Решение жить

Море горело. Напитываясь теплом едва взошедшего солнца, наливаясь красками и отблесками сонливого безмятежного утра, оно вспыхивало перед взором и разливалось на многие мили вокруг, объятое рассветным огнём. Непривычно безмолвное и столь же непривычно спокойное, оно с мягкой любящей заботой укачивало на своей рябящей глади лайнеры, катера и дремлющих чаек, и теперь нельзя было сказать, что ещё в Нью-Бетфорде море щерилось и склабилось, царапая вспенивающимися и белеющими от злобы волнами старый мол, или что в Нантакете его леденеющее немое безразличие наводило глухую тоску — не прошло и двух дней, как команда погрузила саквояж и готовилась к отбытию: не было мочи оставаться на старом острове хоть на день дольше; и путь, лежащий через Тихий океан к берегам Японии, конечно же не был тихим. Те, кто не знаком с морем или океаном, и те, кто по незнанию утверждают, что море везде одинаково, — сильно ошибаются, ведь каждое море, каждая миля океана как человек — имеет свои особенности, неповторимые черты характера: когда послушное и покорное, молчаливо лежащее на пути, и его преодолеваешь с меланхоличной монотонностью, но когда ретивое, злое, вздувающееся с кипучей яростью, готовое поглотить в своих необъятных бездонных пучинах, а проявишь к нему неуважение — оно и выйдет боком. Море не прощает самонадеянность и грубость. Оно требует понимания и любви к каждой своей черте, ко всей своей плоти — всепоглощающей, безмерной и порою даже безумной, забирающей у человека всё. Но взамен море дарит рискнувшему безумцу свободу, которую все так алчно ищут. Стоя на юте и дымя курительной трубкой, Герман Мелвилл думал, вглядываясь в вырастающие на горизонте высотки, стремящиеся своими макушками к небу: сердце Йокогамы раскрывалось во всей своей красе. Но даже так — нельзя было обманываться видом вечно суетливого, погрязшего в неутомимой будничной канители города, ибо Герман знал и иную Йокогаму: безжалостно кровавую, таящую в себе множество опасных секретов, и узнавший их не всегда мог сохранить собственную голову на плечах; но вместе с тем город был способен возвеличить тех, кто ему полюбится, преподнести в руки власть — однако взамен, как и море, город потребует в безвозмездное пользование человеческую душу. Быть может, этим Герману здесь и полюбилось. Йокогама не просто портовый город, он — сердце, он — душа, он — образ непостижимого фантома жизни; и здесь — вся разгадка. У Германа, как у бывалого моряка, был дар моря — интуиция, ещё ни разу не подводившая его, которая спасала и оберегала от мнимых и реальных опасностей, и порой, когда ситуация становилась патовой, именно она могла подсказать верное решение, помочь найти выход из положения. Но порой она же говорила, нашёптывала сердцу и разуму, что впереди может ждать нечто занимательное — быть может приключение, незначительная, но будоражащая сознание авантюра или же нечто, что пробудит в нём животрепещущий интерес. И теперь, подходя к портовому городу, Мелвилл ощущал всё возрастающее любопытство. Быть может, пребывание в Йокогаме сулило ему нечто большее и гораздо значащее, чем очередную биржевую сделку.

