Некрутой

      Я никогда не хотел быть крутым парнем. Я даже об этом никогда не думал так, чтобы всерьёз. Всегда делал то, что нравилось, без всяких оглядок на других. В девять лет меня отправили на каратэ; в тринадцать, репетитор по игре на гитаре; в четырнадцать - усиленный английский; в пятнадцать, отвисал с механиками и ремонтниками в отцовском автосервисе и перебирал моторы; в шестнадцать два раза в неделю начал зависать, в прямом смысле слова, на обколотых кососкроенных конструкциях скалодрома. Мне все это нравится, я не хотел быть как кто-то, как те, кто покорил меня своими трюками или пением, или тем, какой спортбайк они собрали из говна и палок да двухсот лошадок под корпусом. Просто глядя на них, я понимал одно — раз кто-то это смог, значит и я смогу, мне ничего не мешает. И ведь правда. Я пробую, и у меня получается.       Но так уж вышло, что для других все это было очень круто. Пацаны из школы охеревали, когда я в одного раскидал пачку гопоты и даже не запыхался; девочки млели, если я брал в руки гитару и лирично напевал «Numb». Родители только и ждали случая, чтобы с придыханием похвастаться: «А наш-то Никита медаль получил, первое место…». Вот так, делаю что нравится, не ставлю цель быть круче самых злоебучих гор, но как-то все само.       Иногда я сам млел от себя, от того, какой я оказывается офигенный, счастливый и везучий по жизни. Казалось бы, захоти я найти нефть, раз это получилось у какого-то пастуха на краю мира, то, не напрягаясь, нашел бы ее в ближайшей цветочной клумбе. — Ты чертов лакер! — любил повторять мой друган Сэм. Он говорил это часто и всегда на разный манер, под стать ситуации. И порой я думал — «черт, а ты ведь прав!». Порой, но не всегда.       Куда хуже дела обстояли с тем, что не вызывало для меня никакого интереса. На уроках в школе было ой как скверно. На русском мне с трудом давались падежи или числительные, и я не понимал на кой черт это все учить, если мы с рождения и так на нем разговариваем. На алгебре и геометрии я бесился со всех этих тангенсов и гипотенуз, на химии охеревал с ебучих задач и умирал со скуки на истории — блять, это ведь было хуй сколько лет назад, какого черта — думал я. Учителя, скрипя зубами, ставили мне четверки, а от меня требовалось по щелчку участвовать во всякой массовой деятельности: то тут саккомпанировать, то там выступить; побегать в сборной на футбольном соревновании; или поползать пластом в зарницах. Ну ок, думал я, мне не жалко, лишь бы на уроках не дуреть, и это куда интереснее.       Поступить в универ мне помогли стопка медалей, грамот и рекомендаций да отцовские связи. Это был пиздец. Родители наседали на меня своими: «Будущее, востребованная профессия, не стыдно людям сказать». Я же не парился, выбрал факультет физической культуры. Ну, а что, мне нравится спорт, нравятся соревнования, сборы там да и ребята ненапряжные, девочки с круглыми булками. Универ должен быть периодом развлечений, я полагал. Но нет, моих предков не радовало, что их единственный и ненаглядный сына станет физруком. Папа так вообще плевался, ведь он полжизни со своим автосервисом проныкался: сначала на заре развала Союза после армейки перебирали угнанные тачки или спиливал номера для тех, кто не должен светиться; потом в нулевых осваивал всякие бизнес-коучи, стратегии и модели планирования. Чтобы сейчас держать сеть престижных сервисов, он выбился в люди, и, по его мнению, мне нужно было это лишь закрепить и приумножить. Они настаивали на экономике. Вот объясните, чем нужно думать, чтобы отправлять своего сына циферки считать, когда от него сбежало с десяток репетиторов по алгебре за полгода? Я не понимал и от того бесился, пропадал с друзьями, но меня находили и возвращали восвояси. Дошло до того, что перед поступлением я обрил свои темные патлы под два миллиметра, да устроился проводником на сплав по рекам и уехал, черкнув лишь смску. Когда вернусь, останется мало времени для подачи документов и чтобы спорить, этим я и хотел их дожать.       