Решение жить

Город потонул в тумане. Безумие, ступая на мягких лапах по разморённой, утомлённой Йокогаме, проникло в каждый дом, в каждый разум — и его можно было заметить на улицах под перемигивающимися газовыми фонарями. Никто ни о чём не знал. Никто ни о чём даже не догадался. Приникая к земле, скользя по раскуроченным дорогам, туман заползал под щели закрытых дверей, стучался в запертые окна, ядовитой змеёй ластился к ещё ничего не подозревающим людям. Туман был здесь. Его принесла буря. Город потонул в тумане. Он не был завесой и не был пеленой — он был живым и холодным, охочим до чужих душ, жадно припадающим к чужим сердцам и заворожённо слушающим, как в тёплом теле бьётся-бьётся-бьётся… В городе запахло кровью. Глупцы, страждущие богатства, алчные до чужого наследия хотели присвоить всё себе: они уже грезили, как делят Йокогаму на части, как она, кровавая и беспощадная, возвеличивает их, готовя трон из плоти и костей — и как не только целый город, но как Япония, своенравная принципиальная Япония склоняет перед ними голову. Этой стране требовался вожак, считали они. Потому что Япония — это стая голодных волков. Но эта стая не нуждалась в вожаке. Потому что стая чуяла: в тумане, затопившем город, притаился зверь.

