его отпихивают два норда постарше, один из которых оказывается главой деревни, а другой — местным лекарем.       — Довакин, какая честь! — глава приветственно распахивает руки и улыбается от уха до уха. — Сам Талос послал нам тебя! Спасибо, что спас деревню от этого монстра. Он, наверное, на урожай наш позарился, не утерпел, — цокает языком и неодобрительно качает головой, то и дело переводя взгляд с меня на драконий скелет.       И сказал бы я ему, что деревенские в качестве пищи дракона привлекут куда больше подножного корма, да именно в этот момент последний осколок ледяного шипа с треском ломается внутри раны, и я не могу скрыть гримасу боли.       — Ну что же это я, тебя ведь ранили! Эйфнир, подлатай нашего героя, — пропускает вперёд норда помоложе, с рыжей, заплетённой в косы бородой.       Тот озабоченно осматривает руку, а потом, будто вспомнив, что для этого есть более подходящее место, тащит меня в сторону своего домишки сквозь толпящихся деревенских.       Глава идёт за нами, а вот Килли теряется среди остальных, и как бы я ни пытался выцепить его взглядом — не выходит. В голове проскальзывает мысль, что он и в этот раз решил смыться, но глядя на огромное кострище и соломенные статуи для сожжения, останавливаю подступающее к горлу раздражение.       Никуда он не уйдёт, наш маленький послушный Килли.       — Ну вот, теперь другое дело! — Хеймир, глава деревни, с довольным видом оглядывает свежую, пропитанную целебным настоем повязку на моей руке и кивает, словно он разбирается в медицине или алхимии. — Эйфнир у нас молодец, в самом Солитьюде лекарству учился, в храме Девяти.       — Да, спасибо вам за помощь, — двигаю плечом на пробу, проверяя, не слишком ли туго перевязано. У этого Эйфнира руки так и тряслись, пока работал надо мной. — Чувствую себя так хорошо, что хоть сейчас в дорогу!       Встаю, а подавшийся вперёд Хеймир чуть ли не силком сажает меня обратно, толкая в здоровое плечо.       — Ну как же так, зачем в дорогу? Оставайся сегодня у нас, будешь почётным гостем на ежегодном празднике урожая! Лучшая во всём Скайриме медовуха, вкуснейшая еда, танцы и песни. Подумай, Довакин! Разве одинокая ночь у костерка или, и того хуже, в какой-нибудь замшелой дыре лучше?       Почёсываю пальцами заросший щетиной подбородок и делаю вид, что раздумываю, хотя на самом деле именно этого мне и надо было — чтобы сами пригласили.       Чтобы Килли не подумал, что ради него остаюсь, хотя на самом деле так и есть.       Чувствую себя самой натуральной девицей, и это скребёт изнутри.       — Раз вы так настаиваете, думаю, отказаться будет невежливо.       Хеймир расплывается в ещё более широкой ухмылке, и мы наконец скрепляем знакомство крепким нордским рукопожатием.

***

      Гуляния начинаются на закате. Столы со всевозможными яствами, заботливо приготовленными местными фермерами и трактирщиком, стоят прямо на главной площади. Заслышав аппетитные ароматы из открытых окон, на улицу подтягиваются и остальные.       Мужчины в своих лучших нарядах: самых незаношенных рубашках и незаплатанных штанах. Девушки — в нарядных летних платьях, с вплетёнными в волосы лентами, и весело снующие туда-сюда детишки. Пара собак, выпрашивающих остатки еды в качестве угощения, и вальяжно разлёгшиеся у окон коты.       Никто не остался дома, даже местные рыбаки вернулись по такому случаю, и я с каждой минутой пребывания среди них понимаю, что мне здесь очень нравится.       Спокойствие вместе с крепкой, настоянной на травах медовухой растекается по телу, приятно покалывает под кожей, расслабляет. Наугад кладу себе на тарелку несколько блюд и уже начинаю искать глазами того, ради кого я, собственно, здесь и оказался, но, видимо, сами боги против моего замысла. Потому что Хеймир счёл своим долгом околачиваться около меня во время всей трапезы, рассказывая местные небылицы и сплетни про всех окружающих нас жителей.       Услышал я и про гонца-молодца Килли, которому по-хорошему бы образумиться уже не мешало да начать помогать отцу на ферме, тот, мол, всё сильнее хромает, и про его красавицу-мать, по которой глава сох всё детство и юность, и ещё кучу совершенно бесполезной и неинтересной белиберды.       Наконец, когда совсем смеркается, гуляния плавно перетекают к костру. Деревенские с молитвами сжигают статуи-подношения богам, которые дымятся так, что глаза режет похлеще смрада в забытом склепе, и на какой-то миг я перестаю видеть даже свою вытянутую руку, не то что остальных.       Но странное чувство общности и спокойствия, словно в трансе, на корню душит воинские инстинкты, и я даже делаю вид, что молюсь вместе с остальными, а сам вслушиваюсь в голоса вокруг.       Если я его не вижу, то я могу хотя бы услышать.       