Быть кем-то

*** Это случается внезапно. Бен приходит с работы на часы раньше положенного, и Питер радуется, самозабвенно и по-детски, как умеют только семилетки. Значит, дядя не устал, они смогут провести целый вечер вместе; обязательно дособерут железную дорогу — подарок на последнее рождество. А потом замечает неправильное в позе вышедшей навстречу тети и пусть еще не осознает до конца, но уже чувствует — что-то произошло. Потом, через года, уже в сознательном возрасте, Питер вспомнит, что плечи у дяди были ссутулены и перед дверью он возился необычно долго, словно пытался отстрочить неизбежное. Детали, которые в детстве он не смог сложить в цельную картинку. Потеря работы — крах для них; падение, от которого так просто не оправиться. Нет денег платить за дом, школьные факультативы, по счетам. Попросту жить. Питер остается один все чаще; в доме больше не пахнет сладостями и пирогами. Мэй с Беном допоздна засиживаются на кухне — спорят вполголоса, исчерчивают салфетки и все чаще случайно бьют посуду. Питер еще не понимает происходящего, хоть и смышлен для своих лет. Но чувствует — и боится. Темных кругов под глазами Мэй и нервозно подрагивающих пальцев Бена, таблички «дом продается» в кладовой и фразы «понимаешь, милый, нам нужно немного подэкономить сейчас». Мэй пытается подготовить его со всей присущей ей ласковостью: — Я знаю, что ты любишь этот дом, — она мягко отводит челку с его лба. Приподнимает уголки губ, только устало, как будто вымученно. — Но, скорее всего, нам придется переехать. Питер хмурится, слишком серьезно для семилетки. Мэй бережно разглаживает большими пальцами морщинки на его лбу. — Это потому, что у Бена больше нет работы? — спрашивает он требовательно. — Да, солнышко. — А почему он не найдет новую? — Питер упрямо мотает головой, возвращая челку на место. Улыбка Мэй становится чуть живее. — Пока не получается ни у него, ни у меня, — она плотнее сжимает губы, скрывая растроенность, и Питер чутко гладит ее по запястью. Табличка «продается» совсем незаметно мигрирует на лужайку перед домом. Теперь Питер ест в гостиной, перед телевизором, как хотел всегда, только отчего-то это совсем не радует; кухонный стол завален газетами, исчерченными цветными маркерами. Бен и Мэй ходят по собеседованиям и задерживаются допоздна. Питер скучает. На курсы авиамоделирования он теперь не ходит. И на репетиции оркестра — тоже. В доме начинают появляться чужие люди. Они ходят следом за Мэй — реже Беном — вертят головой, все трогают, даже в комнату Питера вламываются. Ему не нравится никто из них, и он специально раскладывает детали конструктора по их маршруту. Мэй ругается, но Питер знает, что это не по-настоящему, на самом деле она любит их дом и совсем не хочет из него уезжать. А потом приходит этот человек. Он совсем не похож на других, только что и глазеющих по сторонам. Больше на хищную птицу — собранными движениями, цепким взглядом. Питер не трус, но к нему подойти робеет, смотрит из-за угла, пока Мэй не вытаскивает его знакомиться. — А это Питер, — говорит она, удерживая ладони на его плечах. — Сын? — спрашивает тот, наклонив голову вперед. — Племянник, — поправляет Бен неловко. Его брови чуть приподнимаются. Не ожидал, это видно. Он опускается на корточки, совсем неожиданно — раньше Питер только в фильмах такое видел. — Эдриан, — он протягивает ладонь, совершенно серьезно, не насмехаясь. И Питер протягивает свою в ответ. Рука у — нет, не чужака, не выходит так его называть — уверенная и жесткая, совсем не такая, как у Бена. — Очень приятно, — говорит, как учили, пусть и запинаясь неловко в конце. Уголки губ Эдриана приподнимаются — едва, но Питер замечает — значит, он все сделал правильно. Тот поднимается плавно, пружинисто, и говорит, обращаясь сразу ко всем: — Я помогу. Не просто слова — обещание. Уверенное. Веское. Совсем не голословное. И в глазах Питера Эдриан в одно мгновение становится героем — даже большим, чем Железный человек и все те, кого показывают по телевизору. *** Смерть Бена бьет по ним всем. Ощущение беспомощности и вины давят сильнее могильной ответственности, и в Питере словно что-то ломается. Он механически успокаивает Мэй, ест, спит, принимает соболезнования и снова успокаивает Мэй — из почти ровесницы