Быть кем-то

*** Питер всегда просыпается, когда Эдриан заходит попрощаться. Он не будит специально, нет, просто что-то словно выталкивает из глубины на поверхность, когда он осторожно опускается рядом на кровать. Эдриан снова уезжает на работу; Питер уже не в том возрасте, чтобы дуться и называть ее дурацкой, но обидно по-прежнему, и ничего с этим не сделаешь. Только и остается, что сжимать в пальцах одеяло и крепко, до цветных кругов зажмуривать веки — глупо и по-детски думать, что если Эдриан узнает, происходящее лишится чего-то неотъемлимого. Он всегда проходится по затылку, гораздо мягче, чем в обычное время, и оттого выходит особенно неуклюже. Питер любит эти минуты: когда остатки сновидений под веками, и пальцы в волосах, а из звуков только дыхание, собственное, чересчур спокойное, и размеренное — Эдриана. А еще любит, только с неловкостью, по-особенному, когда тот в самом конце наклоняется близко, и прижимается лбом к виску. И шепчет, тихо, почти беззвучно: — Это все ради вас. Они никогда не говорят об этом с Лиз. Усиленно делают вид, что Эдриан ушел с ними совсем не попрощавшись — или что не уходил вовсе, когда ему удается вернуться до рассвета. Слишком ценят эти моменты, чтобы делиться даже друг с другом. Особенно друг с другом. *** — Ты влюбился? — спрашивает Мэй, рассеянно заправляя прядь за ухо. Рука у Питера дергается, и стакан заваливается набок, по скатерти расплывается уродливое оранжевое пятно. Они с Мэй бросаются вытирать его синхронно и неловко сталкиваются запястьями. — Можешь не отвечать, — смеется она, укладывая предплечья на стол. — Прости, — Питер неловко отправляет намокшую салфетку в пустую тарелку. Достает из стойки новую, чтобы оттереть пальцы. — С чего ты решила? Мэй снова берется за вилку, подбирает мясо. — Рассеянный взгляд, постоянное витание в облаках, — она прерывается, чтобы донести ту до рта. — Я еще помню это состояние. Питер на всякий случай отодвигает тарелку подальше от края. — Я… — он прочищает горло. — Нет. Кажется, нет. — Думаешь? — Мэй наклоняет голову задумчиво. От движения прядь опять падает на лицо, и она снова ее поправляет. — Ты зачастил в дом Тумсов. Сердце как будто запаздывает с ударом. Питер тянется за стаканом, но тот пуст, весь сок на скатерти и салфетках, и из официантов никого нет — видимо, спорят, кто подойдет к Мэй в этот раз. Первая мысль — Эдриан. Что тетушка разглядела что-то не то во время их встреч, в словах и жестах, поняла неправильно, как иногда хочется ему самому. Что у них обоих из-за этого могут быть проблемы — и очень серьезные. А потом, что она как-то узнала про их вечерние тренировки, которые для ее спокойствия они называли «просто семейными ужинами», и теперь выводит на добровольное признание. И становится стыдно, что та, другая мысль пришла в голову первой. Питер наклоняет голову, чтобы скрыть лицо. У Мэй появляются ямочки на щеках — ее явно не провел этот жест. — У нас совместный проект просто, — выдает он неловко, не отрывая взгляда от стакана. Решает держаться до последнего. — С Лиз? — с мягкой лукавостью спрашивает Мэй. И явно не о проекте. — С Лиз. Ее пальцы ложатся поверх его, сжимают поддерживающе. Питер осторожно поднимает глаза — Мэй тянется через стол, хоть ей и неудобно, и он чуть подвигает мешающую салатницу другой рукой. — Она мне нравится, — негромко произносит Мэй, поглаживая костяшки. — Хорошая девушка, — жмурится мечтательно, просто до неприличия по-кошачьи. — Чем-то напоминает меня в молодости. Питер фыркает насмешливо, качая головой, и поглаживает большим пальцем в ответ. Лиз. Такая знакомая, почти родная, пусть и иначе, чем Эдриан. Красивая — Нед любит вздыхать по этому поводу; Питер замечает это и сам, только отстраненно. О том, почему так легко соглашается с этой аферой, он старается не думать. *** — Лиз? — спрашивает Эдриан в перерыве на тренировке. — Серьезно? Питер опускается на корточки у рюкзака, доставая полотенце; пот заливает глаза. — Мэй звонила? — спрашивает он, вытирая лоб и перекидывая полотенце на шею. — И весь вечер рассказывала Дорис о том, что, кажется, наконец, скоро сможет породниться с ней по-настоящему, — насмешка Эдриана сглаженная, совсем