***

Убедившись, что мальчишка на ближайшее время будет погружен в просмотр очередного шедевра японской анимации, Ода со спокойной душой отправился на кухню, чтобы приготовить обед. В последнее время Ацуши начал высказывать свои желания по поводу новых блюд. Делал он это, правда, робко, испуганно-стеснённо, то ли боясь быть наказанным, то ли не веря, что к его словам и просьбам прислушиваются. В любом случае, Ода старался давать мальчику то, что он просил. Даже если это были всего лишь маленькие прихоти вроде дайфуку к чаю или бутадзиру на ужин. Быть может, Ацуши привлекали яркие аппетитные картинки в поваренной книге — порой выбирал мальчонка наугад, но Сакуноске мысленно поблагодарил всех известных ему богов: по крайней мере, его скудных кулинарных навыков хватало, чтобы исполнять запросы мальчишки без локальных происшествий. Да и блюда оказались не настолько уж сложными в приготовлении. Сегодня Ацуши вновь попросил чазуке. Не то чтобы Ода был удивлён, но почему блюдо так понравилось мальчишке, понять не мог: это был лишь отварной рис с рублеными водорослями, кусочками мяса и морской капустой, залитый зелёным чаем и даби. В общем, ничего необычного или сверхъестественного. Но Ацуши тогда умудрился умять три плошки — куда больше, чем обычно. Именно поэтому Ода без лишних слов и возражений снова решился готовить чазуке: если мальчику так понравилось, то почему нет? Наконец у Ацуши начали вырабатываться вкусы — пусть даже к определённой еде, но ведь что-то. Сакуноске не смог сдержать мимолётной улыбки. Не прошло даже двух месяцев, но прогресс был налицо. Маленького Ацуши начинал интересовать внешний мир: движущиеся картинки с телеэкрана подогревали его неусидчивую (нельзя сказать дикую) натуру, и Сакуноске теперь помимо прочего обзавёлся парочкой атласов, чтобы рассказывать мальчику о мире за стенами маленькой и безопасной квартирки. Несколько раз возникала мысль о том, что пора бы — пусть ненадолго — вывести зверёныша на улицу, но Ода тут же себя одёргивал: рано. Когда мальчишке снились кошмары, он, захлёбываясь рыданиями и собственными слезами, просил посидеть рядом с ним. Иногда Сакуноске в такие ночи включал ночник, садился в изножье его кровати — и читал сказки: книгу Ода прикупил совершенно случайно, по настоянию всё той же расторопной консультантки в комбини неподалёку. В такие ночи Ацуши засыпал быстро — и, думалось Оде, кошмары его больше не мучили. По крайней мере, до утра мальчик больше не просыпался. И если мальчишку так терзали внутренние демоны — его страхи и воспоминания, — то что может статься, если его познакомить с внешним миром? Ода ненароком поднял голову и посмотрел в окно. Нет, конечно, мир как мир, обычные люди, повседневные тривиальные события, но будь они в том же Токио — было бы безопаснее. Йокогама, она другая. Портовый город, центр связи, опорная точка Портовой мафии. Сколько здесь было туристов и иностранцев — даже по долгу службы Оде часто приходилось с ними пересекаться. Некоторые из них оставляли весьма неоднозначные впечатления. Но навечно мальчишку тоже не запрёшь в четырёх стенах. Как настанет время, ему нужно будет социализироваться, принимать собственные, самостоятельные решения, выходить, например, за покупками. Ходить в школу… Сакуноске замер, не домешав вскипающий рис. Нет. Нет, в школу мальчик однозначно ходить не будет. По крайней мере, не сейчас. Если Дазай сказал, что босс мобилизует ударные силы в Йокогаму, это означало, что в скором времени грядёт война, и когда наступит это скорое время — никто не знал, однако же не введи Портовая мафия военное положение, Сакуноске всё равно не решился бы отдать мальчишку в школу: если он какое-то время вёл себя как дикий зверёныш, не означало ли это, что с чтением и письмом