она в одно мгновение делается женщиной среднего возраста. Не может осознать. Он не плачет — все не хватает времени. Нужно заботиться о Мэй и доме, теперь это его ответственность. К организации похорон Эдриан его не подпускает, полностью берет на себя, и Питеру, кажется, дышится чуть легче. Он действительно благодарен — за то, что не нужно опять смотреть на тело, переживать страшное мгновение снова и снова. Эдриан крепко берет его за плечо и качает головой — «тебе не следует видеть его таким. Мэй — особенно». Что не приходится сидеть в кабинетах похоронных бюро, крепко сжимая ее руку, и не иметь сил отказаться от навязываемых цветов, лент, бархатной обивки для гроба — всего того, что им совсем не по средствам. Вечером Эдриан только на всякий случай упомянет, где лежат заключенные договора. Что — это кажется Питеру почти малодушным — когда он протягивает деньги и говорит, неловко, запинаясь: — Это все, что у нас пока есть. Мы обязательно вернем остальное, только позже, когда найдем работу. Эдриан протягивает ладонь, и пальцы у Питера подрагивают — он никогда раньше не держал в руках столько денег. Только тот их не берет. Смыкает свою руку поверх, крепко, уверенно, дрожь сразу же унимается. И тянет ближе к себе, вынуждая сделать еще несколько шагов навстречу. — Убери. Питер опускает голову; на щеках горячо, как будто он сделал что-то стыдное. И беспомощность, невыносимая, обгладывающая заживо, накатывает с новой силой. Эдриан аккуратно приподнимает за подбородок, вынуждая смотреть на себя. — Питер, — он говорит негромко, как человек, который точно знает, что его слушают. — Ты мне как сын. У Питера в горле ком, соленый и липкий. Нет сил смотреть в глаза, утомленные, с обострившимися линиями вокруг. Поэтому он пялится за левое плечо — на громкие часы, потертый узор на обоях, трещины в штукатурке — куда угодно, только не в глаза. — Я не возьму, — продолжает Эдриан твердо. На одном из обучающих видео Капитан Америка учил задерживать дыхание и считать до четырех, чтобы сохранить спокойствие. Питер пробует. — И не хочу, чтобы Мэй пришлось устраиваться на первую попавшуюся работу, которую предложат, только чтобы погасить долг. Чтобы ты забросил школу. Слышишь? Вторая ладонь тоже укладывается на плечо. Чуть встряхивает, словно пытаясь вытащить из плотного кокона горя. И Питер, наконец, переводит взгляд на лицо — не обращал внимания раньше, что глаза светлые, почти выцветшие. Кивает. На большее сейчас его не хватит никак. Эдриан тянет еще ближе, и Питер покорно утыкается лбом в плечо, теплое, пахнущее металлической пылью и чем-то грозовым, что бывает только на большой высоте — самим Эдрианом. Он думает, что даже несмотря на все невероятные способности, остается во много раз слабее этого человека. И, наверное, впервые принимает это без смятения. *** Мэй держится и на похоронах, и на прощании. Срывается потом, когда они с Питером остаются наедине. Как будто внутренний стержень, который все это время не позволял сжаться в комок и завыть «почему?», проседает и кренится. Она покачивается, словно в один момент ноги перестают держать, цепляется за косяк, неприятно и наверняка больно проходясь по нему ногтями. Питер запоздало поддерживает ее под локоть, но Мэй только качает головой. — Не надо, — она не оборачивается. Голос сбитый, неровный; Мэй старается контролировать дыхание. Пытается не заплакать. — Мне нужно побыть одной. Питер не отводит руки; хочет сказать: я здесь, рядом, не следует переживать все это в одиночку. Но не успевает. — Питер! Они с Мэй вздрагивают одновременно; она спешно вытирает уголки глаз; Питер успевает заметить черные разводы на ее пальцах. Он оборачивается запоздало, только чтобы сказать, что не к месту, не вовремя. Но Эдриан — словно знает что-то, чего Питер пока не понимает — его опережает. — Вот ты где, — ладонь привычно ложится на плечо, на самом стыке кожи и ткани. Пальцы перебирают успокаивающе. — Мне как раз нужна твоя помощь. Мэй? — Да, да, конечно, — она кивает, улыбаясь сквозь силу, так фальшиво, что внутри начинает болеть. — Я не против. Ладонь на шее — ворот чуть сползает, огрубелые подушечки касаются жестко и царапающе — твердо ведет в сторону. Питер растерянно переводит взгляд. — Но… — Пойдем, Питер. Тон