не колкая. Он подвигается, чтобы Питер смог опуститься рядом. Тот прикрывает глаза. Слушает: голос с почти выветрившейся хрипотцой от физической нагрузки; ощущение тепла в мышцах, прохладного воздуха по коже. В голову отчего-то даже не приходит, что тот может не понять такого интереса к Лиз. — Она заметила, что я слишком много времени провожу у вас. Если прислушаться еще, до нечеловеческого уже, можно почувствовать тепло Эдриана рядом, рукой подать, ритм постепенно выравнивающегося дыхания, тяжелые удары собственного сердца. — И решила, — голос отдает покалывающей иронией, — что Лиз тому причина? — Почему нет? — расслабленно отзывается Питер. Эдриан даже не подбирается на такую подначку. — Потому что ты ее не видишь, — отвечает он спокойно. — Смотришь как на сестру, и не заметить этого очень трудно. Питер не открывает глаз, боится спугнуть это ощущение окружающего мира. Приподнимает брови, но Эдриан улавливает правильный вопрос и в этом. — В прошлую пятницу она мерила купальники и спрашивала твоего совета. Питер хмурится, пытаясь выловить воспоминание; найти Лиз в купальнике не выходит никак. Зато семейный вечер за промотром классики — в тот раз это был "Крестный отец" — в памяти всплывает тут же. — Не помню, — честно признается он без особенного разочарования. Смешок Эдриана отдается мурашками по спине. — Вот поэтому, — подводит он расслабленно. Добавляет задумчиво. — Лиз не нравится. А кто тогда? Ассоциацией мелькает острый взгляд, обветренная кожа. Питер дергает плечом, сбивая ее на половине. Но не врет. — Не хочу пока об этом говорить. Эдриан отчего-то не настаивает. *** Он только спускается выпить воды. Просто внезапное пробуждение, жажда, уверенность, что остальные давно спят. А натыкается на них. —…я говорил о том, чтобы кто-то из вас появлялся у меня дома? — если и можно угрожать шепотом, то именно так. Эдриан придерживает дверь, не позволяя гостю войти внутрь. — Шеф, вы не брали трубку, не могли же мы сами решить, что делать с клиентом. Питер на самом деле совсем не хочет разглядывать говорящего; правильнее повернуть обратно, сделать вид, что его здесь и не было, за водой вернуться потом, но. Всегда есть это чертово но, и сейчас это перила лестницы, которые скрипят невозможно, невыносимо, невероятно громко, когда Питер невольно на них опирается. И Эдриан с гостем оборачиваются в его сторону. — Ух ты. Мужчина на пороге подается вперед, почти натыкаясь на руку Эдриана; наклоняет голову в неприкрытом любопытстве. — Я уже ухожу, — Питер поднимает раскрытые ладони. Переступает с ноги на ногу — пол холодит босые ступни. Тот, который на пороге, цокает языком, и в этом чудится нечто восхищенно-пошлое. — На вашем месте я бы тоже трубку не брал, — ухмыляется он, не отводя глаз от Питера, — шеф. От понимания, какой смысл вкладывает он в эти слова, обжигает жаром. Кожа кажется стянутой липкой пленкой там, где почти ощутимо ее трогает взгляд. Запоздало вспоминается, что одет он в домашнее, даже футболка не своя, старая Эдриана — у них похожее сложение, и такое уже давно стало привычкой. Этот маслянистый тип, похоже, ее узнает. Питер резко и несвоевременно прижимает ладонь к боку, закрывая прожженное пятно. — Я подберу эту куколку после вас? — развязно интересуется тот, мельком приглаживая бороду. Спина у Эдриана каменеет; пальцы на двери становятся выцветшими до страшного. — Питер, иди наверх. Тон жесткий, с кровяными нотками, тот самый, которому никогда не получалось противиться. И сейчас тоже не выходит — да и не хочется, честно говоря — и Питер пятится обратно, на второй этаж. Только дальше не идет. Замирает, вслушиваясь в звуки снизу. Оправдывает покалывающе болезненное любопытство: это касается и его тоже; никто не гарантирует, что с этим типом они больше не встретятся; он обычный любознательный подросток, это в порядке вещей. А еще ему до невозможного важно знать, что скажет Эдриан. Звук короткий, оглушающий, костяной. Удар, понимает Питер. — Он мне как сын, — произносит Эдриан негромко, но от тона его, ощущения угрозы в голосе, по спине бежит электрическая волна. — Да брось, шеф, — сдавленно, словно тот прижимает к лицу ладонь. — Все