***

Решение куда-то идти поздним вечером было однозначно не самым лучшим, особенно если взять во внимание, что Ацуши дома оставался один, в холодильнике было почти пусто (остатки мисо со вчерашнего ужина Ода в расчёт не брал), а на завтра был запланирован патруль в Китаяме: кто-то недавно обмолвился, что где-то недалеко от синтоистского храма начались районные разборки, и Сакуноске, как младшему по званию, нужно было уладить конфликт, мягко говоря, полюбовно. Тем не менее собираться всё равно пришлось. По голосу Дазая было понятно, что дело срочное, отлагательств не терпит, но самое главное — инициатива шла от самого босса, это была его личная просьба, однако же в чём она заключалась — Ода пока не знал. Дазай лишь сказал, что на месте тот сам всё поймёт. Именно поэтому Ода пусть и с большой неохотой, но всё же принялся собираться. Ацуши в это время, разморённый вкусным ужином — двойной порцией гёдза — и просмотром старого доброго «Тоторо», уже уснул на диване, поджав колени к груди и подоткнув сложенные ладони под щёку. Ребёнок ребёнком. Даром что грозный тигр-оборотень: посмотришь на мальчишку и даже не заподозришь, что в этом нескладном, ещё не окрепшем, но формирующемся теле живёт хищный опасный зверь. Всё-таки это вызывало улыбку. Не удержавшись, Сакуноске шагнул к мальчику и присел рядом с ним на колени. Беззащитный. Маленький. Пугливый. Ода смотрел на его лицо, на сдвинутые во сне брови, на сморщенный, едва вздёрнутый нос и думал, что, наверное, звёзды правильно сложились. Что было бы с Ацуши, попадись он ещё в чьи-то руки? Разве занялись бы они его воспитанием, позаботились бы о его будущем? Разве они стали бы растить из этого пацанёнка полноценного члена общества? А ведь если постараться, если приложить нужные усилия, Ацуши станет не только сильным и храбрым — он сможет спасать людей; и нет, думал Ода, не пожарным и не спасателем, не врачом и не полицейским — просто кем-то великим, кто сможет спасать души людей, кто будет лечить их своим внутренним светом, кто будет знать, что важное в жизни — это идти рука об руку с кем-то… Но сейчас Ацуши об этом не думал, конечно. Сейчас он наверняка видел сны, в которых тоторо зовёт его к лесному озеру, чтобы показать робких и озорных солнечных зайчиков на воде, или наоборот, ждал под промозглым осенним ливнем котобус, чтобы тот отвёз его домой… Ода не знал, что Ацуши снилось — может, он даже ошибался; может, мальчику снилось что-то из прошлого — Сакуноске было неведомо. И всё же очень хотелось верить, чтобы теперь Ацуши во снах видел только хорошее. Не нужно больше страданий и боли — мальчик и так пережил слишком многое; теперь ему нужны тепло и забота, крепкое плечо, уютная постель, горячая еда. Ему нужны дом и семья. В конце концов, ведь Ацуши, пусть сам и не понимает этого сейчас, за несколько месяцев смог изменить жизнь Сакуноске. Что в его буднях было до встречи с этим мальцом? Монотонные, пропахшие гарью, копотью и кровью дни; пустая квартира — забитый полуфабрикатами холодильник, полупустая банка кофе на верхней полке навесного шкафа, заполненная горой окурков пепельница на покрывшемся пылью столе. Грязная работа. Тишина в голове. Уставшее тело, которое хотелось быстрее бросить на диван — и забыться в коротком беспокойном чёрном сне. Ничего нового. Никакой добродетели. Но если поначалу с мальчиком было сложно, то сейчас, спустя несколько беспокойных месяцев напряжённого ожидания и веры, Сакуноске с уверенностью мог сказать, что Ацуши — всё ещё боязливый, трусливый, запуганный, но медленно и верно открывающий своё сердце — стал ему самым родным и близким человеком. Стал ему… семьёй. Сакуноске едва заметно улыбнулся. Вот он какой, маленький тигр: сам не знает, как поменял чужую жизнь, переворошил её, перевернул. А сейчас — спит, и никто не знает, какой сон он видит. — Спи спокойно, Ацуши, — тихо шепнул Ода, проводя тёплой ладонью по мальчишеским волосам. Мальчонка едва заметно сморщил нос и фыркнул — наверное, увидел что-то во сне, — и беспокойно зашевелился, разворочался, окончательно сбивая ногами плед ближе к подлокотнику. Чутко спит. Осторожно укрыв мальчика пледом, Сакуноске ещё раз взглянул на него — и вышел, оставляя за собой в коридоре свет: если Ацуши проснётся, пусть не останется один в кромешной темноте. Лифта Ода дожидаться не стал — спустился по лестнице. Такси тоже решил не ловить: от дома до места встречи было минут пятнадцать-двадцать ходьбы. К тому же Дазай сам просил не привлекать лишнего внимания и по возможности даже быть осторожным — Ода, конечно, не придавал этим словам должного значения, хотя всё равно насторожился: ощущение опасности, стоило выйти на улицу, преследовало его по пятам. Несложно было догадаться, что Дазай теперь знал о том, что скрывали в себе молчаливые улицы; быть может, он даже знал, по какой причине грядёт война: бешеные озлобленные волки ещё не сорвались со своих цепей, но в бухте порой всплывали обглоданные трупы соратников мафии и их же врагов, находились изуродованные тела в канализационных люках и очистных стоках, части тела — зарытые в парках или разбросанные по кустам. Как голодные псы, мелкие шайки показывали жадно трепещущие носы из своих замызганных конур, цеплялись зубами в уже не кровоточащую, но ещё не начавшую разлагаться падаль — подбирали всё, что плохо лежит, пока другие хищники разделывались с куском посвежее. Помимо прочего город кишел крысами. В перешёптывании газовых фонарей, этих неговорливых призраков-стражей ночных улиц, можно было услышать яростную крысиную возню: информация была самым ценным товаром на теневом рынке, и эти крысы умело ей пользовались: распространяли, сливали, делились, скупали, перепродавали. Над ними не было главарей, не было коршунов или падальщиков — посему они чувствовали себя привольно. Впрочем, Сакуноске не удивился бы, если часть этой сети Портовая мафия давным-давно подмяла под себя и умело манипулировала ей. Ведь Мори Огай был именно из тех людей, кто не будет пачкать собственные руки. Для этого у него был гибкий, расчётливый, незаурядный ум — и целый сонм помощников, которые будут рады голову сложить ради благой цели, процветания подпольной империи и броситься ради неё грудью на амбразуру. Порой даже сами того не подозревая. Да, Мори Огай был настолько остроумен, насколько же и чёрств, и скрытен. Никто не знал, есть ли у него семья, если ли слабости, даже способность — и о ней никто ничего не слышал. Словно Мори Огай был призраком во плоти — тенью, взявшей в свои руки власть, чтобы в чертах города не проливалась лишняя кровь. Но, думалось Оде, это было лишь порождением слухов. Скрытность, как и осторожность, никогда не была лишней: даже в мирное время никогда не знаешь, в какую твою лопатку прилетит стрела врага — и, быть может, именно по этой причине нынешний босс вызывал в душе Сакуноске не страх, но нечто, напоминающее одновременно уважение и опасливость. Думая обо всём этом, Ода быстро добрался до места встречи — круглосуточного кафе, расположенного в здании старой частной библиотеки. Отсюда не открывалось красивых видов на бухты, причалы или порт, и вовсе казалось, что несуразное кафе затерялось среди многоэтажек по чистой случайности, словно его наспех впихнули между монолитных серых стен. Даже море, огороженное от бетонной набережной кованой ржавой изгородью, искрилось неспокойной глухой тьмой. Быть может, именно поэтому кафе стало местом негласных встреч участников Портовой мафии: Сакуноске частенько здесь видел покупателей с чёрного рынка, врачей из подпольных клиник, мелких сошек разного калибра, шестёрок, пытающихся перепродать контрабанду. Не сказать, что Оде здесь совсем не нравилось — это было то самое место, где можно проворачивать тёмные дела, находить нужную информацию и сбывать нелегальный товар; просто липкое, зудящее ощущение каждый раз прилипало к коже, как пережёванная жвачка. Оставалось надеяться, что Дазай не напрасно позвал его в это неблаговидное место: в конце концов, можно было бы встретиться и в Люпине, туда из Портовой мафии едва ли кто заходит, и если Дазай хотел бы остаться неузнанным, он бы мог выбрать место и получше. И всё же заострять на этом внимание Ода не стал. Войдя в кафе, Сакуноске сразу же направился к лестнице: на нижнем этаже всегда было меньше народу, а сейчас, ночью, наверняка и вовсе никого не было, поэтому неудивительно, что Дазай выбрал место именно там. В кафе было тихо. Ни музыки, ни официантов — только старый бармен в синем поношенном фартуке, скрытый барной стойкой и щепетильно намывающий лакированную поверхность. Сакуноске поприветствовал его коротким кивком — чисто по инерции — и двинулся вниз, в удушающую завесу кальянного дыма, который, словно расплющенная медуза, застыл в безвоздушном пространстве нижнего этажа. Здесь было просторнее, чем в Люпине: столы, прижатые к стенам, оставляли место у прохода, и вместо стульев стояли потрёпанные временем и пропитавшиеся дымом диванчики — давным-давно посеревшие, так что даже Сакуноске затруднялся вспомнить, какого цвета они были изначально. Дазай сидел в самом углу: на его лице застыло выражение лёгкой сонливой усталости — и лишь по изредка вздрагивающим уголкам губ Сакуноске предположил, что его собеседник — седой мужчина, сидящий напротив него, спиной к выходу, — о чём-то рассказывает, и это единственное, что не даёт Дазаю уснуть. Впрочем, стоило Оде спуститься с лестницы, Дазай тут же вскинулся, расплываясь в радостной улыбке, и вполне себе энергично поприветствовал взмахом руки. Ода махнул в ответ. Было несколько странно осознавать, что при любых встречах — даже вне «Люпина», даже когда приходилось пересекаться в городе во время зачистки или участвовать в операциях, переходя под крыло молодого исполнителя, — по лицу Дазая можно было прочитать, что он безумно рад видеть его, Оду. Быть может, именно поэтому Сакуноске считал его мальчишкой. У Дазая всё всегда было написано на лице. — Мелвилл-сан, позвольте представить вам моего хорошего друга. Ода Сакуноске. Тучный седой мужчина, сидевший напротив Дазая и которого Ода видел разве что со спины, когда спускался вниз, поднял голову — и тепло улыбнулся, протягивая ладонь для рукопожатия. — Приятно познакомиться, Ода Сакуноске. Меня зовут Герман. Сакуноске пожал чужую руку. Та оказалась на удивление тёплой, сухой и шероховатой. Вероятно, раньше этот мужчина был мореплавателем — ладонь он сжимал крепко, даже сильно, и его узловатые пальцы ложились так, словно удерживали готовые вот-вот выскользнуть канаты. Странно, но это привносило какую-никакую уверенность. На этого человека, пожалуй, можно было положиться. — Мелвилл-сан — глава известного североамериканского конгломерата «Акушнет» и владелец крупнейшей судостроительной компании, — неспешно начал Дазай и покрутил вокруг своей оси чашку с, вероятно, уже остывшим чаем, Ода же сел рядом и поспешно заказал кофе у лениво плетущегося мимо сонного официанта. — Мори-сан пригласил его к нам для переговоров, но так случилось, что наш гость может подвергнуться опасности. Ты сам знаешь, как сейчас в Йокогаме неспокойно, поэтому я хотел бы… — Подождите, юноша. — Крепкая ладонь Мелвилла взметнулась вверх, и Ода отметил, как его лицо, словно набежавшая тень грозовых туч, оттенила хмурость. Он был явно недоволен тем, в какое русло свернул этот разговор. Оно и понятно: одно дело — быть на равных с Портовой мафией, вести дела как руководители двух равноценных организаций, другое — быть под патронажем Портовой мафии, и это ставит организацию на ступень ниже, умаляет её заслуги, и совершенно иное — быть под её же чутким надзором, пусть это было выгодно, в какой-то мере, обеим сторонам. И тем не менее, даже на взгляд Сакуноске, Мелвилл не выглядел немощным стариком; пусть не бесшабашная необузданная энергия, но мудрая уравновешенная сила в нём ощущалась. Это внушало уважение. — Мне не нужна защита. В конце концов, моя способность вполне может меня защитить. Не смотрите на мой преклонный возраст, песок с меня ещё не сыплется, посему ни о каком телохранителе речь идти не может. — Голос Мелвилла звучал ровно, но тон был непоколебимым, и своими словами он явно хотел поставить точку в этом разговоре. Однако же Дазай, прикрыв глаза, лишь легко качнул головой — и улыбнулся. Словно бы с сожалением. Одасаку всегда трактовал эту улыбку, как «я знаю, знаю, но…». За этим «но» всегда следовал весомый аргумент, против которого никогда не сумеешь перегруппироваться для контратаки. Это нисколько не пугало. Но порой заставляло чувствовать себя уязвимым. — Что же… — наконец протянул Дазай, и приоткрытый глаз сверкнул в полумраке почти что дьявольски. Или Оде показалось. — Я знал, что вы это скажете, но это приказ Мори-сана. К сожалению, босса я ослушаться не могу. — Он развёл руками. Ода опустил взгляд в чашку с только что принесённым кофе. Вот как… значит, босс озабочен тем, чтобы к главе сотрудничающей с ними корпорации приставили телохранителя. Для этого Сакуноске сюда и пришёл, получается? Если босс поставил подобную задачу напрямую Дазаю, значит, он ему доверяет, но Дазай, в свою очередь, не доверяет никому из подчинённых, а это дело — особой важности, если можно так сказать. Паззл складывается сам собой. Дазай же продолжал, и в его голосе отчего-то угадывалось что-то угнетающее: — Да и, признаться, Йокогаму ожидают тёмные времена… Поверьте, сейчас город замер перед бурей. Мори-сан не хочет потерять заграничных партнёров, да и мне, честно говоря, было бы куда проще, если вы будете под присмотром, с позволения сказать, моего друга. Мелвилл задумчиво пригладил усы указательным и большим пальцами, и Ода бессознательно отметил это движение, прежде чем глотнуть кофе. Вкус оказался премерзким. — Значит… в Йокогаме грядёт война. — Вот оно что, — эхом Мелвиллу вторил Ода, и Дазай, сидящий рядом, вздрогнул почти что ощутимо: — Одасаку? — Нет, ничего, — мотнул он головой и огладил большим пальцем ручку чашки, словно смазал невидимые пятна с белого фарфора. Это бы в самом деле ничего не значило, не будь на плечах Оды груза ответственности за мальчишку, но теперь… дела оборачивались не то чтобы скверно, но явно не в его пользу, и если ранее Ацуши ещё можно было оставить одного хотя бы на день, то что делать сейчас? Какой бы ни была война, она — война, и это не только смерть, это не только трупы, но хаос в первозданном виде, разрушение всего и вся, до чего дотянется пылающая огнём лапа, ибо война — она как агонизирующий дракон, и хватит лишь ему раскрыть пасть — город может быть уничтожен быстрее, чем за одну ночь. Чтобы знать, какие последствия она может нести, нужно пройти через это. А Ода проходил. Потому — знает. Вот только раньше ему нечего было терять, и это существенно отличает его-настоящего от него-прошлого. И всё же, вероятно, голову ему нужно держать трезвой и холодной. Если поддаться панике или страху, тогда-то последствия будут однозначно непоправимы. Поэтому он оборачивается к Дазаю, поэтому он спрашивает: — Значит, я буду охранять Мелвилл-сана? Дазай удивлённо моргает: наверное, не будь с ними сейчас Мелвилла, он бы снова назвал его странным и непонятным и улыбнулся той странной улыбкой, какой умел только он, но ничего из этого не происходит — Дазай оборачивается к Мелвиллу и сцепляет пальцы в замок. — Да. Не обессудьте, Мелвилл-сан, но это по большей части для нашего общего спокойствия. Мы не знаем, какой курс возьмёт эта ситуация, поэтому принимаем все необходимые меры для обеспечения безопасности. Чего в Дазае хватало с лихвой, так это способности убеждать: он это делал без малейших усилий, и, пожалуй, в этом Ода ему немного завидовал, потому что уже через минуту Герман Мелвилл, напоследок тяжело выдохнув, словно ему не оставили места для манёвра или отступления, протянул Дазаю руку, чтобы закрепить договорённость: — Что ж… раз иного выбора нет — так и быть. Дазай улыбнулся в ответ — чисто по-мальчишески — и пожал ладонь Мелвилла. — Мори-сан будет очень рад.