уверенный, почти что властный; Мэй прячет глаза, обнимая себя руками. Питер сдается. Питер добровольно вручает себя в не-чужие руки. Он задает вертящийся на языке вопрос только тогда, когда Мэй скрывается за дверью, а они начинают подниматься по лестнице. — На самом деле моя помощь совсем не нужна, ведь так? — Так, — Эдриан даже не пытается отрицать. Питер не отстает от него. — Тогда зачем? Тот выдыхает глухо, и на мгновение становится ощутимо, насколько он старше Питера. — Мэй ведь сама тебе сказала, — он хмурится непонимающе, и Эдриан продолжает, — ей нужно побыть одной. Питер упрямо сжимает губы. Рука на шее чуть подталкивает вперед, совсем не грубо, и он по инерции заходит в комнату — свою. Эдриан закрывает дверь за его спиной. — Я не понимаю, — говорит он, и треклятая беспомощность просачивается в голос. — Зачем переживать все это в одиночку. Я ведь… Эдриан качает головой, прислоняясь поясницей к комоду. Мельком кивает ему на кровать, и Питер опускается не глядя. Ждет ответа. — Не все такие, как ты, — замечает тот, ослабляя галстук. Питер вторит его жесту. — Некоторым проще стараться примириться с произошедшим наедине с собой. Он пробегает пальцами по лацканам пиджака, не глядя достает фляжку. — К тому же, — Эдриан откручивает крышку, глубокую, тяжелую наверняка, — я думаю, что ей трудно плакать перед тобой. Подожди, не спорь, — он аккуратно льет в импровизированный стакан; Питер неловко ведет плечами от тяжелого терпкого запаха. Эдриан прикладывается к крышке, глотает залпом. Питер невзначай замечает у него на шее неровную сероватую щетину — видимо, совсем замотался, раз не успел даже побриться. — Она заботится о тебе, — продолжает тот глуше. — Иногда слишком сильно, да, — Питер фыркает красноречиво, и Эдриан едва заметно приподнимает уголки губ. — Но кроме тебя у нее больше никого не осталось. И именно забота о тебе держит ее сейчас. Питер откидывается назад, прислоняясь спиной к стене. Дышит, все также считая вдохи и выдохи, паузы между ними. Не знает, как сказать, спросить эгоистично: а как же я. Мне трудно одному, я не смогу, не выдержу, сорвусь. Как же я? Эдриан снова наполняет импровизированный стаканчик; Питер молчит, даже не пытаясь вставить ироничного комментария о вреде алкоголя. Но тот не пьет — протягивает ему. — Мне еще нет двадцати одного, — качает он головой, переплетая между собой пальцы. — Я еще не настолько стар, чтобы об этом забыть, — хмыкает Эдриан. Рука у него уверенная и спокойная, жидкость совсем не плещется о края. Питер заворожен его непоколебимостью. — Сегодня непростой день. Он смотрит, как иногда смотрел Бен, как, представляется, должен смотреть отец. Добавляет непривычно мягко: — Сегодня можно. Питер упрямо мотает головой. Боится: он вымотан эмоционально и физически, сейчас наверняка либо раскиснет окончательно, либо попросту вырубится. Совсем не так он хотел бы выглядеть перед Эдрианом. — Питер, — от тона мурашки по спине. — Ты представляешь себя со стороны? Нужно расслабиться, хоть немного, иначе потом будет только хуже. Эдриан ждет. Эдриан знает лучше. Эдриан берет на себя всю ответственность. И Питер нерешительно протягивает руку. Они соприкасаются пальцами, как и десятки, сотни раз до этого, но Питер вздрагивает, и на кожу плещет прохладным. Эдриан не спешит убирать ладони. Дожидается, пока он скованно поднимет взгляд, посмотрит в глаза. Кивает — все будет хорошо, отпусти себя, доверься мне; тот самый стержень, который сейчас необходим. И только после этого убирает руку. — Залпом, — подсказывает, когда Питер осторожно принюхивается, пробует кончиком языка и морщится. Горько. И неловко, металл стакана уже местами нагрет губами и пальцами. Вниз, к желудку, прокатывается горячая волна. Питер глухо выдыхает, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. — Гадость, — глухо признается он. Эдриан хмыкает, наклоняясь к нему, уютно ерошит волосы на затылке. Питер слепо тычется ему в ладонь. — Ты еще совсем ребенок. Через полчаса уже ощутимо кружит голову и греет теплом Эдриана, соприкасающегося с ним бедром и плечом. — Я не знаю, чем ей помочь, — сбиваясь, признается Питер; уголки глаз пощипывает предательски, и он трет лицо до красноты, все еще пытаясь это скрыть. Эдриан снова наливает ему немного. И