знают, что у тебя только дочь. Это колет самолюбие неприятно; значит, Эдриан не говорит о нем на работе, только о Лиз. Питер зажмуривает глаза. — Если ты еще раз когда-нибудь, — тон у Эдриана обманчиво мягкий, заставляющий сосредоточенно вслушиваться в каждое свое слово, — позволишь в его сторону что-нибудь подобное, — дыхание Питера замирает соразмерно выразительной паузе, — я выпотрошу тебя заживо. Это страшные слова, дикие, и в горле встает ком — отчего-то необоснованно думается, что Эдриан не запугивает. — Серьезно, — хрипло замечает тот, и насмешки в его голосе почти нет, словно он тоже принимает эти невозможные слова всерьез. Снова пауза, острая, громкая; Питер представляет по звукам, как этот тип пытается миролюбиво хлопнуть Эдриана по плечу — но тот отстраняется, едва, но отчетливо, и ладонь неловко замирает в воздухе. — Расслабься, шеф, — мирно говорит он. — Если тебе этот пацан так… — намеренно замолкает, словно подбирает иное слово, и от паузы невообразимо разит пошлостью, — важен, я даже пальцем в его сторону не шевельну. — Хорошо. Голос Эдриана становится чуть спокойнее. Но напряжение до конца так и не исчезает. — Так что с тем клиентом? — Отправляйте резервную партию. Дальше слушать уже нет смысла, и Питер осторожно, на носках возвращается в комнату, совсем позабыв, что вообще за чем-то спускался. Прячется под одеялом с головой. Услышанное колотится о грудную клетку, заставляет механически оглаживать прожженный край футболки. За него никогда раньше не вступались — этого и не требовалось, он всегда умел быть сам по себе. Его самого били раньше, но за него — впервые. Это отдает чем-то неправильным, у самого Питера есть сила гораздо большая, это он должен защищать Эдриана, беречь его сон и покой. Не наоборот. И это кружит голову. Дверь не скрипит, но Питер чувствует знакомое присутствие. — Не бери в голову, — верхний край одеяла осторожно сворачивается; на шею ложится знакомая ладонь на границе волос и кожи. Питер слегка запрокидывает голову — чтобы касания были плотнее и дольше. — Уже, — бормочет он, старательно притворяясь сонным. Большой палец с нажимом проводит за ухом. Питер невольно поджимает пальцы ног. — Не умеешь ты врать, — с уютной насмешкой выдыхает Эдриан. Питер подвигает ладонь ближе к нему, касается затянутого джинсом колена. По-детски, да, давно пора избавить от этой привычки — только вот не получается так просто. — Ты что, действительно его ударил? Ладонь на шее на мгновение замирает. — А разве после того, что он сказал, можно было иначе? — он говорит это серьезно, безо всякой иронии, и Питер сжимает пальцы на ткани. Эдриан будто бы задумчиво проводит большим пальцем по костяшкам; не отодвигает его ладони — а как ведь иначе? — Если бы он посмел тронуть тебя, я бы его убил. По спине бежит покалывающая волна; Эдриан как будто делится с ним чем-то важным, к чему до этого не подпускал. Какой-то частью себя Питер знает, что он не приукрашивает, не бравирует. Эдриан действительно готов убить за него. И за Лиз, конечно же, тоже, нет сомнений. — А если бы я сам этого захотел? — поднимает он голову. Эдриан задумчиво постукивает пальцами, прямо по коже; медлит с ответом. — Сказал бы, что знаю лучше и все равно убил бы, — он насмешливо щелкает его по носу, и Питер фыркает, снова откидываясь на подушку. Можно было бы возмутиться, что Эдриан считает его ребенком, не доверяет принимать решения. Но на самом деле он рад, что тот принимает на себя ответственность. Уже успел познакомиться с тем, насколько это тяжелая штука, чтобы подобного не ценить. *** Котенок совсем маленький и оттого неуклюжий — складка небрежно застеленной постели для него препятствие. Питер неверяще смотрит, как он путается в собственных лапах и растягивает на кровати. Щиплет себя за запястье и шипит, потому что больно, потирает кожу. Котенок начинает вылизывать бок. Сомнения в собственной реальности его не заботят. — Мэй! — неуверенно зовет он, вынимая оба наушника. — Что такое, милый? — она заглядывает в комнату. Встрепанная, с сахарной пудрой на щеке, и у Питера не выходит не улыбнуться ее уютности. — А, он здесь. — А должен быть? — спрашивает осторожно, и