***

— До отеля я мог бы добраться и сам, — говорит Мелвилл, стоит им отойти на достаточное расстояние от кафе и дождаться, пока Дазай, явно чем-то озабоченный, но так и не решившийся высказать гложущие его сомнения, скрылся за поворотом: сегодня у него вроде как запланирована облава, но Сакуноске не знал наверняка — планы у руководства могли меняться зачастую по несколько раз не за смену — за час. — Вам не кажется, что ваш босс беспокоится беспричинно? Беспричинно… В том, возможно, и дело, что босс никогда не беспокоится беспричинно, у него не мозг — часовой механизм, всё отлажено, выверено, шестерёнка к шестерёнке — и даже без скрипа. Если босс задаёт вопросы, если молчит, если смотрит — в этом есть какая-то цель, причина, это к чему-то приводит, в этом всегда, всегда есть какой-то смысл — пусть для обывателя он и не понятен. Но если чего-то не видно, это ведь не значит, что его нет, так? И вполне может статься, что босс старается сохранить не просто жизнь Германа Мелвилла — за этим кроется что-то ещё. И даже если Мелвилл имел в виду под «боссом» Дазая — стоило бы повторить всё слово в слово. Потому что Дазай — лучший ученик Мори Огая. — Не кажется, — говорит наконец Сакуноске, и Мелвилл вторит ему усмешкой в седые усы. Они молча пересекают улицу под рёв пронёсшегося мимо автомобиля — и жужжание газовых фонарей вновь окутывает пространство вокруг в колючую непроницаемую шаль, и звезды, едва заметные на синеватом от отсветов огней небе, не ропщут, но неспокойно одноглазо подмигивают им в ответ. Ода задумчиво выпускает изо рта дым — по привычке с минуту прикурил последнюю оставшуюся в пачке сигарету — и опускает взгляд на тлеющую бумагу: чудится, что она тоже нервозно подмигивает ему алыми угольками. — Вы кажетесь человеком достаточно независимым и, с позволения сказать, упрямым, чтобы состоять в подобной организации, — приглушённо слышится сбоку голос Мелвилла, и Сакуноске приходится оставить свои мысли, чтобы прислушаться к словам: всё-таки не каждый день его, простого и в каком-то смысле безликого, называют независимым. Равно ли это «свободному»? — но Ода не решается задать подобный вопрос. — Вам никогда не приходило в голову уйти? Ода усмехается, стряхивая с сигареты пепел, и снова затягивается. Оставить Портовую мафию, да?.. Стоит ли говорить, что это было его пока что непостижимой мечтой: уйти из организации, купить домик у моря, уединиться от полной опасностей жизни, позабыть, что значит каждый день пропитываться запахом запёкшейся крови и пыли пороха, и просто писать роман в тишине. С Ацуши. Конечно с Ацуши. Было бы просто прекрасно увезти мальчишку дальше от всего этого: от стычек, войн, вытащить из-под нависшего дамоклова меча, готового упасть не на его голову, но на весь город. Но не было ли такое желание эгоистичным?.. Быть может. Ода взаправду немного эгоист. Но даже с его эгоизмом далеко не уедешь. Как и любая преступная организация, Портовая мафия контролирует своих кадров с самых низов, и низшие по рангу из её участников отличаются от вышестоящих лишь тем, что они в меньшей мере заложники этой подпольной империи. Чего не скажешь, например, о членах исполнительного комитета и уж тем более — о боссе. В любом случае: — Приходило, конечно, — отвечает он, стряхивает пепел с сигареты — и выбрасывает в ближайший мусорный бачок. — Вы всегда отвечаете только по семантике вопроса? — добродушно усмехается Мелвилл, и Ода не может не ответить ему улыбкой: — Каков вопрос, таков ответ. Оставшиеся до отеля минуты они проводят в молчании, но молчании лёгком и приятном, как если бы старым друзьям пусть не о чем говорить, но радостно и уютно идти рука об руку, наслаждаясь тёплой ночной тишиной. Оставляя за спиной неспешный ход чёртового колеса и тающую за кронами деревьев корону величественного многоэтажного Лэндмарка, они неспешно шли вдоль набережной к светящемуся парусу Интерконтиненталя: Герман неспешно раскурил папиросу — и предложил немым вопросом Оде, но Сакуноске качнул головой, также не смея вымолвить не слова: как-то оно было… хорошо. Спокойно. На пороге в фойе они обменялись телефонами — и, кивками попрощавшись друг с другом, разошлись.