Закрываю глаза и с помощью концентрации разделяю голоса вокруг, перебираю, словно колоду карт, пока не нахожу ту самую.       Чуть левее и немного позади от меня.       Пользуюсь внезапно возникшей завесой ещё и для того, чтобы смыться от вездесущего главы, боком, шажок за шажком оказываясь всё дальше от него и всё ближе к Килли.       Когда туман рассеивается, мы стоим плечом к плечу друг к другу, и я буквально чувствую его недовольные, прожигающие меня взгляды.       Гонец смешно сопит, но не убегает, как обычно, так и стоит рядом, сложив руки в молитвенном жесте. Несколько раз к нему поворачивается белокурая девушка с усыпанным веснушками лицом и что-то весело щебечет.       Не пытаюсь вслушаться, пока не замечаю, с какой улыбкой Килли ей отвечает. Ревность ядовитыми стрелами вонзается в не защищенную бронёй грудину, и мне приходится спрятать руки в карманах и сжать кулаки, чтобы прямо сейчас не перекинуть его через плечо и не уволочь куда подальше от остальных.       Желание усиливается по мере того, как вокруг огромного яркого костра разгораются пляски.       Девчушка буквально утаскивает Килли в танец, а этот паршивец и рад! Даже не отбрыкивается, семенит послушно, перехватив инициативу, как только они встают в круг танцующих.       "Это представление специально для меня, а, малец?" — хмыкаю, приглашая на танец жену кузнеца.       Не на того напал!       Музыка с каждым новым танцем становится всё быстрее, движения — всё более размашистыми и ловкими, и парные пляски перерастают в общие. Мы снова становимся плечом к плечу, но так как никто из нас не танцует за девицу, то и оказаться достаточно близко мы не можем.       Через пару-тройку заходов крепкая медовуха, уже прилично давшая в голову, выветривает из неё всё, кроме мелькающих цветных лент, языков пламени и его чёрных глаз, то и дело обращающихся ко мне. И желания. Желания, которое пульсирует, отдаваясь в каждой частице меня.       Хочу не просто рядом, не просто как заезжий гость. Не довольствоваться случайными взглядами и скинуть, наконец, этот груз недопонимания и вранья.       Я же, в конце концов, взрослый бывалый мужчина, глупо отрицать, что малец запал мне в душу куда сильнее, чем я себе представлял.       Только вот несмотря на всю мою стать и боевой опыт, в любовных отношениях я как был профаном, так и остался. Понимаю, что надо что-то сделать, расколоть этот лёд между нами, изничтожить, но ни одной светлой мысли в бедовой голове не появляется.       Только зубы от досады скрипят.       Решение приходит само собой. Вспышкой воспоминания и чернильными строчками на пожелтевших страницах.       Девушка-бард уже третьей песней подряд развлекает народ, пора бы и передохнуть, верно?       Уверенным шагом выхожу из круга танцующих и подхожу к музыкантам. Шепчу допевающей песню девушке на ушко свой план, и она, покраснев, кивает.       У меня есть минута-другая, чтобы вставить мозги на место и уйти напиваться дальше, но сам же себя тогда уважать перестану.       Хеймир, едва завидев, как я тянусь за лютней и присаживаюсь на высокую бочку вместо табуретки, кричит всем, чтобы были тише. Ещё бы, ведь сам Довакин для них петь собрался.       Усмехаюсь про себя, перебирая струны и проверяя, хорошо ли настроен инструмент.       А народ тем временем рассаживается прямо на траве, готовясь слушать.       Килли прямо напротив, пляшущие под тихую музыку языки пламени ласкают его лицо вместо моих рук. И смотрит он прямо на меня недоверчиво, заинтересованно, но взгляда не отводит, и я начинаю.       Запеваю старинную нордскую балладу о любви, которой оказались не страшны ни северные ветра, ни лавовые водопады, ни воды самого Обливиона. Которая вересковым бутоном на древнем свитке отпечаталась и застыла в вечности — молодая и сильная, как в тот самый первый раз, когда влюблённые впервые встретились на самом краю раздираемого войной мира.       Деревенские раскачиваются из стороны в сторону в такт подстроившимся под мотив музыкантам, а Килли буквально застывает. Не отвожу от него взгляда, не даю ни единого шанса понять меня не так. Пою только для него. Сердцем, душой, проживая строчки и выпуская их на свободу низким хрипловатым голосом.       Не извиняюсь. Если он за всё это время не смог простить, то и песня тут уже не поможет.       Признаюсь в любви, предлагаю всего себя только для него одного.       Нужен ли?       Не знаю, но свой ход я сделал, теперь остаётся только ждать.       Ждать и заливаться медовухой всё сильнее, потому что гонец пропадает из виду, едва теперь уже Эйфнир затягивает новую песню.       Лиардин, та девушка-бард, околачивается около меня весь остаток вечера, намекая на его совместное продолжение всеми возможными способами, а я всё больше впадаю в уныние.