Мэй, посмеиваясь, щиплет его за кончик носа. Пальцы у нее тоже оказываются в пудре; мягко пахнет ванилью. — Должен, — лукаво щурится она. — Не хочешь подойти? Питер аккуратно делает шаг к кровати. Останавливается, неуверенно оборачиваясь к Мэй, и та кивает ободряюще. Котенок перестает вылизываться, настороженно — и любопытно — поднимает голову. Питер опускается перед ним на корточки, протягивает руку, медленно, как можно более плавно — и тот нерешительно тянется мордочкой к пальцам. Нос у него оказывается холодным и влажным; Питер оборачивает, не умея и не желая скрыть восторга. Прислонившаяся к косяку Мэй смотрит на них с улыбкой, уютной и согревающей. — Эдриан принес сегодня с утра, — Питер осторожно поглаживает между острыми ушками. — Сказал, ты хотел, а у него вроде как появилась возможность. — И я могу его оставить? — спрашивает он, уже зная ответ, но имея потребность услышать его вслух. Мурчание тонкое и писклявое, словно неумелое. Котенок с причмокиванием запускает коготки в покрывало. Они с Мэй смеются синхронно, открыто, запрокинув голову. — Ну, — она потирает запястьем кончик носа. — Если ты готов к подобной ответственности. Она показывает кавычки, явно цитируя Эдриана. — Спасибо, — он кивает, благодарно. Укладывает подбородок на край постели, не прекращая поглаживать. — Как назовешь? Питер чуть оборачивается в сторону ее голоса; задумчиво покусывает щеку. В голове столько вариантов, так трудно выбрать один. Он пожимает плечами. — Это кошка, — подсказывает Мэй, оглядываясь на кухню. Видимо, готовит что-то. Питер бросает взгляд на полку с фигурками. — Тогда как насчет Леи? Мэй фыркает, словно ждала именно такого ответа. — Ты в своем репертуаре, — смеется она. — Тогда заканчивай свой приступ умиления и бегом в зоомагазин на углу. К твоей принцессе ничего не прилагалось. — Сию же минуту, мэм, — отзывается он, аккуратно отводя руку. Котенок не отзывается; кажется, дремлет. На короткое мгновение Питер зажмуривает глаза, упиваясь ощущениями. Чувствует себя невероятно счастливым. *** — Я лишился стажировки у Старка, — выдыхает Питер, и Мэй замирает, разом теряя свой запал. — Как это случилось, милый? — она подходит ближе, совсем другая, мягкая, по-домашнему заботливая. Питер рвано пожимает плечами. Горло слишком саднит, чтобы говорить, и он опускается на диван, обессиленный, вымотанный до абсолютной пустоты. Руки Мэй касаются его затылка, перебирают невыносимо ласково. Совсем не то, не так, Эдриан прикасался иначе, и от этого еще горше. Питер слепо утыкается ей в живот, футболка пахнет гелем для стирки и самой Мэй — не металл, пыль, кожа, обветренная и жесткая, больно, как же больно. Он считает вдохи и выдохи, сбивается и захлебывается. Знание бьется внутри грудной клетки, оставляет хуже, чем просто синяки и кровоподтеки; кажется, жить с ним невозможно, поделиться — тоже. У него не хватит эгоизма заставить ее переживать. А хочется вцепиться в ткань до боли в пальцах и говорить, задыхаясь: «мне так больно, Мэй, как никогда раньше, я верил ему больше, чем себе, я не знаю, что с этим делать, как жить дальше». Чтобы она поняла, как много Эдриан значит, даже сейчас, после всего открывшегося. Питера рвет на части. Это Эдриан сбросил его с высоты, он чуть не погиб, и уже не единожды; из-за его оружия на улицах стало гибнуть гораздо больше людей. Это Эдриан сидел с ним, когда он болел, учил не бояться темноты, пить, говорить с девчонками — был важным, отцом, больше чем; целым миром. Тони не предупреждал о таком; Эдриан совсем не похож на Альтрона или Локи, безумных читаури. — Все будет хорошо, милый, — шепчет Мэй ему в затылок. И это такая кристальная неправда, что Питер сжимает зубы до боли, чтобы не завыть от обиды. Потому что не будет. Выбирая между близким — слишком близким — человеком и долгом не получится обойтись без потерь. И Питер к такому выбору оказывается совсем не готов. *** Он убирает их совместное фото со стола в нижний ящик. *** — Мэй сказала, что со стажировкой у Старка не сложилось, — замечает Эдриан, но напряжение от этого не исчезает. Не перестает болеть. Питер сухо кивает. Спохватывается, что тот не видит, смотрит на дорогу — слишком