Три недели ни связи, ни людей вокруг, кроме группки охочих до экстрима и природы. Вечерами я играл на гитаре не только всем известные устаревшие советские песенки-пионерки, но и то, что было популярно сейчас, даже американские хиты, благо знал. Ночами трахался с одной девулей под ближайшем кустом. Девочка сплавлялась вместе с подружкой — выйти из зоны комфорта, так это она называла. Больше всех ныла на дневных переходах о стертых ногах, об отсутствии постоянной горячей воды и муравьях в своей тушенке. И, ей богу, громче всех стонала, когда я нагибал ее над землей. Иногда мне казалось, что она специально не сдерживает себя, орет, как ошалелая, чтобы весь лес знал, как ей засаживают по самую маковку, чтобы я сильнее закрывал ей рот, чтобы уткнул лицом в землю, ставил раком и наваливался всем весом. Конечно в лагере все догадывались, я не имею привычки считать всех вокруг тупыми дебилами. Но может дело было в природе вдали от цивилизации, когда приходилось срать под одним кустом, а кто-то так же тужился под соседним, рамки цивилизованного воспитания истончались, и то, что было естественным не казалось аморальным. Все знали, но никто не возмущался, лишь иногда я ловил на себе неодобрительные взгляды.       За пару дней до возвращения, моя девуля в конец разошлась. Уже после отбоя, проверив лагерь, я отправился в укромное местечко, мы о нем днем условились. Да вот герла пришла не одна, а со своей подружкой. Я не ожидал, но как-то сразу понял, что они задумали.       Разумеется, не раз и не два я дрочил на видео с двумя малышками, разумеется, я представлял себе двух цып уже без видео. Стандартная влажная фантазия. Сэм иногда лишь ржал, когда мы об этом говорили: "Ты сначала одну-то научись вывозить, а тут уж целых две". И ведь прав был, засранец, в девочку не достаточно было просто потыкаться, чтобы ей было хорошо до одури. Конечно попадались такие, кому одной палки было достаточно, и она уже себя не помнит, но меня такое чутка пугало. Я же вроде себя тут хотел проявить, тебе, дура, звезды показать, а ты? Раз-два и все: «Ник, ты бог!». Но и любителем долгого обстоятельного секса я не был, по два часа искать все эрогенные и дрочить их пока сон не срубит — не для меня. Мне нравится с ходу определять, от чего она придет в восторг. Какая-то смесь дедукции от Холмса и шоу «Интуиция». А дальше дело техники и упорства.       В общем, в тот момент я немного растерялся, будто стал героем порноролика: дремучий лес, я, блондинка и брюнетка, и обе фигуристые и горячие. Наверно тогда я выглядел растерянным, брюнетка смотрела на меня с интересом, я бы не удивился, узнав, что это была ее идея. Словно ее подружка, которую я пялил три недели, в красках ей все рассказывала, и теперь мне осталось лишь оправдать ее ожидания. На секунду я даже хотел в голосину заржать, потому что вспомнил дурацкий мультик и фразу из него «Не шевелись. Они могут учуять твой страх». Но то быстро прошло, я унял желание с щенячьим восторгом кинуться к малышкам с ходу. Будь передо мной любая из них, я бы не мешкал, но бабы существа сложные, и могло оказаться, что они от этой затеи ожидают в разы иное, чем я. Быть обласканным в две руки, упоительно целовать одну, лаская ее пальцами, пока вторая скачет на мне. Но, блять, я был уверен, что каждая из них желала быть центром внимания и удовольствия. Для тройничка логика пиздец конечно.       Я тогда лишь пожал плечами, напуская на себя незаинтересованный вид, да поинтересовался, что особенного они могут сделать, чтобы я согласился, а не отправился спокойно спать после тяжелого сплава по горным рекам. Моя блондинка растерялась, стушевалась, будто я ее водой окатил и выгнал на мороз. А вот брюнетка... она хитро улыбнулась, в два счета раскрыв все мое напускное безразличие, или, возможно, заметила в вечерних сумерках мой стояк из-под шорт, что, собственно, одно и тоже. Она просто притянула к себе подругу и поцеловала ее. Вот тогда я чуть не кончил разом, спустил бы, как мальчишка, прямо в трусы. Как же она ее целовала, упоительно и горячо, жадно и так откровенно, что во рту пересохло в миг. Она смотрела на меня, пока стягивала с нее майку, вылизывая той рот и мокро целуя шею, цепочкой следов до самой груди, накрывая губами сосок, и все смотрела, не отрываясь. Блондинка млела и не стремилась горланить на весь лес, а лишь тихонько постанывала. Я, наверно, даже