***

Как сорвавшиеся с цепи, крысы и драные псы заполонили город, перегрызая друг другу глотки за право ухватить кусок побольше да посочнее. В своей иступленной кровопролитной войне они совершенно забыли о морали и чести — как смердящие шавки, вылезшие из трущоб и канализационных труб. Они принесли с собой хаос и разрушения. Они принесли опасность. И погибель. Страдали невинные люди — те, кто ни сном ни духом не знал про истоки этой грызни; страдали дети, целые семьи — порой за одну ночь жертвами становились сотни мирных жителей. Ложась спать, Сакуноске ещё долго видел в кромешной тьме сомкнутых век полиэтиленовые мешки, в которые он и другие рядовые упаковывали после очередной кровавой ночи разбросанные по улицам трупы. Пусть теперь Ода и не убивал, но его руки всё никак не могли отмыться от крови — и таким он возвращался сюда, домой, где его ждал Ацуши. Ацуши, который всецело, всем своим сердцем верил ему, и тянулся, и волновался — Сакуноске даже не мог представить, как было страшно мальчишке, когда он вернулся с очередного патруля — невероятно уставший, пропахший бензином и отходами и в запачканном кровью плаще. Тогда хотелось лишь выпить и выкурить пару сигарет — адреналин набатом стучал в висках, потому что смерть — это всегда заходящийся оглушительным темпом пульс и сухость в горле: смерть единолична и когда ты умираешь сам, и когда даришь смерть, и когда умирает кто-то у тебя на руках. За прошедшую неделю Сакуноске насмотрелся на неё вдоволь. От пресыщенности откровенно воротило, и если бы не мальчишка, Ода позволил бы себе пусть небольшую и единовременную, но слабость — кровь бурлила в венах, потому что прошлое — вот оно, в костях, в нервах, вросшее под кожу, вплетённое в сознание. Сорваться — предать себя, свои принципы. Сейчас Ода не мог себе позволить даже помыслить о срыве, не мог предать доверие этого маленького человечка, не мог… предать себя. Спустя столько смертей, стольких чужих душ в его руках была чужая, слабая, невинная жизнь, которую Сакуноске кропотливо взращивал и ревностно оберегал. Поэтому теперь просто не могло быть по-другому. Теперь, приходящий домой и пропахший кровью и порохом, он первым делом шёл смывать с себя прошедший день — чтобы Ацуши, даже с его чутким тигриным нюхом, не мог ничего уловить. Сакуноске оставлял всё за порогом — в том числе свою слабость. Ацуши не должен знать, что происходит за стенами этой квартиры. Как проливается кровь диких необузданных псов, как крысы копошатся по закоулкам и грызут друг другу хвосты, как под ногами расплываются чернильными кляксами лужи крови — и как город пропах смрадом разлагающейся плоти. Впрочем… едва ли он даже догадывался. А если и догадывался, то не задавал вопросов — лишь молча опускал взгляд и поджимал подрагивающие губы, явно готовый вот-вот расплакаться. Ода не винил его. Потому что сам не знал, как сказать мальчику, едва позабывшему о собственных кошмарах, только-только осознавшему, что он кому-то дорог и что кто-то может его защитить, уберечь от боли и отчаяния, — что значит война и смерть. Ода не находил таких слов, которыми можно было бы описать весь тот ужас, творящийся за стенами их маленькой цитадели, так, чтобы не распалить в мальчишечьем сердце успевшие потухнуть угли кошмара, и поэтому единственное, что ему оставалось, что ему могло оставаться, — молчать. Но если Ацуши о чём-то не знает, это не значит, что ему не грозит опасность — и Ода это прекрасно понимал. В конце концов, с начала конфликта война продолжала набирать обороты, хотя порой и казалось, что всё, что творится на улицах города сейчас, — лишь детский лепет, прелюдия чего-то большего, чего-то более глобального, быть может даже… изощрённого. Слух прошёл довольно быстро: некий Белый кирин нашёл себе плодородные угодья и собирает теперь урожаи чужих душ — урожаи щедрые; вот только странная мысль о том, что именно нужно этому странному парню — почему это именно парень, Сакуноске думать не брался, но решил так решил — никак не оставляла. В конце концов, даже если учитывать, что Йокогама — это золотая жила, что такого было ценного в её недрах или на её поверхности?.. За подобными думами Ода не раз останавливал свой взгляд на Ацуши: мальчишка, ребёнок совсем, но в нём скрыта такая мощная необузданная энергия, непокорённая сила — и если выпустить её вовне, разрушения будут катастрофичными, потому что любой энергии, любой силе, как бы странно это ни звучало, нужна дрессировка. Быть может… тот странный парень охотился отнюдь не за тем, за чем предполагали другие, но за… одарёнными? Когда Ода поделился этой мыслью с Дазаем, тот, правда, лишь пожал плечами, но что-то в его взгляде однозначно поменялось: он не померк, но потемнел, стянулся матовой непроницаемой плёнкой — от него даже у Оды побежали мурашки между лопаток. Ответа он, увы, так тогда и не дождался: Дазай словно бы после этого весь ушёл в себя, вероятно, просчитывая следующий шаг. Сакуноске постарался не зацикливаться на поведении друга. В конце концов, это была просто мысль. Война становилась эпидемией. Разгоревшаяся в Йокогаме, она распространялась дальше по центральной части Хонсю, шла вглубь острова, вспыхивала метастазами недалеко от эпицентра заражения — словно раковая опухоль, и город, как поражённый орган, постепенно отмирал, пока болезнь перекидывалась на другие. Количество жертв росло с каждым днём, и с каждым днём Сакуноске марался всё больше, командировки становились всё более продолжительными — в иной день Ода мог вернуться под утро, отоспаться всего пару часов и вновь уйти на работу, не успев принять ванну — лишь менял рубашки и даже не представлял, какой смрад от пропитавшейся потом, гарью, кровью и сточными отходами одежды может доноситься из переполненной корзины для белья. Он каждый раз обещал себе, что обязательно этим займётся — и каждый раз у него не хватало даже сил, чтобы хоть что-то сделать для себя: последней мыслью перед тем, как лечь спать, у него была лишь позаботиться об Ацуши — что-нибудь приготовить, чтобы взбунтовавшийся от недоедания тигр не разнёс квартиру в приступе неконтролируемого жора. Радовало уже то, что малец старался не задавать вопросов: Ода, конечно, не раз видел, как мальчонка открывает рот, чтобы что-то спросить, но тут же его закрывает, поджимая дрожащие губы, и качает головой, словно бы говоря «Всё в порядке, не стоит волноваться, я справлюсь». И ведь… правда справлялся. Наверное Сакуноске просто не успел понять, когда Ацуши пришлось полагаться на самого себя: самому садиться за книжки, которые Ода ему недавно купил, самому — пусть криво, пусть неровно, но предельно аккуратно — выводить линии каны в прописях, самому стараться читать рецепты на пачках с рисом — пусть пока и не стараться что-либо приготовить, хотя, думалось Оде, однажды он вот так придёт с работы, а мальчонка что-то сосредоточенно будет нарезать на кухне, лук например, следя за своими пальцами, чтобы ненарочно не попали под лезвие… Наблюдать, как старается, как растёт Ацуши, было в той же мере радостно, сколько печально: стоило лишь дать почву для роста, для цветения — как хрупкий чахнущий цветок нашёл в себе силы наконец поднять голову, его листья начали крепнуть, и сам он — благодарно источать тонкий, пока доступный лишь садовнику запах, но придёт время — и как маленький неказистый тщедушный утёнок превратился в прекрасного белого лебедя, так и этот непримечательный цветок распустится в своей полной красе, затмевая всё вокруг. Ода не был эгоистом. Но… разве не могут дети расти чуть медленнее, чтобы их родители смогли с ними провести чуть больше времени?.. Ода усмехнулся, прижимаясь плечом к косяку и заглядывая в гостиную: Ацуши, сидя за низким журнальным столиком и сдвинув от усердия светлые брови, снова осторожно выводил новые каны в прописи. Его серьёзный сосредоточенный взгляд, его правильно расправленные плечи, ровная осанка — где только увидел? — и уверенно следующее за чернильной линией по листу запястье — всё это всколыхнуло в Оде какую-то странную, невиданную доселе гордость, и он не смог сдержать тёплой улыбки. Мальчик… так быстро растёт. Когда представлен сам себе, когда его никто не отвлекает, когда хочет что-то понять, чего-то добиться, Ацуши словно становится другим человеком. Более… взрослым. Словно не обременённым пережитым ужасом. Но всё-таки… Сайтама находится не то чтобы далеко — всего в полутора часах езды на поезде или на машине, однако при близком соседстве с Токио город не входил в группу подконтрольных территорий, на которых Портовая мафия оставила своих временных надзирателей. И тем не менее невозможно было упустить из виду, что раковая опухоль войны затронула даже тот независимый район. Судя по сводке, многочисленные смерти и эсперов, и гражданских — результат нападения одарённого, причём явно не из слабого звена — нужно быть достаточно могущественным, чтобы уничтожить почти весь квартал, сравняв его с землёй, и тогда становилось куда очевиднее, почему из всех капитанов руководить операцией отправят именно Дазая, Оду же — как одного из шестёрок, не боящегося испачкаться отходами в сточной канаве или канализационном люке. И неудивительно, если у Дазая уже был (а он несомненно был) чёткий отработанный план — стоило бы обратить внимание на его слова, когда он говорил о масштабной операции, которую намеревался развернуть в соседней префектуре. Значит, командировка под начальством Дазая будет в Сайтаму. Если дорога туда-обратно занимает в общей сложности как минимум три часа и учитывая, какие потери были среди мирного населения — хотя эта война не должна была выйти за границы Йокогамы и даже коснуться Токио, но всё равно зашла непозволительно далеко, — может статься, что вернётся Сакуноске не раньше завтрашнего полудня. И это, конечно, без учёта заполнения протоколов и описей — если какие-либо улики, которые могла бы найти полиция и тем самым привлечь незаконные группировки к ответственности, будут найдены. Настолько долго Ацуши ещё ни разу не оставался. И пусть мальчонка старался этого не показывать, но Ода видел, как тот с затаённым испугом в широко распахнутых глазах смотрит на него из-за угла, стоит далеко за полночь прийти домой, осторожно скидывая ботинки и плащ на пороге и прикрывая дверь, думая, что малец уже спит. Но Ацуши не спал. Наверное, не мог уснуть, зная, что Сакуноске ещё не вернулся — или, быть может, он думал, что Ода мог его бросить, уйти, ничего не сказав, не предупредив?.. Это было бы ещё сквернее, чем он предполагал. Вот же… дурак. — Ацуши, — собравшись наконец с мыслями, осторожно позвал Ода, стараясь не сбить мальца в его забавной сосредоточенности и чтобы рука не дрогнула, но тот словно бы ожидал, что его позовут: отложил ручку и поднял голову, заглядывая в глаза не со страхом, но с робким немым вопросом. Сакуноске неловко потёр шею — и опустился по другую сторону журнального столика, подгибая под себя ноги. Это ведь должно быть несложно, верно?.. — Ацуши, на работе начались некоторые… плохие вещи. Через пару часов мне придётся уехать и оставить тебя одного. — Надолго? — перебил его Ацуши — пожалуй, впервые на памяти Сакуноске, — и тот удивлённо кивнул. — Да… Боюсь, что это может затянуться. И поэтому я попрошу одного своего хорошего знакомого присмотреть за тобой. Ацуши склонил голову чуть набок и задал всего один-единственный вопрос: — Хорошего? — Хорошего. — Тогда ладно. — И он вновь опустил голову, беря ручку и заканчивая кану. Это было так… странно… и удивительно, словно бы малец только и ждал того, что Ода объяснит — пусть двумя словами, пусть туманно, не вникая подробности, но скажет, что у него проблемы на работе. Возможно, Ацуши переживает. Возможно, волнуется, но не показывает этого — и всё, что ему требовалось, это услышать, что у Оды есть хороший знакомый. Что даже если Сакуноске не будет рядом, его не оставят, о нём беспокоятся, пекутся. Поразительно. «Ты поразительный, Ацуши», — незаметно улыбнулся Ода, протягивая руку, чтобы потрепать всклоченные волосы мальчонки, и тот зажмурился, но не отстранился, полностью доверившись этой незатейливой ласке — как домашний, пусть и немного своенравный котёнок. Наверное, пальцы дрожали уже не от страха, но от какого-то странного воодушевляющего волнения, когда Сакуноске, вернувшийся на кухню, искал в телефоне недавно забитый контакт. Быть может, у того человека были свои дела, или у него запланировала встреча, или же он просто откажет — но почему-то в Оде укрепилась уверенность, что только он сможет помочь с его проблемой. И, удивительно, с той стороны трубку взяли быстро. — Мелвилл-сан… Это Ода Сакуноске. Мне нужна ваша помощь… У вас есть внуки?