укладывает ладонь на шею, и перебирает пальцами, так привычно и умиротворяюще — наверняка знает, что его это успокаивает. — Я подвел их, — упрямо пытается доказать Питер. — Бена и Мэй, — запинается, еще какой-то частью себя помня, что нельзя выдавать сил. Эдриан выслушивает его, внимательно и молчаливо, как сейчас и нужно. — Я ведь должен быть сильным. — спорит Питер, слабо упираясь ладонями в грудь, когда он притягивает его к себе за плечи. — Ради Мэй. — Не сейчас, — Эдриан качает головой. Питер не видит, но чувствует, щекой и виском. Он закусывает щеку. Хочется оплакать Бена, ослабить ту струну, что удерживала его все это время. Но не перед Эдрианом. Даже несмотря на все то, что он успел наговорить, за что наверняка назавтра будет стыдно, слезы — это совсем другое. Только не перед человеком, чье мнение столько для него значит. Эдриан, кажется, понимает слишком много. Осторожно ведет к шее, давит на затылок, мягко и вместе с этим уверенно, вынуждая упереться лбом в плечо. Говорит негромко куда-то в висок: — Это не стыдно. Питер смазано выдыхает ему в плечо. Держится уже даже не на стержне — на нитке, тонкой до невозможности. И та рвется, когда Эдриан так естественно ведет по пояснице и наверх, между лопаток, задерживает ладонь. Прижимает к себе близко, не вырваться, Питер не хочет. Прячет лицо в сгибе шеи; дышит — рвано, заходясь, больше не сдерживая боль внутри. Эдриан продолжает гладить по спине, греет дыханием висок. Не пытается успокаивать словами, все они сейчас будут неуместными и неловкими — молчит, словно разделяет с Питером горе. То, что сейчас так нужно. Уже утром, очнувшись от ровной, удивительно спокойной дремы, Питер обнаружит себя лежащим, прижимающимся затылком к его бедру. Ладонь все еще на шее, тяжелая и теплая, хотя Эдриану наверняка неудобно. Как и спать в такой позе, сидя — спина потом, должно быть, будет болеть нещадно. Питер смотрит, не поднимая головы, на синяки под глазами, кажется, только увеличившиеся, на удивительно спокойное лицо. Зачем-то трогает линии в уголках глаз — он совсем не заметил, когда они успели стать такими глубокими. Эдриан не просыпается. Питер старается думать, что для Лиз тот бы сделал все то же самое. *** Они не виноваты, все начал Флэш, уже в который раз — но мистер Хэррингтон хочет видеть именно их родителей и никак иначе. — В ближайшее время придется забыть о карманных деньгах, — жалуется Нед по дороге домой. — а на этой неделе как раз выходит лимитированная версия фигурок по Мстителям! — Страдание в голосе искреннее и неподдельное. — Их же все разберут, пока я нужную сумму насобираю! — Жалко, — кивает Питер рассеянно. Мэй говорить не хочется совсем — расстроится, она всегда воспринимает касающееся Питера необычайно остро. Особенно теперь. — А ты не сможешь хотя бы парочку купить? Нэд, привлекая внимание, слегка дергает его за рукав. — Никак, — Питер с сожалением ведет плечами. — Мэй до сих пор не может найти работу, — выдыхает громко, не скрывая сожаления. — хотя от фигурки Железного человека я бы не отказался. Нед хмурится, поправляя лямку рюкзака. — А Эдриан? — спрашивает осторожно, словно ему до сих пор, даже после стольких лет неловко касаться этой темы. — Ты говорил что он, ну, — Нед смущенно кашляет в кулак, — как бы заботится о вас? Питер нервозно дергает плечом. Сейчас, в обостренном подростковом возрасте, участие Эдриана в их жизни кажется все более неловким. Очень личным. — Эдриан и так слишком много для нас делает. Если бы не он, — Питер ведет языком по сухим губам, крепче сжимает пальцы на ремне сумки, — Мэй бы не смогла выбирать работу, пришлось бы идти, куда брали, так что… Нед разочарованно вздыхает. — Значит, придется потом с рук покупать. Он неуклюже пинает попавший под кроссовок камень. — Может, к тому времени и я смогу вложиться, — подбадривает Питер. — Буду надеяться, бро, — Нед улыбается искренне, с привычным теплом. Сжимает ладонь в кулак. Питер протягивает свой в ответ. — А кого из родаков позовешь? — Не знаю, — Питер пожимает плечами. — Хотелось бы Эдриана, но… — запинается, не зная, как все это выразить, и останавливается на нейтральном, — у него ведь и поважнее дела есть. — Да брось, — Нед скептически приподнимает бровь. — судя по тому, что ты мне о нем