осторожен, когда везет его или Лиз. — Да, — не так, обычно по-другому, и Питер выталкивает из себя пояснение. — Он остался не слишком доволен моей работой. Эдриан молчит, слушает, кажется, чрезмерно внимательно, и Питеру не по себе. — Но дело ведь не только в этом, верно? Ладони сами собой сжимаются в кулаки; ногти впиваются в кожу. Больно. «Да, — молчит Питер, старательно разглядывая выцветшие костяшки. — Не в этом. В тебе. В том, что ты делаешь, прикрываясь семьей, своими людьми, мной и Лиз. В том, что из-за этого придется делать мне». Ему не хватает сил сказать все это в лицо. — Питер, — он вздрагивает от неожиданности, совсем потерявшись в своих мыслях. Поворачивает голову, цепляясь взглядом за лицо. — Ты всегда можешь рассказать о том, что тебя волнует. У Эдриана напряженные пальцы, слишком отстраненное лицо. Неправильно. — А ты? — срывается с языка бездумно, на самой грани с обидой. Питера ударили в спину, и у него не получается выносить это отстраненно. — Ты можешь рассказать мне? Эдриан молчит, чрезмерно старательно вглядываясь в дорогу. Питер разворачивается к окну. Внутри ноет горько и невыносимо. — Нет, — говорит он, когда Питер уже перестает ждать ответа. Негромко и устало, как будто тайна тоже давит на него. — Не могу. И до последнего надеюсь, что тебя это никогда не затронет. Питер с усилием разжимает пальцы, складывает ладони на коленях. До дома остается совсем немного. Он не ребенок, чтобы потребовать высадить его посреди дороги. Даже сейчас, после всего всплывшего на поверхность, ему больно обижать Эдриана, заставлять его волноваться. Они так и едут в молчании, не включая радио, не пытаясь заговорить. Варятся каждый в своем котле. *** — Все-таки пришел. В голосе Эдриана нет ни ликования, ни злости — ничего, кроме запредельной усталости. Он такой же, как и всегда, образ Стервятника не добавляет ему самоуверенности и ожесточенности, как у типичного плохого парня — не делает его другим. — А что мне оставалось? — отвечает Питер горько. Добавляет в импульсивной попытке задеть. — Ты же сам этому учил: защищать семью, оберегать своих. Я не смогу жить с иным решением. Эдриан задумчиво опускает подбородок. — А разве я поступал иначе? — спрашивает он требовательно. — Разве не помогал Мэй и Бену? Не заботился о тебе и Лиз больше, чем о себе? Гул в воздухе становится громче; крылья, гигантские, металлические — красивые в своей смертоносности — опускаются позади Эдриана. — Все это было ради вас. Острые перья с лязганьем сталкиваются между собой, вторя его голосу. — Отговорки, — мотает головой Питер. — Мы не просили этого. Можно было найти другой способ. Сложнее, да, но без жертв! Лицо Эдриана каменеет. — Если бы не эти деньги, что бы вы делали, когда Бен потерял работу? Питер отшатывается. Эдриан бьет по больному, глубоко важному, и не собирается останавливаться: — Или когда Бен умер и у вас с Мэй снова не стало средств к существованию? — Не такой ценой! — вскидывается Питер. — Думаешь, комнатушка на границе с Бруклином и усталая от толком не оплачиваемой работы Мэй лучше? — наклоняет голову Эдриан. Раздражение проступает в его голосе все сильнее. Крылья резко бьются о колонну. Питер вздрагивает. — Гибнут люди! — пытается донести он отчаянно. Какой-то наивной частью себя еще надеется, будет до последнего, что тот услышит, поймет. Отступит. — Вы важнее этого, — срывается Эдриан, впервые на его памяти. Крылья бьются о камень снова и обломки брызгами летят во все стороны. От этих слов страшно и сладко одновременно. Никто не ставил и не поставит Питера столь высоко; Эдриан не хочет быть спасенным. — Можно было иначе, — выдыхает он тише. — Нет, Питер, — отзывается Эдриан, словно усмиряясь его тоном, как будто тоже надеется, что сможет убедить. — Нельзя. Он соскальзывает со станка, на котором сидел, оказывается ближе — не так, как раньше; как должно быть; как хочется. — Старк отобрал у меня работу. Мы не могли платить за дом, — крылья с отчаяньем бросаются на новую колонну; Питер перекатывается в сторону, уходя от крупного обломка. — Кредит. Аренду техники и зарплату моим людям. Из-за Старка, которому плевать на простых людей, на нас с тобой. Нужно