***

Внуки у Германа были, но занятый преимущественно делами компании, будучи постоянно в разъездах за границу и порой забывающий поздравить любимую дочь с днём рождения, он не то что с ними не нянчился — кажется, что и видел их всего несколько раз: три года назад на крещение старшей, когда после продолжительной командировки в Рим он наконец вернулся в родной Эрроухэд, горчичный дом на холмах Роуд с великолепнейшим видом на зеленеющие спины Грейлока, что в Питтсфилде, — и тогда-то узнал, что у его милой, драгоценной Фанни родилась прелестнейшая дочурка; потом — через два года на Рождество, когда Френсис со своим мужем и уже двумя дочерями из Нью-Йорка приехали к нему, три дня назад возвратившемуся из Перу, на семейный праздник — как полагается, в центре украшенной гостиной — пушистая и не успевшая согреться с мороза ель, на столе — фаршированная яблоками запечённая индейка, а над камином — купленные на рождественской ярмарке ярко-красные шерстяные носки; и после — тоже на Рождество, в этом году, но уже в Бруклине, в «итальянском» районе Дайкер Хайтс, так пёстро сверкающем разноцветными праздничными огнями, что казалось, будто само небо впитывает, как губка, в себя этот свет — и на весь город ослепительным, блистающим драгоценными каменьями покрывалом опускается день. Это было столь волшебно, и в то же время столь же печально: в последнюю их встречу невозможно было не заметить, как в уголках глаз его вечно юной, прекрасной Фанни начинают прослеживаться тонкие морщинки — о, она вечно так очаровательно хитровато щурится, заливаясь смехом, и невозможно отвести от неё взгляда; как юные леди, одна из которых даже не начала говорить, глазеют на него широко распахнутыми поразительно-голубыми глазами, верно, силясь осознать, кто этот странный незнакомый старик, которого они видели едва ли два раза за всю свою маленькую, но явно наполненную обыденными приключениями жизнь. И, ох, как жаль, что не мог он им показать жизнь свою: не мог познакомить их со своенравными необузданными морями, не мог провести по юте ставшего почти родным «Тайпи», не мог показать острова, где он познакомился с любознательными и любезными аборигенами-каннибалами, и заморские закаты, застывающие на несколько долгих секунд пурпурной тропой на дрожащей глади лазурной океанской воды. Покорять океан, думалось ему, было куда проще, чем завоёвывать внимание и любовь ребёнка, и потому, принимая предложение Оды Сакуноске, он успел засомневаться, было ли целесообразным и рациональным его согласие в полной мере: какое-то странное волнение, как обжёгшая пищевод солёная морская вода, свернулось в груди, когда за чужой спиной захлопнулась дверь, отсекая Германа от внешнего мира, но вместе с тем словно бы оставляя в запертой клетке один на один с опаснейшим из плотоядных зверей, хотя на деле — всего лишь со смущённым, в какой-то мере испуганным, но старающимся этого не показывать мальчишкой. «Он похож на кота», — думал Герман, ощущая на себе быстрые, неуверенные, полные насторожённости взгляды ребёнка: он старался это делать как можно незаметнее, смотрел мельком исподлобья — и тут же опускал светлые трепещущие ресницы, хмуря брови и старательно выводя что-то в тетради. За всё время, которое Герман провёл в чужой квартире, неотрывно — с неведомым странным любопытством — наблюдая за мальчиком, тот не проронил, удивительно, ни слова, и пусть Герман не был силён в детской психологии, однако же ему всегда казалось, что дети в подобном возрасте более разговорчивы: в них должна не биться, но вскипать, бурлить, как море перед бурей, энергия, они должны быть подвижны и азартны в той мере, в какой бывают люди столь юные, но уже молодые горячие головы — и они теряют разум не от эмоций, но от желания узнать этот мир, выведать, что там, вовне, и стремятся к приключениям, стремятся познать непознанное, но то, к чему рвётся их животрепещущее сердце. Но этот мальчик был совершенно иным: тихим, спокойным, но отчего-то даже в его робких взглядах Герман чувствовал ли, видел ли кроткую, тёплую силу, как если бы тигр осторожно и мягко опускал тяжёлую лапу на примятую траву. Это было странно и необычно, но едва ли ему об этом стоило мыслить: с этим мальчиком они вряд ли встретятся вновь, а потому привязываться глупо, это всего лишь один день, когда он присматривает за ним, на сим — всё. И всё же, как ни крути, им предстояло ещё какое-то время провести вместе, наедине, но негоже ведь сидеть в тишине и бездействии, — так почему бы не попытаться как-то разговорить мальчонку, заинтересовать его, быть может, показать ему что-то… незнакомое или же заинтересовать чем-то знакомым, но неожиданным, рассказать истории о своих путешествиях — или… Герман прищурился и усмехнулся в седые усы: кажется, для этого мальчика у него есть одна вещица, которая могла бы его заинтересовать — и, не раздумывая более ни секунды, Мелвилл опустил ладонь в карман суконного жилета, чтобы достать старый, но трепетно любимый и бережно хранимый компас.