рассказывал, а рассказывал ты много, он не откажет. Не сможет. Слегка толкает его локтем в бок, подбадривая. — Ты же ему как сын. У Питера дергается уголок губ. Он бы хотел рассказать — хоть кому-нибудь, слишком много и сложно для него одного — что у бурбона был привкус жженого сахара, а на рубашке Эдриана к утру осталось влажное пятно, и он до сих пор помнит успокаивающие прикосновения к спине и дыхание на виске, теплое, удерживающее якорем. — Да, — вместо этого скупо соглашается Питер. — Как сын. *** — Хочу зайти сегодня к Тумсам, — говорит он Мэй за обедом, как будто между делом. — Не беспокойся, если вернусь только завтра, ладно? — Ты не мог бы заглянуть ко мне в школу? — спрашивает он неловко, когда они с Эдрианом остаются одни. — Как все прошло? — интересуется он осторожно, переплетя нервозные пальцы. Эдриан стаскивает с плеч куртку; смотрит с прищуром, от которого всегда холодок бежал по позвоночнику. Питер невольно ведет плечами. — Почему ты его не ударил? — …что? Эдриан расправляет куртку на вешалке, оборачивается к нему: — Ты меня слышал, — отмахивается он. Питер дожидается, когда на плечо привычно укладывается ладонь. Позволяет вести себя — на кухню в этот раз, хорошо, что не наверх, в комнаты, ассоциации сожрали бы его заживо. — Нельзя все решать силой, — возражает он, поднимая голову. — Слышу за этими словами старину Бена, — насмешливо хмыкает Эдриан. Кивает выглянувшей на голоса Лиз. — Мужской разговор, тыковка. — Тогда не буду мешать, — отзывается она. Подмигивает ободряюще и шепчет одними губами «он только запугивает», перед тем, как ускользнуть обратно. На кухне Питер ставит чайник и — дождавшись одобрительного кивка — отмеряет кофе. Сначала Эдриану, естественно, даже не обращая на это внимания, потом немного себе — ночью хотелось бы прогуляться в паучьем облике. — Иногда применять силу необходимо, — продолжает тот, устраиваясь на высоком стуле. — За драку могут исключить, — возражает Питер, опираясь на край тумбы. Эдриан складывает ладони перед собой. — Без драки он будет измываться над тобой до конца школы, — поправляет он, сплетая пальцы. А потом спрашивает неожиданно. — Ты ведь умеешь? Питер растерянно моргает, сбитый внезапностью перехода. — Да, конечно?.. Наверное, именно неуверенность тона его подводит. Но врать Эдриану всегда было трудно; не скажешь ведь, что с новоприобретенной силой попросту боится не рассчитать, навредить непоправимо. Тот с неуловимой плавностью соскальзывает с табурета. Интуиция Питера толком не успевает сработать, даже предупредить об опасности — да он бы и не поверил, это ведь Эдриан, ближе него просто нет — когда тот останавливается перед ним. Неестественно наблюдать такую собранность в его движениях. — Бей. Питер отступает на шаг, но Эдриан вторит ему, не позволяя отойти. — Может, не стоит? — он улыбается неловко, дергая плечом. — Потом еще придется объяснять Мэй, откуда у меня синяки. Эдриан усмехается — не без самодовольства, но знал бы он на самом деле — и наклоняет голову. — Ты настолько не уверен в себе? — Скорее, — он приподнимает уголки губ, стараясь разрядить обстановку, — уверен в тебе. — Для мужчины ты слишком боишься получить синяки, — подначивает насмешливо, почти остро. — Давай, Питер. Ударь. Не отступит, понимает Питер. Отчего-то слишком задела его мнимая беспомощность, нежелание защитить себя. Он опускает ладони, словно сдаваясь — а потом резко выбрасывает кулак вперед. Напряжение в мышцах невозможное — минимум силы, пусть даже удар выйдет почти девчачьим. Только бы не сорваться, не причинить боль. Эдриана он даже не касается. После всех уличных стычек кажется странным, насколько легко тот уходит от удара, как естественно это делает. Он был готов, напоминает себе Питер. Наверняка заметил по движениям. Эдриан перехватывает его за запястье, дергает на себя — не резко, наверняка тоже контролирует силу — и заводит за спину, заставляя прогнуться. — Никогда не бей с замахом, — от дыхания у виска щекочет мурашками; голос даже не сбивается. — Так его же и не было, — выдыхает Питер. Еще чуть-чуть и встанет на носки. — Был, — Эдриан, спохватившись, ослабляет хватку. — Ты сам не заметил, как отвел локоть перед ударом. Пальцы, задержавшись, соскальзывают с запястья. Питер