***

      В третьем часу ночи окончательно уверяюсь в том, что потерпел сокрушительное поражение, и, распрощавшись с главой, иду в заготовленную для меня в таверне комнату.       Ничего, со мной бывало и похуже. И всегда помогало крепкое пойло и долгий глубокий сон. И сейчас поможет. Должно помочь.       Подумав немного, сворачиваю к колодцу, набираю в ведро ледяной воды и чуть не падаю в его тёмную утробу. Пытаюсь зачерпнуть ладонями, но слишком пьян, видать, не выходит ни со второго, ни с третьего раза, и я, плюнув, просто переворачиваю ведро на себя.       Почти тут же жалею: вода забирается под повязку и неприятно саднит свежую рану, но, может, хоть это выкурит Килли хотя бы из моих мыслей?       Застываю у приоткрытой двери в комнату. Я, конечно, пьян, но не настолько, чтобы не помнить, что закрыта она должна быть на ключ. Слишком много всего ценного и незаконного в моём заплечном мешке хранится, чтобы вот так вот оставлять.       Неслышно приоткрываю дверь ещё чуть сильнее, заглядываю внутрь, надеясь, что это наш маленький воришка Килли нашёл способ проникнуть теперь и в это моё жилище, но нет. Вместо него, совершенно нагая, на кровати лежит Лиардин. Красивое гибкое тело прикрыто лишь тонкой просвечивающей простынёй, огненные волосы рассыпаны по подушке.       Раньше я бы, не раздумывая, зашёл. Устроил бы себе незабываемую ночь, а наутро исчез до первых петухов, но сейчас… Сейчас это совсем не то, чего я хочу. Не та.       Прикрываю дверь и, проведя пятернёй по мокрым волосам, выхожу из таверны.       Вернуться к гуляющим или найти другое место для ночлега?       Оглядываюсь на всё так же ярко горящий костёр, и голова начинает гудеть от одних только звуков песни про Алдуина.       Вроде бы на конюшне был большой сеновал?       Тёмная вязкая дрёма опутывает тело, едва я забираюсь на импровизированную постель на самой верхушке огромного душистого стога. Сказывается и усталость, и кровопотеря, и выпитое. Мозг настолько затуманен, что даже собственный сон не могу отличить от реальности, только руку выше локтя обжигает внезапная вспышка боли, да запястья неприятно саднит. Пытаюсь перевернуться, но не выходит, что-то тяжёлое давит. Окончательно просыпаюсь от холода лезвия кинжала у своей шеи.       — Попытайся, если хочешь, я не буду сопротивляться, — хриплым со сна голосом произношу, глядя прямо в чёрные глаза нависшего надо мной Килли.       — Почему? — одними губами шепчет, надавливая лезвием чуть сильнее.       — Имеешь право, — криво усмехаюсь, выгибая шею, чтобы было удобнее резать. Кинжал и правда острый, чуть полосует кожу, выпуская капельки крови.       — Идиот! — Килли испуганно отбрасывает оружие в сторону и пытается осмотреть в потёмках, насколько глубокий получился порез.       Вздрагиваю, когда его пальцы смазывают кровь с шеи, тянусь за ними, не хочу терять это ощущение.       Толкает в плечо, и валюсь обратно на сеновал. Смотрим друг на друга молча, а вдали всё ещё слышны музыка и смех гуляющих.       — Ты настоящая сволочь, Таарин, — нарушает, наконец, молчание Килли. — Я тебя уважал, восхищался, защищал перед всеми, кто смел распускать о тебе грязные слухи, — обида в голосе слишком явная и настолько сильная, что мне снова становится не по себе.       — А потом ты узнал, что они правдивы?       — Молчи. Сейчас я говорю, — зажимает мне рот ладонью и продолжает, глядя сверху вниз. — А потом ты мне помог. Другом стал, и я, как безумный, всё время только о тебе и думал. Хотелось всё о тебе узнать, увидеть, как ты живёшь, а ты… — сопит и закусывает губу. — Я просто услышал странные звуки внизу, а ты решил, что я и шпион, и шлюха в одном лице разом! Выдрал, как дворовую девку, за то, что я сам себе ещё не мог тогда признаться, что не только дружба — причина моей тяги к тебе! Думаешь, со мной так можно? Это был мой первый раз, я до этого даже не целовался! — на мои удивлённо вскинутые брови он отвечает впечатанным в скулу кулаком. — Думал, что откупишься шмотками и едой? Настолько продажным меня считаешь? Подумаешь, Тёмное Братство! Да будь ты самим Ситисом, мне всё равно!       — Я… — не успеваю договорить, дыхание спирает от удара в грудину.       Неплохо бьёт, сам научил.       — Скотина, — упирается лбом в мои рёбра и глубоко выдыхает. — У меня ведь была невеста. Через пару лет хотели свадьбу сыграть. Зачем ты тут появился, а?       — А сам как думаешь?       Смотрит на меня своими огромными чёрными глазами, замахивается, и жду нового удара, но вместо этого Килли проводит кончиком пальца по наливающемуся на лице синяку.       — И сколько таких, как я, у тебя было уже, а? — пытается пародировать мой голос и интонации, с которыми я тогда спрашивал у него то же самое.       — Повторяешься, — усмехаюсь, игнорируя боль.       — Сколько? — настаивает, опускаясь ниже, губами почти касаясь моих.       — Какая разница, если с этого момента могу быть только твоим? Если давно уже только твой? — тянусь к желанным губам, но он отскакивает, недоверчиво сверля взглядом. — Не веришь?       — Верю, — после минутной паузы произносит, наконец, Килли, и его улыбка теплеет, а в глазах загорается довольный свет. — Хорошо, что не один я мучился после того, что… случилось, — он краснеет, отводит взгляд, и мне до хруста в костях хочется сграбастать его в объятия.       — Развяжешь? Рука болит, — спрашиваю осторожно, а он в ответ только фыркает.       — Так полежишь, ты же у нас знаменитый воин. Что тебе какая-то царапина.       — И это говорит тот, кто сегодня чуть чувств не лишился, увидев её? — передразниваю и получаю локтем ровнёхонько в повязку.       Одним только усилием воли подавляю инстинкты, чтобы не ответить ему ударом колена в бочину, сворачиваясь вместо этого и закусывая губу.       А Килли, словно так и нужно, устраивается у меня под боком, всем своим горячим телом вжимаясь в меня. Дразнит, засранец.       — А твой отец мне голову не оторвёт, если застанет нас наутро вот так? — шепчу ему в макушку, вдыхая аромат дыма от костра и его кожи.       — Да вся деревня после такого спать будет как минимум до обеда, — фыркает снова и принимается ёрзать, устраиваясь поудобнее.       А потом и вовсе закрывает глаза и делает вид, что заснул.       Или не делает? Дыхание, обдающее руку, ровное, ресницы подрагивают, щекоча. Смотрю на него и в который раз убеждаюсь, что он похож на большого своенравного кота. Тёплого, пушистого и очень красивого.       Желанного.       Сглатываю и несколько раз выдыхаю через нос, но не помогает. Слишком давно был тот раз, слишком близко он сейчас ко мне. И теперь уже нет преград. Теперь я могу целовать его. Могу касаться везде, могу…       Выгибается во сне, плотнее вжимаясь в мой пах бёдрами, и что там небосвод, когда звезды пляшут прямо перед глазами.       Пара заученных движений — и верёвки на руках слабеют, а потом и вовсе остаются валяться на сеновале. Стараюсь сделать как можно незаметнее, провожу освободившейся рукой по его лицу, разворачиваю к себе и накрываю приоткрытый рот своим.       Килли удивлённо распахивает глаза и упирается руками в моё плечо, но чем настойчивее я вылизываю его рот, тем меньше сопротивления в ответ. Один поцелуй перетекает в другой, а затем в третий, и он уже подо мной, прижат к мягкому сеновалу, постанывает, отвечая ласками на ласки, покусывает мои губы, дрожит от прикосновений, с готовностью подставляется под всё новые и новые засосы. На шее, на ключицах, груди…       — Нет! — пытается свести ноги и смотрит на меня испуганным взглядом, силясь руками остановить мою. — Пожалуйста, я…       Не даю ему договорить, утягиваю в новый поцелуй, фиксирую над головой оба его запястья одним своим и коленом протискиваюсь меж напряжённых ног.       И только когда он беспомощно всхлипывает, прихожу в себя.       Смотрю на перепуганное лицо и чувствую, как он дрожит всем телом. Неужели до сих пор боится? Шоровы кости!       — Стоило меня ударить, — цежу сквозь зубы и отпускаю его руки.       — Тебя ударишь, как же, — проговаривает, а голосок срывается.       — У меня от одного твоего запаха шестерни в голове слетают. Думал, я буду просто спать, когда ты вжимаешься в меня своей аппетитной задницей? — шепчу на ушко, вылизывая каждый хрящик. — В прошлый раз был слишком груб. В этот раз всё будет только для тебя, — несильно прикусываю мочку и чувствую, как его сердце бешено стучит.       Кажется, что сквозь рёбра к моему пробиться пытается.       Срываю остатки одежды и любуюсь им в пробивающихся сквозь бреши в крыше свете лун и звёзд. Загорелая кожа блестит от пота, манит. Но… Ещё успею проделать с ним всё то, что снилось мне последние три недели, а пока что будем тренировать сдержанность.       Сплетаю наши пальцы и веду дорожку поцелуев вниз, к аккуратным тёмным соскам, перекатываю языком, прихватываю губами, пока он не выгибается, как кот, и уже не сдерживает глухие стоны. Рукой чуть раздвигаю колени, вырисовываю пальцами узоры на нежной коже бёдер поднимаясь всё выше. Обхватываю вставший член и размазываю по всей длине проступившую от возбуждения смазку.       — Таарин, что… — шепчет, моментально напрягшись.       Недоверчивый малыш.       — Тш-ш-ш, — прикладываю палец к припухшим губам. — Я не зайду сегодня дальше, не бойся.       Килли неуверенно кивает и сам тянется ко мне, обвивая шею худыми руками и толкаясь бёдрами в плотное кольцо пальцев.       А мне хочется сделать ему ещё приятнее, хочется, чтобы он в буквальном смысле сходил с ума от наслаждения, кричал, умолял.       Резко убираю руку и спускаюсь ниже, без предупреждения вбираю небольшой ровный член в рот и плотнее обхватываю губами чувствительную головку. Никому и никогда такого не делал, хотя мужчины у меня в постели после того случая в Апокрифе бывали. А ему захотел.       Захотел, и затея полностью оправдала себя, потому что Килли, задушено вскрикнув, запутывается пальцами в моих волосах и насаживается глубже на подставленный рот, извивается, стонет и выглядит настолько эротично, что я готов спустить в штаны от одного только его вида.       — Таарин, — зовёт, притягивает за волосы к себе, сплетается языком с моим, и поцелуй солоноватый от его смазки и такой вкусный… — Ты тоже, Таарин, — неуклюже путается руками в застёжке моих брюк, и приходится с силой закусить его губу, чтобы не сорваться на стон, когда тонкие пальчики перехватывают ноющий от возбуждения член.       Двигается неровно, пытается ухватить оба, но не получается, пока я не вжимаюсь в него, устроившись меж раздвинутых ног. Позволяю верховодить, двигаться в темпе, который нравится ему, а сам в это время целую везде, куда могу дотянуться, оглаживаю руками гибкое худое тело, наслаждаясь новизной и силой захлёстывающих меня ощущений. Когда становится совсем невмоготу, накрываю его руку своей, набираю темп, толкаюсь бёдрами, проезжаясь влажной от слюны на пальцах головкой о его, и Килли, выгнувшись ещё сильнее, со стоном кончает.       Всё ещё дрожа от пережитого оргазма, впивается пальчиками свободной руки в моё плечо и утягивает в новый, кусачий поцелуй, которого хватает и мне.       Последними движениями размазываю нашу сперму по членам и рукам, с хитрой улыбкой тянусь губами к напрягшемуся животу и слизываю горячие белёсые капли.       — Щекотно, — Килли смеётся и отпихивает меня, чтобы тут же прижаться, свернувшись калачиком, к моему боку. — Снова испортил мою одежду.       — У меня всегда есть с собой запасная, — утыкаюсь носом в тёмную макушку. — Тем более, я уверен, что тебе очень пойдёт моя рубашка.       Килли фыркает и затихает вдруг.       — Ты же не уйдёшь, как в прошлый раз? — шепчет едва слышно, уцепившись пальцами за мою руку.       — Не уйду. Как минимум до обеда, — смеюсь, уворачиваясь от целящегося мне в бок локтя, и целую мальчишку в висок. — А ты пока можешь решить, в каком из домов мы с тобой будем жить. Придётся твоим родителям смириться, что фермером ты не станешь. И девушку в дом не приведёшь. Как думаешь, Довакин их устроит в качестве зятя?