у него серьёзные проблемы? Задумавшись, Ода не заметил, как вскипевшая вода брызнула — и капля попала на пальцы, обжигая кожу. Мысленно укорив себя за невнимательность, Сакуноске выключил газ и, закрепив сито над раковиной, слил рис. Ко дну всё же успел немного пристать. Ода уныло поскрёб пришкваренный рис деревянной ложкой: так задумался, что опять допустил такую глупую ошибку. Но не успел он отставить кастрюлю, как из комнаты послышался тяжёлый хлопок. Ода вздрогнул: мальчишка! — и бросился в комнату. Упал? Ударился обо что-то? Поранился или поцарапался? — Я… Одасаку застыл в проёме, всё ещё взбудораженный собственными мыслями — и облегчённо выдохнул, стоило увидеть Ацуши с прижатой к груди книгой и покосившуюся полку над его головой. Ну что за ребёнок! — П-простите… — Голос мальчонки дрогнул, и Ода, чтобы не напугать Ацуши ещё сильнее, медленно, неспеша приблизился и опустился перед ним на колени. В глазах мальчишки уже собиралась влага, и он шумно шмыгнул носом, ещё сильнее прижимая книгу к себе. — Я просто… я… — Ты в порядке? — только спросил Сакуноске, и Ацуши шмыгнул ещё громче: губы его задрожали, и крупные слезинки скользнули одновременно по побледневшим щекам. — П-простите, Ода-а-а… Сакуноске едва слышно выдохнул и накрыл щёку Ацуши ладонью, вытирая с них влагу. Мальчишка плакал чуть ли не навзрыд, глотая собственные слёзы и захлёбываясь плачем: из его горла вырывались то ли покашливания, то ли надрывные хрипы — и Ода невольно замер, не зная как поступить. Обнять мальчонку? Но это может спугнуть его сильнее. Оставить так или снова уйти на кухню? Но мальчишку нельзя было оставлять одного в таком состоянии. Позвать обедать? Тем более глупо: едва ли его сейчас волновала еда. — Ацуши… — мягко позвал Ода, и мальчишка, всхлипнув и гулко сглотнув, обратил на него свой слезящийся взгляд. — Ты поранился? Ударился? Упал? — Сакуноске старался говорить вкрадчиво, без резких тонов и повышений голоса, чтобы мальчонка даже не думал о том, что его хотят отругать — и, кажется, это возымело некоторый эффект: мальчишка перестал умываться крокодильими слезами и тоненько, всё ещё срывающимся голосом, протянул: — Н-н-нет. — Ты хотел взять с полки книгу? Ацуши забавно мотнул головой и хлюпнул носом: кажется, истерика начала его понемногу отпускать. — Ацуши, я спрашиваю, потому что волнуюсь, — пояснил Ода и бросил мимолётный взгляд на грозящую совсем оторваться полку. Как только мальчонка сумел до неё дотянуться? И самое главное — что он сделал, что она так повисла? — П-просто… мультик… — Голос Ацуши до сих пор дрожал, пропитанный недавней истерикой, но говорил мальчишка уже твёрже. — Мультик закончился раньше… а вы… на кухне… — Не хотел мне мешать, поэтому искал, чем занять себя? Мальчишка, кажется, более-менее совладав с собой и успокоившись, чуть помешкав, кивнул. С поникшими плечами и покрасневшим, распухшим от рыданий лицом он был похож на провинившегося щенка — и даже глаза, до сих пор влажные и сияющие от слёз, сжали сердце Оды бессильной горечью. Вздохнув, Сакуноске погладил Ацуши по голове — в ненавязчивом успокаивающем жесте он старался передать свою тревогу за мальчика и дать понять, что не сердится, что всё хорошо; другой же рукой осторожно забрал книгу из дрожащих ручонок. Ацуши так и не отнял сжатых ладошек от груди. — Давай ты сначала пообедаешь, потом я тебе почитаю, — предложил Ода, поднимаясь с колен и откладывая злосчастную книгу на журнальный столик напротив телевизора. Мальчонка, утерев раскрасневшееся лицо предплечьями, кивнул — и на его подрагивающих губах мелькнула неуверенная, сконфуженная улыбка. Впервые за долгие полтора месяца Сакуноске почувствовал в груди трепетное тепло. Вероятно, это было лучшим показателем, что он всё делает правильно.