возразить, встать на защиту Тони, но Питер молчит. От мысли, что тот был частью того, что толкнуло Эдриана на эту дорогу, мутит. — У Лиз собирались отобрать будущее. У тебя, — он касается костяшками груди, как будто это бьет сильнее остального. — Я не смогу просто смотреть, — то ли каменная пыль, то ли слова сушат горло, и Питер сглатывает. — Прости. — Я знаю, — глухо отзывается Эдриан. — И ты меня. Последняя колона обрушивается с пылью и грохотом. Они смотрят друг на друга, молча, не пытаясь спрашивать. А потом потолок обрушивается. У Питера звенит в ушах и щиплет горло от пыли. Камень вокруг, повсюду, вдавливает в пол. Паника накатывает волной, накрывает слепым ужасом и он, кажется, кричит — не разобрать из-за шума в ушах. Волос касается живое, теплое. Оглаживает успокаивающе, словно старается вытащить из кокона паники. Питер смаргивает колючую пыль, видит смутно и размыто — Эдриан, кто еще, сидит рядом, не разглядеть выражение лица, не понять смысла движений. Он наклоняется ближе — Питер чувствует дыхание у своего виска; вслушивается, пытаясь разобрать что-нибудь за шумом. — …тише, — голос Эдриана кажется совсем другим; пальцы зарываются в волосы, перебирают с невыносимой лаской. — Тебе ничего не угрожает, я не позволю. Нет причин верить, Эдриан лгал им годами, предавал каждый раз, когда прикрывал свои действия их именами. Но Питер — верит. Этому голосу, словам, прикосновениям. Дышит — всхлипы и спазмические паузы проскальзывают все реже. Пальцы в слепом поиске поддержки царапают по обломкам, срывая ногти, вцепляются в ткань джинс. — Скоро приедет полиция, — Эдриан накрывает его ладонь своей, бережно проходится по костяшкам. — Тебя вытащат. Он неловко мажет губами о висок напоследок. И о ладонь тоже, когда убирает с нее свою, и от этого выгибало бы, не будь сверху обломков и вины. Питер убеждает себя, что это бред бьющегося в приступе паники сознания. *** Пламя вокруг потрескивает, наваливается жаром, сухим и тяжелым до невозможности. Питер опускает Эдриана на песок. Все кончилось. Все правильно. Только отчего-то хочется завыть. Питер опускается рядом, совсем близко. Всего пару минут. В последний раз. Нет смысла удерживаться, и он сворачивается у него под боком, жмется лбом в плечо. Слушает: тепло тела, шершавость и обветренность кожи, ритм дыхания. Оно хорошее, ровное — успокаивающе, но недостаточно, и Питер прижимает тыльную сторону ладони к его губам и совсем не в повторении того жеста. ФБР будет здесь с минуты на минуту. Все будет именно так, как должно. Питер утыкается в ворот куртки Эдриана и глухо воет. *** От Лиз пахнет нежными духами и солью, когда он обнимает ее. Шепчет: — Прости меня. — Ты часто извиняешься в последнее время, — отзывается она слабо, как будто происходящее вымотало ее, лишило всякой способности удивляться. — За что в этот раз? Питер только обнимает ее крепче. Прости меня. Потому что сам я никогда не смогу. *** Иногда он думает, что ошибся. Жить не выходит как раз с этим решением. *** — А что стало с костюмом, — Питер запинается. Ему приходится заставлять себя, чтобы вытолкнуть из горла это отталкивающее, с металлическим привкусом, — Стервятника? — Хм? Тони притормаживает, чуть хмурится. Не понимает внезапного перехода темы. — Превратился в груду металлолома, — пожимает он плечами. — Работа любительская и не то, чтобы слишком аккуратная. А что? — Я хотел бы, ну, — Питер прячет неловкость за кашлем, — посмотреть на него. В глазах Тони мелькает что-то настороженное, словно он действительно беспокоится. — Вот как, — он задумчиво опускает руки в карманы. Заботливый отец, роль которого без спроса забрал себе после ареста Эдриана. Питер не пытается оправдываться. Но тот и сам прекрасно находит объяснение. — Понимаю, — усмехается он; хлопает Питера по плечу, так естественно, словно это привычная часть их отношений. — Первый по-настоящему плохой парень. Переход совсем в другую лигу. Он подмигивает понимающе, и Питер улыбается через силу. В этом есть что-то до дурноты пошлое, говорить об Эдриане как об одном из многих, ступеньке в супергеройской карьере. — Да, — врет Питер так безмятежно, как только может. — Как будто мои мысли