***

— Ну и ну, какая вонища, смерти на трупной свалке даже врагу не пожелаешь! — в который раз возмутился Дазай, носком ботинка отодвигая от себя чью-то руку — явно отдельную от тела — и оттягивая сбившийся рукав обратно до локтя. Ода усмехнулся: Дазай это делал для вида, все его причитания, колкости и пренебрежения — напускное, которое вроде как должно было разрядить обстановку, чтобы юнцы, которых ему приставили в отряд, не разбежались раньше времени от ужаса перед развернувшейся картиной — хотя, надо признать, из двадцати трёх человек стошнило от страха пока только двоих. То ли желудки у современных юнцов были крепче, то ли нервы — Ода сразу ответить бы и не смог, но самого его тоже поначалу замутило: нечасто увидишь, как от некоторых людей остаётся почти что перекрученное, как в мясорубке, в фарш мясо. В Сайтаму они прибыли согласно расчётам Дазая, но было поздно: в районе, где развернулось побоище, живых не осталось: местные власти успели эвакуировать большинство жителей, когда появились только признаки возможной угрозы, но даже без того — трупов было слишком много даже для сеттльмента. Труповозкам, которые им обещали выделить, пришлось бы возвращаться сюда не меньше десяти раз, чтобы перевезти все тела. Это могло бы затянуться до следующего утра. При лучшем исходе. Но помимо прочего им следовало осмотреть тех, кто значился в списках мафии — и это уже была задачка посложнее: если шестёрок могли помнить в лицо, то их имена знали единицы и те — близкие друзья или родственники. Но из близких друзей обычно были такие же мафиозные пешки, из родственников — ничего не подозревающие о работе родители, или братья и сёстры, или супруги. Редко кто-то становился исключением из правил. Будь здесь эспер, способный считывать информацию, работа бы пошла в разы быстрее и проще, но оставалось сравнивать фотографии, выданные им из архива, и поимённый список с найденными трупами — иначе никак, но порой они натыкались и на то, что от некогда человека не оставалось даже лица. В этом и заключалась загвоздка опознания. Ода тяжело выдохнул, присаживаясь возле очередного трупа и вполуха слушая причитания Дазая вроде «Я припомню это Мори-сану» или «Лучше бы он послал сюда Чую». Остальные парни из группы разбрелись кто-куда, чтобы охватить бо́льшую часть района и разобраться с этой грязной работёнкой побыстрее, но Сакуноске знал: если торопиться, что-то можно и упустить, но это не значит, что надо к этому относиться слишком щепетильно — нужно быть просто внимательнее к разного рода мелочам. Хотя он бы и сам предпочёл закончить со всем этим сегодня и желательно — до заката. Как-никак, а дома его ждали. — Кстати, Одасаку, ты слышал о новеньком? Ода посмотрел на изъятые ключи, даже не удостоив Дазая вниманием, и опустил их в пакет, поднимаясь с колен, чтобы двинуться к следующему телу. — У вас образовалась текучка кадров? — А-а-а, да нет же! — Дазай перепрыгнул труп и, встав ботинком в кровавую ржавую лужу в щербатом асфальте, выругался. Кажется, сегодня не его день. — Мори-сан притащил какого-то новенького — то ли хакера, то ли вора. Я видел его недавно, знаешь, таких зовут белыми воротничками: в старомодных очках, прилизанный, вышколенный. Ну точно педант и зануда. Говорят, сидит сейчас у архивариуса и заполняет протоколы по изъятым уликам. — Зачем? — без капли интереса спросил Ода. Дазай неопределённо пожал плечами, садясь на колени у ближайшего трупа и меняя местами фотокарточки, чтобы сравнить лица — хотя с его-то складом ума и поразительной памятью он мог бы без проблем запомнить их ещё в штабе, и тогда не пришлось бы таскать с собой столько бумаги. Но он этого отчего-то не сделал. — Мори-сан обычно против протоколирования, но, видимо, этот новенький смог его убедить, что это необходимо. Как говорит Мори-сан, всё должно храниться здесь. — Дазай скабрёзно усмехнулся и постучал перепачканным пальцем по виску. — В любом случае, наше дело маленькое. Думаю, до вечера мы можем здесь вполне управиться. Верно, Одасаку? В ответ Ода лишь едва заметно усмехнулся и мотнул головой: в подобном темпе работы, с ребячеством Дазая и участившимися перекурами парней, они не то что до вечера не смогут управиться, а заночуют прямо на горе трупов и продолжат только завтра утром, закончив к обеду — но, конечно, говорить об этом Сакуноске не стал. Хотя бы по той простой причине, что Дазай не умел оказываться не правым. А значит, им просто надо приложить больше усилий, чтобы уложиться в достаточно сжатые сроки. Что ж… если это позволит ему вернуться домой, к Ацуши, пораньше — хотя бы сегодня, — он выложится на полную.