***

Стеллажи с книгами по отечественной истории, целый зал классической и неоклассической японской литературы, здесь же начинался лабиринт литературы зарубежной — и тянулся на пару этажей вверх, окончательно пожирая во временной петле любого сюда забредшего. Одасаку и потерялся бы вовсе, если бы не расторопный консультант: его сначала и заметно не было, и лишь когда Сакуноске в очередной раз прошёл мимо уже знакомого стеллажа с книгами по судостроению и мореходству, юноша появился словно из неоткуда и спросил, не нужна ли помощь. Вероятно, парень порывался поинтересоваться, не заблудился ли Ода, но явно посчитал этот вопрос невежливым и спросил то, что спросил. Помощь была нужна — и, по разумению самого Сакуноске, непосильная: подобрать азбуку с яркими, запоминающимися картинками, по которой можно было бы проще учить ребёнка, пропись и учебник с начальными кандзи. Как оказалось позднее, учебники для школьников находились этажом выше, в конце зала, и если бы Одасаку так и не наткнулся на консультанта, провёл половину оставшегося дня только в поисках нужных стеллажей. Там нашлись и азбуки вместе с прописью — два в одном, и к каждой кане прилагалось слово, в чтении которого эта кана может использоваться; и учебники с кандзи — общеобразовательными и общеприменительными, — в которые тоже были вложены прописи. В общем, полный набор — хоть прямо сейчас бери и учи ребёнка. Однако надо было бы купить ещё цветных карандашей и пару тетрадей. Не то чтобы Одасаку собирался заняться обучением Ацуши сегодня или завтра, но перспективы всё равно были — к тому же после обеда выдалось свободное время, потому что с работы задания так и не переслали, а мальчишка уснул — и, думалось Сакуноске, в ближайшие пару часов он явно ничего не натворит: до сих пор, глупыш, чувствовал стыд за тот случай с книгой. Впрочем, надолго отлучаться из дома Ода всё равно не решался и задумал сходить в магазин хотя бы за час, потому что был уверен: в книжном он сделает всё быстро, это же не комбини и тем более не супермаркет. Думать о том, что он фатально ошибся, Оде не хотелось. В канцелярском отделе дело пошло быстрее, хотя и там Сакуноске невольно растерялся: кроме всевозможных карандашей, ручек, лайнеров, фломастеров и непомерного множества бумажной номенклатуры на прилавках стояли-лежали-висели наклейки, пёстрые клейкие ленты, ластики самых невероятных расцветок и форм, другие канцелярские мелочи, но помимо этого — ещё много других вещей, в том числе печати, кружки и даже, господи, расписные подносы! Выбирай не хочу. Однако Одасаку всё же ограничился набором цветных карандашей и тетрадью с Чихиро на обложке. Остальное он купит в другой раз, возможно — и так полтора часа потратил в книжном, надо было ещё и домой вернуться, пока мальчонка не проснулся или есть не захотел. Из магазина Сакуноске выходил несколько уставшим, но в приподнятом настроении, однако не успел он переступить порог магазина, откуда-то со стороны, не так далеко послышался знакомый голос: — О-да-са-ку-у-у-у! — Дазай. Кого-кого, но Дазая Ода явно не ожидал увидеть: по окончании командировки и возвращении в Йокогаму босс завалил его работой не только в офисе, но и на передовой: для таких людей, как Дазай, это означало участие в крупномасштабных стычках, однако те, кто был знаком с ним, поговаривали, что сама Идзанами обходит Дазая стороной, и даже несмотря на полностью опутанное бинтами тело, во время боевых операций он обыкновенно не получал ни царапины. Все травмы, полученные им, по большей части случались уже после стычек. Обычно по глупости самого же Дазая. Что из этого правда, а что — лишь порождение слухов, Ода с полной уверенностью судить не брался. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — произносит наконец Сакуноске и окидывает Дазая взглядом: ни крови, ни грязи, даже плащ едва ли мятый, словно только что купленный или недавно отстиранный. Не похоже, чтобы Дазай возвращался с задания. Либо оно было настолько незначительным, либо настолько лёгким, что он даже не запыхался. — А, Мори-сан послал в Идзуми. — Дазай махнул рукой и скорчил унылую гримасу. — Я думал, будет интересное дело, но как будто на прогулку съездил — ничего интересного. — Он поправил вот-вот норовящий сползти с плеча плащ и вскинул голову, явно рассматривая вывеску над макушкой Оды. — А ты? — Книги покупал. — О… Врать было бессмысленно не только потому, что Дазай с исключительной точностью распознавал малейшую ложь, но и потому что выгоды от этого Оде не было совершенно никакой: пусть Дазай и был человеком весьма незаурядного ума, даже если он догадается, что Сакуноске приютил у себя ребёнка, разве с этого что-нибудь изменится? Но вместе с этим напрямую об Ацуши говорить не хотелось. Правда, отчего возникло это нежелание, Ода не знал. Зато знал, что, вероятно, из-за непредусмотренной встречи с Дазаем задержится ещё как минимум на полчаса. Оставалось надеяться, что с мальчишкой за это время ничего не случится.