читаете. Тони ни черта не понимает. *** Перо острое и длинное, с указательный палец — мелочь, по сравнению с остальными. Питер забирает его украдкой, пряча в рукаве толстовки. Хэппи, кажется, замечает, но ничего не говорит, и значит, это не важно. Он водит по металлу кончиками пальцев, и тот нагревается от прикосновений, несмотря на инопланетную природу. Руки потом пахнут тревожаще и остро, тянет потрогать языком, попробовать на вкус. Ладони Эдриана пахли точно также. *** — Я знаю, что тебе сейчас нелегко, — Нед сжимает ладонь у него на плече. — Но потом станет легче, правда. И это неловкое сочувствие становится той соломинкой, которая ломает ему спину. *** У Эдриана руки скованы впереди, но стертых следов от браслетов нет, и Питеру иррационально становится спокойнее. Он садится напротив под чересчур внимательным взглядом — зрачки подрагивают резко и часто, в ответ на каждое его движение. — Питер, — он говорит спокойно, без ожидаемой злости и разочарования; голос совсем прежний, такой же родной, знакомый до последней неровности тона. — Я рад, что ты пришел. Питер неловко поднимает уголки губ, не пытаясь скрыть измученности. Эдриан всегда видел его насквозь. — Все оказалось сложнее, чем я думал, — признается он, устраивая руки на столе. Взгляд Эдриана касается бинтов на его ладонях, задерживается долго, делается почти ощутимым. — Ничего, — мягко усмехается он, и линии вокруг глаз становятся резче. — У меня получилось вырастить тебя сильным. Ты справишься. Питер сутулится, нервозно потирая костяшки. — Как Лиз? — Эдриан продолжает, естественно и спокойно, словно они не в тюрьме, а дома, на привычных вечерних посиделках, только что без кофе. Питер поднимает взгляд и вздрагивает: тот пристально разглядывает его ладони. — Она не рассказывает мне о своих проблемах, — продолжает Эдриан рассеянно. — Пытается держаться. Нужно спрятать порезы, сжать ладони или убрать их со стола вовсе. Питер не делает ничего из этого. — Мы почти не общаемся, — неловко признается он; иррационально чувствует себя виноватым за то, что не справился, не сумел сохранить старательно выстраиваемое Эдрианом. — Она так и не смогла простить, что я отказался навещать тебя вместе с ними. — Вот как. Ему тяжело дается спокойный тон, Питер чувствует это в чуть более плотном напряжении голоса, видит в обострившихся линиях вокруг рта. — Ничего. Я расскажу ей, что ты приходил, — Эдриан поднимает взгляд на лицо, и Питеру кажется, что лучше бы он смотрел на руки. — Вы семья, — он говорит с нажимом, прежней жесткостью, которой хочется вручить себя с потрохами. — И значит, должны держаться вместе. Даже сейчас он продолжает ставить заботу о семье выше себя, и Питера это ломает так же, как в первый раз. Эдриан чуть подвигает руки к нему — недостаточно, чтобы спугнуть, но в самый раз, чтобы было заметно; раскрывает ладони. Жесты у него получаются естественнее, чем у Тони. И правдивее. Питер, будто так и нужно, касается его пальцев кончиками своих. Эдриан не ловит его, и Питер, сжав губы, ведет дальше, едва дотрагиваясь, до самого центра ладони. Замирает, робея вести дальше, коснуться выступающих вен, завести пальцы под металл браслетов. Кожа под пальцами сухая, стертая и это по-своему завораживает. Эдриан смыкает ладонь медленно и осторожно, словно дается время отдернуть. Питер невольно задерживает дыхание. Тот держит его руку в своей осторожно, словно привыкая к ощущению. А затем невесомо ведет по тыльной стороне, оглаживает кожу и бинты. — Можно? — он дотрагивается до края повязки. Питер нервозно кивает. Быстро облизывает пересохшие губы. — Да. Да, конечно. Эдриан неловко распутывает узел — наручники явно мешают, но он не жалуется, продолжает так бережно, как только может. Бинт сползает слой за слоем. Питер беспокойно ерзает — это сложно, ждать, когда он наконец увидит разрезы, сделанные собственными крыльями; пытаться предугадать реакцию. Царапины тонкие и длинные, не слишком глубокие. Эдриан выдыхает громко, когда видит первую. Сглатывает — кадык дергается резко, рвано. Узнает. Он осторожно ведет от основания ладони к пальцам, по контуру самой яркой. Так бережно, что не понять, получится ощущать ли