разворачивается, потирая кисть — белые следы сходят медленно, словно неохотно. — Я ведь беспокоюсь за тебя, — у него хмурые глаза, слишком серьезные. — Знаешь же, как опасно сейчас на улицах. Питер отводит взгляд. Он знает, даже слишком хорошо — только Эдриану об этом никак не скажешь, в который уже раз. Тяжело думать, каково ему придется, пойми он, во что Питер ввязался. Как часто получает синяки, ссадины, а то и хуже. Наконец закипает чайник. — Я понимаю, — Питер аккуратно снимает его с подставки, льет кипяток в приготовленные кружки. Брызги попадают на пальцы, и он морщится. — И за себя могу постоять, правда. Пачка с сахаром на столе пуста, и приходится лезть в верхний шкафчик, вставать на носки, чтобы дотянуться; жаль, нельзя использовать паутину — к этому привыкаешь все больше. — Просто в этот раз был не готов. Немного. — Это так не работает, — Эдриан идти навстречу не спешит. Принимает свою кружку из рук Питера, привычно и естественно, но от соприкосновения пальцев внутри все еще подрагивает. Как будто смерть Бена сломала что-то между ними. — Думаешь, о каждом ударе тебя будут предупреждать? Питер выдыхает шумно, трет переносицу. — Нет. Конечно нет. Эдриан удовлетворенно кивает, отпивая из кружки. — Поэтому нужно тебя подтянуть. Питер от неожиданности давится кофе; чувствует себя героем подростковой комедии, глупой и фарсовой. — Записать на бокс? — осторожно предлагает он. — По-твоему, в драке кто-нибудь будет вспоминать о правилах? — Эдриан щурится. — Я сам могу показать тебе пару приемов. Питер на всякий случай отодвигает кружку подальше. Как-то разом все становится сложнее. — Это здорово, правда, — Эдриан по-птичьи наклоняет голову, словно предчувствуя подвох. — Но мне попросту не хватает времени. Декатлон, репетиции школьного бала, стажировка у Старка, а еще… На лице Эдриана на мгновение проступает что-то резкое — как и всегда при упоминании Тони. Питер запинается. — У меня тоже нет времени, — обрывает тот непривычно жестко. — Но на свою семью я найду его всегда. Питер неловко натягивает рукава толстовки на костяшки. Основа убеждений Эдриана, мысль, которую он старался вложить и утвердить в Питере с самого детства — нет ничего важнее семьи. Получилось даже слишком хорошо: скользящий упрек бьет больно и глубоко. Вспоминается Мэй, в усиливающейся панике обрывающая телефон; вспоминаются вечера с Эдрианом и Лиз, и Дорис, которые могли бы быть, не променяй он их на ту самую справедливость. Эдриан тоже отставляет кружку в сторону, ручка к ручке с кружкой Питера. Старая, насмешливо-детская привычка, греющая до сих пор. — Ты часть семьи, Питер. Ладони сжимают плечи крепко, почти жестко, как будто требуя максимального внимания, имея на это право. Он наклоняется ближе, а говорит тише, словно делится чем-то чрезмерно важным, глубоко личным — возможным только между ними двумя. — И твоя безопасность для меня не пустой звук. — А как же Лиз? — почти шепотом спрашивает Питер. — А Лиз сама неприятностей не ищет, — Эдриан усмехается тепло, почти ласково. — Ей и перцового баллончика хватит. Питер фыркает. С такого расстояния оказывается слишком хорошо видно, что у него светлые ресницы — выгоревшие? поседевшие? — насквозь; кожа обветрена до невозможности. Взгляд — болезненно внимательный. Эдриан правда беспокоится. Даже слишком. — Ладно, — сдается Питер, отводя глаза. — Можно будет попробовать. Он наверняка об этом пожалеет — причем, вероятно, очень скоро. Надо отказаться. Надо найти причину, чтобы сбежать, отменить, отстрочить. Слишком велик риск быть раскрытым; или еще хуже — не суметь удержать себя, навредить. Но Эдриан сжимает ладонь одобряюще, смотрит — взгляд довольный, редкий, он не привык, что все идет как надо. Предать его доверие кажется Питеру во много раз страшнее. *** Питер чуть подвигает крышку с молоком, и коты настороженно к ней принюхиваются. Смотрит, сложив руки на коленях, как мелькают розовые языки. Сейчас гладить не стоит, им не нравится, это потом уже, когда сами захотят даться в руки. Сейчас он просто наблюдает, не думая ни о чем. Приятное состояние. — А я думал, Лиз меня разыгрывает. Голос раздается неожиданно, но Питер не вздрагивает. Только поворачивает голову, щурясь от солнца. Эдриан в рабочей куртке — значит, только