не дышал, стоял, будто громом прибило, и собирался так простоять еще, как минимум, вечность. Она целовала, ласкала и раздевала свою подругу, смотрела на меня и уже давно выебала меня одним лишь своим взглядом. Блять, как же я хотел, чтобы это было так. Чтобы она это сделала, никак не наоборот. Девочка явно не собиралась уступать, каждое ее движение было с одной целью — ради собственного удовольствия. Пока блондинка постанывала, чудом не свалившись с дрожащих ног на землю, та опускалась все ниже и ниже, стягивая шорты вместе с трусиками, целуя живот и раздеваясь сама. Майка на тонких бретелях просто слетела, обнажая маленькую грудь с торчащими сосками, следом отправилась и остальная одежда. На колени она опустилась уже совершенно голая. Две девушки беззастенчиво занятые лаской друг друга, две малышки с упоительными фигурками устроили передо мной фантазию наяву. Хотя тогда я не был уверен в реальности происходящего, возможно, мой мозг начал отмирать от отсутствия кислорода и крови, что циркулировала только возле члена. Стояк был каменный, до боли и поджатых яиц. А сердце пропустило удар, очень болезненный, что в солнышке заныло, и лишь тогда-то я и понял, что все взаправду. Блондинка издала всхлип, такой ранимый и душещипательный, хотелось кинуться и утешить, если бы мог. Я лишь глубоко дышал, смотрел, не веря глазам и веря одновременно, как эта бестия с наслаждением вылизывала той киску, лаская саму себя пальцами. Стоя на коленях, с оттопыренным задом, а я лишь ловил влажные отблески на ее руках, бедрах и лице. Это было, блять, слишком.       То, что было дальше превратилось в какой-то дремучий сон, очень жаркий, душный и тесный. Я лишь сообразил, что сам подошел к ним, взял за руку блонду, лишая ту крышесносного оргазма, и увел под дерево, а еще, еле ворочая языком, обратился к бестии:  — Хорошо, уговорила. Но нам много ведь не надо в отличии от тебя.       А дальше была просто ебля, назвать по-другому, хочешь не хочешь, не получится. Ебля во всей своей сути. Мне отсосали на пару. Я трахал блонду, пока она вылизывала другой; брюнетка прыгала на моем лице, пока ее подруженция скакала на члене, и они обе беззастенчиво лизались. Я помню какую-то злость, когда загнул над землей бестию, прижимая ее лицом в траву, трахая так словно… Даже не знаю, хотел просто наказать её за то представление, что она устроила, или показать что я сильнее, или оправдать какие-то надежды, возложенные ею на меня одним лишь взглядом.Когда я собрался кончить, бурно и много, как никогда раньше, она буквально стянула с меня блондинку, подставляя свой рот.       Я никогда не хотел быть крутым, но, черт возьми, если бы мне это понадобилось, то без всякого каратэ или музыки, только за один этот вечер, я бы получил все возможные лавры крутости какие существуют.       С родителями мы, в итоге, пришли к компромиссу, и документы я подал уже на иностранный язык. Так же, в придачу, мне достались квартира в центре города и хэтчбек под окном. Это отец хотел быть крутым, единственную мораль, которую он вынес из трудных девяностых — нельзя быть лохом. Она и заставляла его двигаться в жизни, она и отвернула его от мажорного универа в свои годы.       Как я и хотел, университет стал для меня временем развлечений, вечеринок, всякой общественной деятельности и девочек. Мне нравится это, нравится то шальное чувство нового, когда весь мир впереди и, разумеется, у наших ног. И мне нравится учиться. На первом курсе нас запугивали старшекурсники, мол родную речь забудете, настолько тут тяжело. Но нет, не забыл, хоть и углубился в язык, даже к репетитору хожу два раза в неделю, и, впервые в жизни, много читаю в оригинале американскую и английскую классику, читаю переводы наших классиков, от которых меня выворачивало в школе, да и сам перевожу. Мне нравится это время, как же хорошо, что до диплома еще целых два года. Настолько хорошо, что родители с удивлением узнали о моих мыслях насчет магистратуры. Хотя, признаться, я бы хотел попасть на зарубежную практику, просто с универом жаль расставаться.       Сэм поступил со мной, только на IT. Разные кафедры и расписания никак не мешали нам взрывать общественность и жить полной жизнью.