***

Было так… странно, что этот мягкий тёплый пожилой человек если и обращал на него внимание, то не говорил ни слова, словно бы даже оградился от него. И всё-таки Ацуши знал, даже скорее чувствовал, как глубокие серые глаза мужчины — Ге-р-ман-сана, кажется, так представил его Ода? — задерживают на нём взгляд, стоит только снова опустить голову. Но это… не вызывало страха или ужаса. Только слабое волнение — как тот утренний ветерок, коснувшийся неровных прядей, когда Ацуши впервые вышел из дома. Неизвестное всегда пугало. Незнакомые люди, страшные люди, странные — так тем более, но… Герман-сан был другим. Почему-то. Наверное, потому что он был хорошим знакомым Оды. Или потому что был просто хорошим? Ацуши не знал. Но ощущал, что сидящий на диване мужчина пахнет старыми книгами, как в маленькой запылённой библиотеке в приюте, теплом и спокойствием, как у Оды, и морем. Но это море не было похоже на море Йокогамы. Этот запах был другим, как чёрточки цветных карандашей на бумаге: если одним цветом рисовать поверх другого, получится ещё один цвет, а если их все-все смешать, получится клубок цветных ниток. Пахнуть так ярко не мог плохой человек, а значит — Герман-сан всё-таки хороший. И всё же Ацуши не мог просто так заговорить с ним. Проще было бросать поспешные взгляды и снова утыкаться носом в пропись, осторожно выводя кану за каной. Ему было стыдно, что за ним, таким слабым и ни на что не способным, даже пришлось приглядывать постороннему человеку. Он не хотел доставлять неудобств Оде. И тем более — кому-то другому. Но, наверное, всё, что с ним происходит — это одна большая ошибка, он только и делает, что отвлекает и приносит проблемы другим… В носу защекотало, и Ацуши поспешно шмыгнул, утерев нос рукавом кофты: нет… нет, он не должен плакать, только не перед чужим человеком, не хочется ведь, чтобы Герман-сан потом говорил Оде, что он, Ацуши, дал слабину. Так нельзя. Ода ведь говорил, что со своими страхами нужно справляться, а значит — он должен перестать думать о том, что приносит одни только проблемы. А если набраться смелости, хоть чуть-чуть, можно… можно будет что-то спросить у Герман-сана? Непонятный шорох со стороны дивана заставил Ацуши мелко вздрогнуть и поднять глаза, но стеснительно, исподлобья, чтобы не выдать своего робкого любопытства. Герман-сан что-то доставал из кармана. Вжав голову в плечи, но так и не смея отвести взгляда, Ацуши пристально наблюдал, как в чужой широкой ладони появляется небольшая тёмная коробочка. Она не была похожа на те коробочки, где могло храниться что-то ценное или где вообще можно что-то было спрятать, но то, как любовно Герман-сан огладил большим пальцем крышку, навело Ацуши на мысль, что, наверное, эта странная вещь должна быть ему очень… важной или дорогой? Так это называется? А потом Герман-сан приподнял крышку коробочки — и Ацуши, сам того не замечая, вытянул шею, чтобы заглянуть внутрь. Но с пола ничего разглядеть не удалось. — С пола ты ничего не увидишь, малыш, — послышался низкий, хрипловатый голос Герман-сана, и Ацуши вздрогнул, поспешно опускаясь обратно на пятки, но взгляд больше не прятал. Его всё равно уже заметили. Вот только странно: этот человек не пожурил его, даже наоборот — в уголках его глаз залегли тонкие смешливые морщинки и седые облака усов слегка задрожали, когда он сдержанно, не размыкая губ, рассмеялся. — Иди-ка сюда. Я же вижу, что тебе любопытно. — И он похлопал по месту рядом с собой своей большой тёплой ладонью, словно приглашая. Ацуши сжал пальцы и, на миг опустив голову, всё-таки взял себя в руки и поднялся с пола. Сделал несколько шагов к Герман-сану на дрожащих ногах — колени побаливали от долгого сидения в одном положении — и волнение скрутилось в животе, как прожорливый червяк, потому, дойдя до дивана, он буквально упал на него, но старался не придвигаться совсем вплотную к пахнущему морем и теплом добродушному мужчине. Зато теперь-то было видно, что в маленькой коробочке была странная двухцветная стрелочка — красно-синяя, — которая металась туда-сюда. Ацуши тяжело сглотнул, впившись взглядом в такую простую, но непонятную штуку, и спросил заворожённо: — А что… это такое? — Это?.. — Герман-сан скользнул взглядом по коробочке, и в его глубоких морских глазах скользнула какая-то непонятная, грустная тень — и он снова провёл по ней большим пальцем. — Это называется компас, малыш. Эта стрелка — ориентир, и она может показать дорогу домой, где бы ты ни находился. Ацуши задумчиво пожевал губу и пристальнее вгляделся в коро… компас в большой широкой ладони Герман-сана: неужели такая маленькая стрелочка действительно всегда может указать дорогу к Оде? А значит, эта штука показывает путь Герман-сану к… кому-то важному, да? — Поэтому… он такой дорогой? — осторожно спросил Ацуши, снова вжимая голову в тонкие плечики, но Герман-сан лишь улыбнулся — его облачка-усы снова затрепыхались от дыхания — и погладил пальцем отбрасывающее блик лампочки стекло. — Такие компасы можно купить в дешёвой сувенирной лавке, но этот мне дорог по иной причине, малыш. «По какой?» — хотел спросить Ацуши, но громкий голодный вой желудка оборвал его не на полуслове — полувздохе, и мальчик ярко горячо вспыхнул, стыдливо накрывая ладонями живот. Кажется, что от подобного позора покраснели даже кончики волос — но хуже всего, что это услышал Герман-сан! Ацуши, отчаянно зажмурившись, лишь одним полуприкрытым глазом глянул на него — и тут же распахнул оба: Герман-сан… улыбался. Не колюче, не насмешливо, а добро — и даже как будто немного… извиняющейся? Но за что ему извиняться? — Кажется, ты целый день не ел, — задумчиво произнёс он, с тяжёлым вздохом поднимаясь с дивана и следуя в сторону кухни. Ацуши проследил за ним удивлённым взглядом. — Думаю, твой отец не будет против, если мы приготовим немного еды. Приготовить ему… еды? Он… он правда собирается это сделать? Ацуши ощутил, как на глазах выступает влага от разливающегося в груди странного приятного тепла, словно сердце кто-то ласково замотал в тёплый разноцветный плед и теперь осторожно укачивает его в надёжных крепких руках. Это было так странно, и так ново, и так хорошо, и так… чувства топили словно то море, отголоски которого ощущались от Герман-сана. — Не хочешь мне помочь? — услышал Ацуши и поднялся с дивана на ватных ногах, неуклюже дойдя до кухни и становясь рядом с Герман-саном возле разделочного стола. Он понятия не имел, что нужно делать. Он даже не понимал, в чём именно он, такой маленький, беспомощный и ничего не знающий, может быть полезен Герман-сану: однажды Ацуши наблюдал с порога кухни, как Ода, что-то хрипловато напевая себе под нос, резал овощи — наверное, кто-то делает это и лучше Оды, но сам Ацуши такого в жизни не повторит! Но, кажется, Герман-сан даже не задумывался над такой, как казалось самому Ацуши, нерешаемой проблемой: он осмотрел нутро холодильника, достал оттуда оставшийся со вчерашнего обеда рис и ещё — свежие овощи. — Держи-ка. — Герман-сан сан протянул ему красный перец — такой большой, что Ацуши пришлось брать его двумя ладонями, — и маленький кухонный нож. На шее волоски встали дыбом. — Я… я не умею, — тихим севшим голосом прошептал Ацуши: он же думал, думал, думал, что ничем не сможет помочь! Не справится! Но Герман-сан лишь выдохнул — и присел рядом с ним на корточки, осторожно забирая из отчего-то дрожащих пальцев перец. Сказал: — Я научу. — И осторожно надрезал твёрдую красную верхушку, вырезая зелёный стебель. Ацуши распахнул глаза: всё было так… просто? — А теперь разрежешь пополам, — Герман-сан провёл кончиком ножа вниз, показывая, как нужно, — и выберешь семечки, хорошо? Справишься? — П-постараюсь. Он правда старался. Пока Герман-сан ставил посуду на плиту, пока занимался другими овощами, пока там весело и зло шипело масло, Ацуши сосредоточено, слегка болтая ногами за столом, вырезал зелёный стебелёк из перца, разрезал пополам и вынимал белую сердцевину. Получалось неловко, уж точно не как у Оды, потому что Ода был взрослым, он и нож держал увереннее, но… но получалось! Ему только показали, он просто попробовал — и он смог! Это было так волнующе, что Ацуши смущённо улыбнулся — самыми уголками губ — и исподтишка посмотрел на Герман-сана, что-то колдующего им на ужин. Всё-таки Ода прав: это хороший человек. — Что-то хочешь спросить, малыш? — не поворачивая головы спросил Герман-сан, и у Ацуши от смущения, кажется, вспыхнули даже волосы: он что, видит спиной? — Я… а, да. Я закончил. — Он собрал со стола перец и, соскользнув со стула, стеснённо положил его перед Герман-саном на другой стол. И не успел тот только рта раскрыть, чтобы что-то сказать — похвалить? — Ацуши выпалил вопрос, который стеснялся задать столько времени: — А что бывает больше моря? — Больше моря? — удивлённо переспросил Герман-сан, и Ацуши на долю мига почувствовал себя невероятно глупым, словно он сам должен был знать, что есть в этом мире что-то гораздо, гораздо больше любого моря. Но через ту же долю мига чужие глубокие глаза по-доброму засветились, и Герман-сан ответил: — Океан, конечно. Ты знаешь, на что он похож? — Нет… — стыдливо признался Ацуши, цепляясь пальцами за столешницу и, привстав на цыпочки, заглядывая на стол: Герман-сан успел уже покрошить весь его перец. — Я знал только о море… — Вот как. И на что, по-твоему, похоже море? На что похоже море?.. — Оно… оно как плед. Укрывает так много вокруг… Герман-сан добродушно улыбнулся — снова — и помешал овощи на сковороде: они так вкусно пахли, что Ацуши тяжело сглотнул, и желудок скрутило почти до тупой боли — есть хотелось ужасно, но, наверное, овощи ещё не были готовы, поэтому оставалось лишь терпеливо ждать, наблюдая с самого краю за поднимающимся над цветной овощной горкой паром. — Если море — это плед, — продолжил Герман-сан, — то океан — это лоскутное покрывало, которое может укрыть ещё больше, так много, что ты не найдёшь его концов, и состоит он из множества небольших кусочков, и каждый этот кусочек — особенный настолько, что обладает неповторимым характером, и, как отношения людей, они порой не могут сойтись, совершенно разные и непримиримые, не гармонирующие друг с другом, но порой они сливаются и становятся настолько неразделимы, что даже не знаешь, где заканчивается один лоскут океана и где начинается второй… — А потом плита запищала, выключаясь, и Герман-сан снял сковороду. — Готово. К столу, малыш. Ацуши засуетился, доставая из шкафа — уж это он хотя бы знал! — тарелки, чтобы Герман-сан разложил им еду, и ложки, быстро сполоснул руки — потому что Ода говорил, что перед едой их надо обязательно мыть, — и снова уселся на стул в ожидании вкусного ужина. Рис разделили на три части — потому что Ода должен прийти с работы очень, очень голодным и уставшим, но ему хотя бы ничего не придётся готовить, потому что Герман-сан… точнее, Герман-сан вместе с Ацуши приготовили пусть простой, но вкусный ужин. От этой тёплой мысли, что он наконец смог хоть кому-то чем-то помочь, Ацуши не мог не улыбаться.

