Мой бог не осудит нас

Неприятно познакомиться

      Кажется, приехали. Наконец-то. На горизонте уже показались очертания места, ставшего мне почти родным за год службы, и за несколько месяцев моего отсутствия никаких видимых изменений не произошло. Радуюсь окончанию долгого пути в тряском армейском автобусе с жесткими сидениями и решетками на окнах. Два с половиной часа пути в такую-то жару убьют кого угодно, а с моим ростом и больным коленом это вдвойне мучительно. Моему соседу, кажется, повезло больше: вон как развалился на сидении. За всю дорогу он ни слова не сказал, и весь путь смотрел в окно. И что интересного он хочет разглядеть в пустыне?       Я покосился на мелкого рыжеволосого парнишку с хмурым лицом. Мне, может, тоже хреново, злость и раздражение одолевают меня уже несколько дней, но я смеюсь и улыбаюсь всем: и старым друзьям, которые наслышаны о моей неудаче на курсах, и новеньким, которые еще не знают, что их ждет. Я год служил на базе и ещё полтора проведу там же. Как же я хотел попасть в боевые войска! Почти закончил офицерские курсы, но не сдал нормативы, подвело колено...       Я могу бесконечно говорить о смирении и покорности божественным планам, но в глубине души возмущаюсь. Я ведь всегда старался быть лучшим. Лучшим учеником, лучшим сыном, лучшим братом и лучшим солдатом. Я старался заслужить одобрение отца, самого главного человека в моей жизни, так как матери лишился в раннем возрасте. Она умерла, рожая мою третью сестру после нескольких неудачных беременностей. По слухам, ей вообще нельзя было рожать, но наш Бог велел плодиться и размножаться, и она старалась по мере своих сил. Надеюсь, что её желание быть поближе к Богу сбылось, и она оставила нас одних не напрасно. На все воля Божья.       Я, в память о ней, старательно учился, заботился о сестрах и слушался отца, хоть и видел его редко. Лишь раз я воспротивился его воле и настоял на своем, когда решил призваться в армию, чтобы отдать долг родине, а продолжить обучение в религиозной школе или в колледже я могу потом. Отец и дед наперебой отговаривали меня от этой затеи. Они твердили про искушения, которым я там подвергнусь, про общение с неверующими, которые меня испортят. Но я тоже упрям, и если решил что-то, уже не отступлюсь. Я всегда полагал, что настоящее проявление веры не в том, чтобы избегать искушений, а в том, чтобы бороться с ними.       После призыва я понял, что Бог меня испытывает, а ещё я начинаю ненавидеть русских. Умом понимаю, что они тоже евреи, просто выросли в другой культуре, и винить их за незнание наших обычаев нельзя, но всё же они меня жутко раздражают. Я смирился с тем, что русский врач признал меня негодным к службе в боевых войсках из-за зрения. Я выдержал то, что русский из комиссии по распределению засунул меня в эту дыру на границе с Сектором Газа. Всё, что не делается, всё к лучшему, я в это верю. Уже через год мне представилась возможность закончить офицерские курсы, но и тут меня обломали русские. Русский офицер закрывал глаза на мои жалобы по поводу травмы колена, и вот результат — несданные нормативы и дорога обратно на базу к скучной рутинной службе.       Паренёк рядом опять вздыхает. Похоже, он тоже русский, но я решаю быть вежливым и принимаю попытку познакомиться:       — Даниэль, но лучше просто Дан, — протягиваю руку соседу.       — Александр, можно просто Саша, — пожимает он мою ладонь. Ну, точно русский, и рука слабенькая, как у девчонки.       — Са... Сащ... аг... — боже, ну и имя, язык сломать можно. — Алекс, ок?       Вроде согласен. Может, этот хоть окажется нормальным.       — Жаль в боевую часть меня не взяли, зрение... — вздыхаю, откидываясь на спинку кресла. Хочу спросить у мелкого, в какие войска хотел попасть он, но меня перебивает насмешливый шёпот:       — Придурок... — шепчет он на русском.       Ступор длится недолго. Он это серьёзно сказал?.. Думал, я, прослужив столько бок о бок с русскими, их вот таких словечек не знаю? Нет, мне не могло послышаться!       — Что ты сказал? — всё же переспрашиваю его.       Отмахивается, но я не собираюсь отступать.       — Все вы верующие придурки. Тупые фанатики, — получаю ответ.       Мелкий урод! Я тупой фанатик?! Я просто соблюдаю наши еврейские традиции и хочу, чтобы другие уважали это моё желание! Я даже пошел служить, а не откосил от армии, как некоторые мои приятели, мотивируя это тем, что вера не позволяет им брать в руки оружие.       — Я просто образец терпимости и всепрощения, — шиплю сквозь зубы, стискивая кулаки, чтобы не врезать сученышу на глазах у всех.       Спокойствие... Он называет меня фанатиком, ну что же, фанатика он и получит. Я устрою ему веселую службу.       Через полчаса мы наконец заваливаемся на базу. Дом, милый дом. С хорошим настроением захожу в офицерскую казарму и с отвратительным выхожу назад. Моё место оказалось уже занято! Я, конечно, понимаю, что несколько месяцев отсутствовал, но всё же!.. Обидно. Всё-таки я надеялся, что мои друзья позаботятся выделить мне место в комнате с остальными сержантами, с теми, кого я знаю, а не с новоприбывшими салагами. Нет, мне, конечно, предоставили выбор, но какой! Я мог поселиться в комнате с эфиопскими евреями. От евреев там только название. Я не расист, но это просто черножопые дикари, которых наше правительство недавно поснимало с пальм в далекой Африке и притащило в Израиль под девизом: «Мы помогаем всем евреям». Говорят, за пару недель они превратили свою комнату в помойку и по специальному разрешению начальника базы им позволили жить там вдвоем. Я просто в бешенстве!       Спокойствие... На всё воля Божья, неисповедимы пути Господни, и я должен быть покорен обстоятельствам. Пару раз глубоко вдохнув, немного успокаиваюсь. Прохожу мимо цепи панельных кубиков-комнат, выискивая глазами нужную мне. А вот и она...       Не рассчитав силу, сильно хлопаю дверью. Паренёк, что стоял в комнате, аж вздрогнул. Нет, этого не может быть! Этот русский сучёныш тоже здесь! Просто молчим, глядя друг на друга. Так и хочется что-нибудь разбить или сломать, чтобы спустить злость, но я держу себя в руках. Вижу, что он меня боится, неужели думает, что я его ударю? За драку можно схлопотать месяц тюрьмы, а я не собираюсь из-за него нарываться. Похоже, всё-таки не знает. Русский мелко дрожит, смотрит мне в лицо, запрокинув голову. Голубые глазищи широко распахнуты, щеки раскраснелись, искусанные губы припухли. Таким он мне нравится больше, чем хмурым и насупленным. Боже, о чем я думаю!       Окидываю взглядом комнатушку, быстро оцениваю ситуацию. Нас здесь четверо, одна двухъярусная кровать уже занята, на нижней полке второй расположился он. Что ж, придётся сдвинуться! Подхожу к кровати и рывком закидываю его сумку наверх. Алекс что-то возмущённо бурчит, грубо отвечаю, заставляя заткнуться. И он затыкается. Внутри странное удовлетворение. По большому счёту, мне абсолютно всё равно, спать наверху или внизу, но не упускать же возможность насолить этому дерзкому мальчишке. Я ещё не забыл, как он назвал меня в автобусе, и не раз припомню. Моя вера учит меня быть всепрощающим, но он сам напросился...       Вскоре все новички, включая моих соседей по комнате, свалили на экскурсию по базе. Было бы на что смотреть! Квадрат земли, отгороженный колючей проволокой. Надо и мне выбираться отсюда. В этих комнатах мы только спим и переодеваемся, здесь невозможно долго находиться из-за тесноты, духоты и пыли (пустыня, как-никак). Слава Богу, нас стараются распределить на дежурства в разные смены, по двое из каждой комнаты. Так, постойте! Те двое ребят, наши соседи, подружились еще в учебке и попросили дежурить вместе, а это значит, что я буду в паре с русским. Всё, надо навестить своих старых друзей и договорится с ними о совместных действиях. Ну, держись, мелкий засранец, через пару недель, максимум через месяц, ты будешь умолять офицеров о переводе на другую базу.       Товарищи меня, естественно, поддержали. Им показалось забавным поиздеваться над этим русским, то ли потому, что многие слышали его высказывания в мой адрес, то ли потому, что с развлечениями у нас на базе не густо. Мы с парнями даже поспорили, насколько его хватит. Этот же задохлик уже в первый день дал нам повод для насмешек и издевок, когда мерил бронежилет. Это же надо, даже женский и тот оказался ему немного великоват. Мы с ребятами сгибались от смеха. Алекс же ничего не мог нам сделать, только злился, сжимал свои кулачки и кусал губы.       