вернулся. Круги под глазами темнее обычного; Питер слышал, что у его компании появились дела в Бруклине. Наверняка не спал последние сутки. От того, что Эдриан, усталый, сонливый, сейчас тратит время на него, внутри расходится теплое, почти солнечное. — Каждый расслабляется по-своему, — хмыкает он, разглядывая пятнистые спинки. — Как прошла поездка? — Не так хорошо, как хотелось бы, — лаконично отзывается тот. — Но, в конечном счете, все сложилось как нужно. Питер скашивает глаза, разглядывая замеченное вскользь: темный кончик царапины, выглядывающий из-под ворота рубашки; не понять, насколько далеко она уходит. — Это радует, — отзывает он расслабленно, чуть подвигаясь ближе, соприкасаясь плечом и краем колена. Сейчас редкий момент, когда обостренные чувства не выбивают из колеи, наоборот, делают происходящее полнее и четче. Питер прикрывает глаза, вслушиваясь в каждое из них: тепло солнца на коже и тела сквозь слои одежды; шелест острых кошачьих языков и ритма замедляющегося дыхания. Хорошо до невозможности. — Почему не заведешь кошку? Питер, не открывая глаз, поворачивает лицо. Улавливает обостренным неимоверно — сознательно так не получалось ни разу — чутьем: вибрацию голосовых связок, оттенки тона, его умиротворяющую ритмичность. Болезненному подростковому самолюбию льстит, что Эдриан рядом с ним настолько расслабляется, теряет свою собранность и какую-то словно бы хищность. — Случая не было, — отвечает рассеянно, концентрируясь с большим трудом. — Да и ответственность. Шелест чуть стихает; одна из кошек трется о его ноги. Питер приоткрывает глаза, чтобы полюбопытствовать, какая же. — Не хочу скидывать свои обязанности на Мэй. Ей и своих хватает. Он протягивает руку, оглаживая острую кошачью мордочку. Эдриан хмыкает — и вибрация так приятно ощущается всем телом. — Ты и не будешь, — голос спокойный, убежденный; кажется, он действительно в это верит. — Я дома почти не бываю, — возражает Питер, пусть и вяло, формально больше. — Школа, стажировка, выпускной бал еще. А еще твой дом. — Найдешь, как выкрутиться. Ладонь Эдриана касается волос в повторении движений Питера. Оглаживает мельком, чуть потягивает за пряди на затылке. И от этого разом становится так всеобъемлюще хорошо. Правильно. Питер эгоистично думает, что хотел бы остаться в этом моменте навсегда. *** — Сильнее! — рычит Эдриан, и у Питера от злости темнеет в глазах. Хочется показать ему, на что способен на самом деле. Пот заливает глаза, заставляет футболку липнуть между лопаток. Он бьет — сильнее, черт бы его побрал, но только самую малость, больше нельзя — и промахивается. Снова. Эдриан уходит от его удара в последний момент, рука скользит у самого бока, задевает ткань. По инерции увлекает его самого вперед. Эдриан предусмотрительно ловит его за ворот футболки. Питер сгибается, упираясь ладонями в колени; дышит глубоко и часто. Ладонь, напоследок, прижавшись к влажной коже костяшками, разжимается. — Я могу постоять за себя, — напоминает ему Эдриан, и в этот раз насмешка в его словах острая, самолюбия не щадящая совершенно. — Просто был не готов, да? Питер молчит, задыхаясь то ли от нагрузки, то ли от возмущения. Контроль, слишком жесткий, чрезмерно требовательный, отвлекает. Требует слишком много внимания, его попросту не остается для наблюдения за противником, предугадывания жестов, контратак. Для всего. Эдриан этого не знает. Эдриан так старательно вынимает из него душу на каждой тренировке как будто сам бродит по улицам с ножом по ночам. — Я хочу попробовать еще раз, — выдыхает он, старательно выравнивая дыхание. Поднимает голову — глаза у Эдриана чуть прищурены, взгляд внимательный и хищный. Питер упрямо его выдерживает. — После перерыва, — отзывается тот наконец, и эти слова как будто ослабляют пружину внутри. Питер снова опускает голову; дышится свободнее и легче — то, что сдерживало, обжигало мышцы сильнее молочной кислоты, на время уходит. До следующего «продолжим». — Ты как? — от насмешки в голосе нет и следа. — Отлично. Плечо неприятное, влажное от пота, но ладонь все равно на нем задерживается. Сжимает ободряюще, и Питер продолжает: — Я справлюсь. В месте прикосновения горячо до обжигающего, царапающе и жестко, но у него не хватает смелость дернуть плечом, чтоб