***

Этот мальчик — просто удивительный: в тихом, робком, пугливом на первый взгляд ребёнке на самом-то деле скрывается пытливый ум и неутомимая тяга к знаниям, к самостоятельности, а как сияют его чудные, даром что не драгоценные камни, глаза, когда он, слегка приоткрыв рот, с упоением слушает истории о том, что мир, оказывается, куда больше, даже громаднее всего того, что мальчик успел увидеть, и Йокогама, казавшаяся ему необъятной и величественной, — всего лишь один город из миллионов подобных, и есть города ещё больше, и здания ещё выше, и какофония — ещё оглушительнее, чем здесь, и морей тоже такое великое множество, что не счесть, — но всего бы этого не было, не было бы столь искреннего удивления, и восторга, и восхищения — робких, конечно, застенчивых, но таких чистых, — если бы Герман сам не знал, каков мир вокруг. Он смотрел на мальчика — и сердце болезненно сжималось: жаль, как же жаль, что он не может так же беззаботно и весело проводить время с его прекрасными бесценными внучками, а ведь они ещё меньше этого мальчика, и какой в них запал, какая в них энергичность уже сейчас! — чудесные девочки, которые могли бы стать великими людьми в будущем, великими женщинами, женщинами, имена которых мог бы знать весь свет — и, о, Герман не сомневался, его дорогая Фанни обязательно воспитает из них прекраснейших леди, у ног которых окажутся лучшие из мужчин — вот только сам он, Герман, останется для них совершенно чужим человеком, погрязшим пусть в любимой, но всё же работе, помогающий своей семье материально, но обделяя их своей горячей дедовой любовью. И ведь что может быть дороже радости от улыбок любимых детей или от улыбок их детей, что может быть уютнее тепла их объятий, что может быть ценнее моментов, проведённых рядом с ними?.. Как же много он терял, упускал из виду… — Я дома, — донеслось из прихожей вместе с шуршанием пакета, и Герман тяжело вздохнул, прогоняя морок унылых дум: вот и пришла его пора прощаться с этим мальчиком — едва ли они встретятся ещё раз, если только Оде Сакуноске вновь не понадобится его помощь, но в скором времени Герман возвращался обратно в Питтсфилд… или, быть может, стоило бы в Нью-Йорк, повидать милую Фанни и внучек? — Вы уже уходите? — тихо спросил мальчик, вновь пряча глаза за светлыми ресницами, и Герман просто не мог сопротивляться соблазну потрепать его по голове. — Да, малыш. Мне было приятно поговорить с тобой. — Он не хотел давать ложных надежд — наверное, в первую очередь самому себе, но всё же отчего-то произнёс: — Надеюсь, когда-нибудь мы поговорим снова. Мальчик улыбнулся — с лёгким оттенком грусти, — и Герман, стараясь не оборачиваться, чтобы акулы сожаления не вгрызлись в его буйно колотящееся сердце, прошёл в прихожую, лёгким кивком головы то ли приветствуя Оду Сакуноске, то ли безмолвно говоря, что всё хорошо, — и вышел за дверь, неспешно следуя по коридору к лестнице в своих тяжких сожалеющих думах; за спиной же можно было услышать, как Ода Сакуноске попросил мальчика его подождать — и вышел следом, в несколько поспешных шагов догоняя Германа и пристраиваясь рядом. — Хороший у тебя сын, — тревожа пелену напряжённого молчания, тихо, но твёрдо произнёс Мелвилл, отчего-то не смея поднять усталого взгляда на Оду Сакуноске, возящегося рядом с пачкой сигарет: он достал её сразу же, стоило им оказаться на улице под козырьком парадного входа, — и, вытянув одну сигарету, протянул раскрытую пачку Герману. Тот не смог отказаться. — Не страшно оставлять его одного? Ода Сакуноске молчал с минуту, разглядывая тлеющий край сигареты, прежде чем ответить: — Страшно. Но другого выхода нет. Они снова помолчали. — На столе остался ужин. Поешь и отдохни. Я доберусь сам. Герман не стал прикуривать — убрал сигарету в карман жилета — и неспешно ступил в усталую безветренную, но холодную ночь, пряча ладони в карманы брюк; в спину ему донеслось: — Но есть приказ. В ответ, так и не обернувшись, Герман махнул рукой. — Брось. Йокогама не страшнее острова с каннибалами-аборигенами. А твоему начальству, если то понадобится, я объясню всё сам.