Зато потом, когда составляли расписание уборки комнаты, этот мстительный тип попытался отыграться. Мне, по закону подлости, выпало убирать в субботу. Раньше мне не составляло труда поменяться на другой день, но этот баран упёрся и всё тут. А ведь знал, что по иудейским традициям нельзя совершать всякой работы в субботу! Я даже, поборов себя, предложил убрать вместо него два раза, там всей уборки на полчаса, но рыжий со злорадной усмешкой отказался.       — Хватит вам уже! — не выдержал один из наших соседей по комнате. Парень устало повернулся на кровати лицом к нам: — Дан, я подежурю за тебя. И выключите, наконец-то, свет.       Ха, надо было видеть, как вытянулось лицо Алекса. График дежурств был дописан, свет выключен. База погрузилась в сон.       Две недели пролетели как один миг в привычной суете и новых развлечениях. Ребята не скупились на подножки, толчки и издевки. Но только на базе, во время дежурств и патрулей дисциплина у нас железная. Особенно весело было в столовой, когда на него "случайно" разливался сок, переворачивались подносы с салатами и кашей. Правда в последний раз Хаим перестарался. Я даже не сразу сообразил, что чай был слишком горячим, увлекшись перепалкой с одним рядовым, который неожиданно решил поиграть в защитника. Когда же русский сбежал, морщась от боли, я вдруг понял, что мы были близки к серьезному нарушению. Офицеры, скорее всего, не стали бы вмешиваться. Они понимают, что солдатам надо иногда выпустить пар. Порой кажется, что они самоустранились от управления базой и скинули всё на сержантов. Мы сами следим за дисциплиной в части, сами составляем расписания дежурств, патрулей и нарядов. Офицеры лишь утверждают наши расписания, планируют график учебных тревог и занятий по технике безопасности. Ну и конечно, они разбираются с жалобами и наказывают за серьезные нарушения. Наказание нам не грозило, но как-то не по-божески мы поступили и чувствовали себя виноватыми.       Алекс вернулся в комнату очень поздно. Я даже начал волноваться. Вернулся в тот момент, когда я раздевался, чтоб лечь спать. И пялился во все глаза. Я просто чувствовал его взгляд спиной. Такое внимание польстило, хоть я и не показывал. Это ведь неправильно, нельзя выставлять свое тело напоказ, даже перед такими же мужчинами, как и я.       — Завидуешь?       Он что-то пробурчал в ответ и отвернулся. Похоже, он затаил на меня обиду и собирается устроить какую-то гадость. У этих русских очень богатое воображение и неисчислимый запас пакостей, нам до них в этом далеко.       Ну вот и настала пятница, завтра суббота. Два дня мы торчим на базе и загибаемся от скуки. Делать ничего нельзя, всей работы — три раза сходить в синагогу помолиться. Каждый раз, проходя мимо медпункта, ловлю на себе укоризненный взгляд сидящей там девушки. Дженья, вспоминаю я. Чувствую себя виноватым. Во время пятничной молитвы поймал себя на том, что молюсь за здоровье русского. Когда возвращался обратно, почему-то зашел в медпункт и пообещал девушке, что такого больше не повторится.       — Надеюсь, — вздохнула она.       Большинство моих друзей разъехались по домам. От нечего делать вяло переругиваемся с русским, всё больше и больше распаляясь. Я спорю с ним, что-то доказываю, а сам не могу отвести глаз от его лица. Он сейчас совсем другой, глаза горят как звезды, откидывает резким движением растрепанные волосы, облизывает пересохшие губы. В запале обзываю русским идиотом, а в ответ слышу о том, какой я придурок. Только сейчас понимаю, что все вокруг замолчали, и слышно только, как жужжат над головой полчища мух. Приятели подают мне какие-то знаки. Я медленно обернулся и мысленно застонал. Прямо за нами Ронэн, дежурный офицер. Ох, Господи, очевидно, роковые слова прозвучали, когда он уже стоял за моей спиной. Алекс смотрит на нас и глупо хлопает глазами. Он явно еще не понимает, как мы нарвались.