***

Сакуноске замер от неожиданности с занесённым в руке молотком. Только что… он ведь не ослышался? Нет, конечно же Ода подозревал, что рано или поздно мальчишка скажет что-то подобное, что огорошит своим желанием, когда Сакуноске меньше всего будет ожидать, но даже так — не слишком ли рано? Спроси Ацуши о таком через несколько дней, через неделю или месяц — Ода бы успел подготовиться… возможно, но так. Помешкав, Сакуноске всё же положил молоток на починенную наконец полку и опустился перед Ацуши на корточки. Мальчонка неловко переминался с ноги на ногу, но взгляд не опускал. — Ты уверен? — справившись с невольным волнением, спросил Ода. Он старался говорить уверенно в первую очередь для себя: нельзя, чтобы Ацуши усомнился в нём, и хотя Одасаку даже не думал идти на попятную, про себя всё равно повторил несколько раз, что хватит уже держать ребенка взаперти. Это советовали и буклеты по детской психологии, которые не так давно примостились на его полке с книгами. На той самой, которую Ода смог починить только на следующий день после происшествия… Мысль о том, как мальчонка всё же дотянулся до полки, до сих пор порой терзала Сакуноске, хотя он и старался не возвращаться к ней так часто. Теперь стоило подумать о другом. Ацуши высказал желание выйти на улицу. После того, как мальчонка наконец перестал вести как одичалый зверь, он превратился в зажатого, робкого ребенка, который постесняется — или побоится — лишний раз попросить сделать погромче. На обычные просьбы тот реагировал не то чтобы остро, по крайней мере уже не забивался в угол дивана и не старался сжаться так, чтобы его нельзя было заметить, но часто вздрагивал и смотрел затравленно, словно ему отвесили пощёчину или собирались наказать. Сакуноске до сих пор не любит вспоминать случай с разбитой кружкой — это случилось, когда Ацуши только-только начал говорить снова. Оде тогда совершенно не понравилось чувство страха и отчаяния, отразившееся в глазах мальчика. Как его начала бить мелкая дрожь. Как малец тихим, едва различимым шепотом начал вымаливать прощение — даже чуть не бросился на колени, но Ода успел его удержать за ворот. Сакуноске целый вечер убил лишь на то, чтобы хоть как-то успокоить Ацуши. Именно тогда Ода задумался, что же он делает неправильно. А потом в его доме появились буклеты. Не сказать, что с мальчишкой управляться стало легче, но по крайней мере задало курс перевоспитания Ацуши — и Ода уже почти не боялся сделать что-то не так. Мальчонка шумно шмыгнул носом, выводя Сакуноске из мыслей. — Д-Да, — несмело, комкая край водолазки, произнес наконец Ацуши. — Я смогу, ч-честно. Идея выйти на улицу появилась тогда, когда отросшие волосы мальца стали лезть в глаза. Купленные всё в том же комбини с помощью всё той же девушки-консультантки заколки для волос выручали, но ходить с длинными волосами мальчику не пристало, поэтому Ода начал задумываться, что стоило бы вывести Ацуши хотя бы для посещения парикмахерской, но тут возникала другая проблема: а дастся ли мальчонка в руки чужому человеку? И не испугается ли, просто выйдя на улицу? Был другой выход: Ода мог бы и сам подстричь Ацуши, ножницами он орудовал всё же лучше, чем половником, но сомнения всё равно одолевали. Однако сама просьба мальчишки играла на руку. Прошло достаточно времени, как он безвылазно просидел в квартире, света белого не видя, так что его интерес к внешнему миру был вполне логичен. Однако выйти к людям неподготовленным… Чем это может обернуться? Впрочем, отступать уже некуда. — Учти: стоит нам выйти — вернёмся только после всех сделанных дел. По первой прихоти назад я не пойду. Ты меня понял? Конечно же Ода