ее сбросить. — Не сомневаюсь, — хмыкает Эдриан где-то над головой. — Но передохнуть все равно нужно. Он снимает ладонь, неспешно, может нехотя; отходит к брошенным где-то в углу сумкам, и Питер выдыхает от облегчения. Надеется, не слишком громко. Вторая проблема после контроля — сенсорная перегрузка. Это драка, путь и фальшивая, не настоящая, но чувства словно выкручивает на максимум. Он бы предпочел носить повязку, чем видеть столько деталей. В воздухе частички пыли, видимо, помещение не использовалось давно. Слишком много света, он заливает глаза жгучим воском. Мышцы под кожей Эдриана перекатываются плавно, тягуче. И заткнуть уши берушами или наушниками. Потому что пол скрипит неслышно и оглушающе при каждом их шаге. Дыхание учащается, замирает и возобновляется, с трудноуловимым, но тем более увлекающим ритмом, почти музыкальным. Шум улицы отвлекает; а одежда касается тела с приглушенным шелестом, у Питера от него в горле сухо и царапающе. Хаос, который повергает его в неконтролируемый ужас. Эдриан в чем-то прав — с такой концентрацией в серьезной драке будет непросто. А ведь еще есть запахи — пыль, крошащийся камень, пот. Металл и что-то грозовое — но это привычное, принадлежащее Эдриану. И ощущения: жар своего и чужого тела, давление воздуха на кожу, вес движений Эдриана. Слишком много. Питер не успевает. Даже сейчас, во время короткой передышки, расслабиться не получается. Обострившиеся чувства не уходят, стоит только отпустить себя. Словно последствия мигрени — видел такое у Мэй — не оставляет даже спустя часы. Вода с ласковым плеском касается кожи, громким и злым — пола. Эдриан льет себе на ладони — и Питер в эти мгновения почти ненавидит свои способности до боли в груди. Он видит, как вода остается на ладонях микроскопическими каплями; просачивается между пальцев; стекает по руке к локтю. Как Эдриан проводит тыльной стороной по лицу, касается шеи. Питер слушает его дыхание, плавное, замирающее от совершенно особенного удовольствия. Позвоночник заливает горячим свинцом — и от этого не очень уж приятно; скорее смущающе. Такое ощущение должно появляться при виде Лиз в неприлично короткой ночнушке или девушек в откровенных купальниках. Но никак не с Эдрианом, расслабленным и довольным, открытым до невозможности. Питер старательно вглядывается в темноту под веками; цветные треугольники по крайней мере не заставляют пальцы дрожать. Снова плеск воды, шаги — даже отчетливее и полнее, чем раньше. А потом шеи касается влажная ладонь, восхитительно прохладная, тяжелая. Замирает, словно давая время прочувствовать, а потом ведет ниже, до самого края футболки. И какое разочарование, что не под него. — Готов? Питер плотнее сжимает зубы. Он не может не справиться. — Готов, — выдыхает он, открывая глаза. *** — Ух ты!.. Нед приникает к шахматной доске, упираясь ладонями о колени. — Королева на е3, конь на b12, пешка угрожает слону. Он взбудоражено поворачивается к Питеру. — Это же реконструкция той самой знаменитой партии тысяча девятьсот двенадцатого года. Питер улыбается неловко; во взгляде Неда восхищение, и это смущает, а еще льстит — разыграть в эту партию было действительно непросто. Нед снова переводит взгляд на доску, щурится, прикидывая что-то в уме. И тянется к черному слону. — Эй-эй! — Питер соскальзывает с кровати; ловко отстраняет его от шахмат, становясь между ними. — Не надо. — Почему? — Нед удивленно приподнимает голову. — Я тоже знаю эту партию, мы могли бы ее закончить. — Понимаешь, — Питер заминается, неловко потирая кончик носа, — мы разыгрываем ее с Эдрианом. Он вздыхает шумно, зная, что сейчас последует. — А, — Нед скисает в один момент. Продолжает уже мрачнее. — он же заходит пару раз в неделю. Питер ведет плечами. — Иногда чаще. Нед хмыкает. — А еще ты говорил, что в его доме у вас тоже стоит незаконченная партия. — Как одна партия мешает другой? — парирует Питер. Нед выразительно закатывает глаза. — Ты зациклен на нем, — фыркает он, скрещивая руки на груди. И на это Питеру нечего возразить, он только улыбается виновато, как будто даже признавая чужую правоту. Тот качает головой, сварливо, но почти не обиженно. Тянется к своей сумке: — Я тут уже собрал основу «Сокола Тысячелетия». Ты готов продолжить? — Еще спрашиваешь.