знал, что с получившими психическую травму ребёнком так разговаривать не стоит — неправильные слова могли свести весь отработанный результат на нет. Но несмотря на все умные фразы из книжек по детской психологии и бесчисленные советы могучего интернета, Ода делал так, как учила его жизнь. Есть проблема или страх? Не беда. Повернись к ней лицом и смотри до тех пор, пока проблема перестанет быть таковой. Назвался мужчиной? Так переноси свои трудности стойко, с высоко поднятой головой. — Хорошо, — ответил Ацуши, глядя Оде прямо в глаза. Было видно, что тот боялся. Трясущиеся ручки еще сжимали край водолазки, но, вероятно, мальчик видел, насколько серьёзен стоящим перед ним мужчина. Что сказанные им слова — твёрже камня, но если он, Ацуши, забоится, Ода всё равно будет рядом и поможет справиться с любой бедой. Ему можно верить. — Тогда пошли собираться, — улыбнувшись уголками губ, произнёс Ода и поднялся с колен, осторожно беря Ацуши за руку. Тот робко сжал пальцы на его ладони. Так было совсем не страшно.

***

Первый вздох обжигает грудь колкой царапающей болью. Он пронзает всё тело, наполняя каждую клеточку организма ядом, и Ацуши старательно прислушивается к этим ощущениям, потому что они странные, они новы для него, но что более важно — они заставляют его чувствовать. Первый вздох прекрасен. Ибо он пробуждает к жизни. Первый луч солнца ослепляет. Он оставляет на сетчатке свой след, и из глаз безостановочно начинают течь слезы. Человек поначалу даже не может понять, то ли ему так больно, то ли окружающий мир настолько красив, что хочется плакать. У Ацуши не было таких высокопарных сравнений. Он не рос в благоустроенной семье, и ему не читали умных и поучительных книг перед сном; он не знал, красив ли мир вообще и как понять, что такое красота. Ацуши не знал, ощерится ли мир ему в лицо и проглотит, даже не успев толком распробовать, или улыбнётся в ответ, распахивая навстречу свои невидимые, но тёплые руки. Но, быть может, ему и не нужно этого знать. У Ацуши всё было по-простому. «Ах, так вот как выглядит свобода». Ацуши застыл, щурясь от солнца и полной грудью вдыхая тяжёлый, прогретый осенним солнцем воздух. Ноги мальчонки словно приросли к бетонной поверхности, не в силах ступить дальше. Странно. Не так давно он, в обносках, голодный, носился по закоулкам этого города, стараясь найти хоть какое-то место для ночлега, питался объедками, в тщетных попытках сохранить ночами тепло кутался в захудалую ветошь. Тогда не было так светло и тепло. Тогда город был просто городом. Сейчас же он стал Городом. Местом, где бурлила беспечная, норовистая и понятная только местным жизнь. Воздух, пропитанный морской солью, щекотал нос — Ацуши едва сдержался от желания чихнуть. В соседнем доме в квартире на первом этаже закипал чайник. Где-то недалеко, словно бы даже позади самого Ацуши, слышались радостные детские возгласы. Тихо, едва-едва шурша опускались на землю листья. Не только мальчик, но тигр внутри него обратился в ощущения. Ацуши что есть мочи зажмурился. Всё становилось на свои места слишком быстро, сразу — он не успевал за ним. Мир оживал стремительно, совершенно эгоистично не спросив, когда можно начинать. Краски и чувства наполнили его с первой секунды, не дав хотя бы возможности подготовиться к неизбежному. Не дав времени совладать с собой. Не позволив поприветствовать. Но даже так — теперь Ацуши не думал отступать, потому что рядом был Ода, а если рядом есть Ода, то ему ни за что не будет страшно. Каким бы ни был мир, каким бы ни был город, Ацуши знал, что не пропадёт. И даже если ему не готовы ответить, он всё равно должен сказать: «Привет-привет, мир».