вовсе без обостренных чувств. Питер с отстраненным удивлением ловит себя на том, что задерживает дыхание, напряженно вслушиваясь в легкие шершавые касания. И следит за пальцами — узловатые костяшки, огрубелая кожа — так пристально, что покалывает в глазах. А Эдриан, видимо, не дождавшись вспышки, ведет в обратную сторону, уже ощутимее, почти с нажимом. — Я тоже часто резался, когда костюм только спроектировали, — сосредоточенно замечает он. Даже не ставит под сомнение источник царапин. Пальцы отслеживают другие разрезы, свежие, еще только затянувшиеся корочкой, и старые, оставшиеся розоватыми линиями. — А потом? — невпопад спрашивает Питер, с усилием поднимая взгляд. — Стал носить перчатки. Он слабо усмехается. Эдриан бросает на него осторожный взгляд — и ведет ладонь ближе к себе, приподнимает. Щурится, стараясь разглядеть лучше, без очков сложно; Питер чуть подвигается к краю стула, чтобы ему было удобнее. Дыхание щекотно касается кожи. Питер считает его выдохи, отзывающиеся покалыванием в солнечном сплетении. Смотрит завороженно, как Эдриан оглаживает взглядом его ладони — зрачки двигаются медленно, плавно. Как с незнакомой мягкостью касается губами центра ладони, самой яркой царапины — совсем не так, как под теми обломками, полноценно, отчетливо. И это выбивает изнутри мысли, угрызения — все, кроме ощущений. Бьет почти также сильно, как и предательство. — Этого ты хотел? — негромко спрашивает Эдриан, успокаивающе поглаживая запястье. Питер мотает головой лихорадочно; щеки, кажется, горят. — Нет, — он вскидывается беспомощно, стараясь выдернуть свою ладонь из чужих, отчего-то не применяя всей своей силы. Эдриан держит неожиданно крепко. — Никогда, не так, я… — Значит, этого, — уголок губ Эдриана дергается, не разобрать, насмешливо или же удовлетворенно. И он снова ведет по царапине, хорошо и страшно, так сложно, у Питера кончики пальцев дрожат, Эдриан касается и их, а потом костяшек. — Оно у тебя с собой? — щекочет он дыханием запястье. Питер замирает; тревожно — вдруг воспользуется доверием, предаст снова, вдруг. Эдриан не торопит, ждет, прижав запястье к своей щеке. И Питер, закусив щеку, кивает: — Да, — хрипло, жалко, задушено. Эдриан платит ему за честность мягким поцелуем в основание разреза. И Питер слепо нашаривает шнурок под воротом толстовки, вытягивает наружу — тяжелое, теплое, царапающее нёбо металлическим привкусом. Показывает таким, как есть: с подсохшими кровавыми разводами на поверхности, заново наточенной кромкой. И под душным взглядом Эдриана сам прикасается губами. Пальцы на его запястье сжимаются больно, до синяков наверняка. Выходка глупая, совсем подростковая; пробовать собственную кровь под чужим взглядом отдает чем-то глубоко нездоровым. Даже пошлым. Эдриан смотрит на него так, как никогда не смотрел на свою жену, раздетых подруг Лиз, просто красивых девушек — цепко, голодно. Восхищенно. Питер невпопад замечает, что привычного кольца на его пальце нет. Он отвлекается слишком сильно и режет губу, и пачкает перо снова. И отводит, наконец, глаза. Именно сейчас, с ноющим порезом и теплыми губами на запястье, Питер чувствует себя так, как совсем никак не должен — правильно. И говорит об этом единственному человеку, который мог бы это понять и поймет обязательно. — У нас все будет хорошо. Эдриан невесомо совсем усмехается, ослабляя хватку на запястье. Целует — в этот раз у самой крупной вены — как будто напоследок. — Нет, Питер, — говорит он тяжело, единственный человек, у которого хватило смелости сказать правду. — Не будет. Питер упрямо качает головой, не отнимая ладони из ослабших пальцев, только крепче к щеке прижимает. — Я немолод, — продолжает тот, — и моложе не стану, когда выйду. Он поджимает губы, тяжело, безрадостно, но принимая. Питер ведет пальцами, оглаживая костяшками скулу, с любопытством трогает ожог на виске. — А еще, как ты наверняка заметил, — иронично выделяет Эдриан и, вместе с тем, льнет к ладони, надолго прикрывает глаза. — Я судим. — Ты справлялся с проблемами и хуже, — возражает Питер; подсохшая кровь неприятно стягивает губы. — Разве восемь лет назад, когда, — он запинается неловко, — Старк отобрал у тебя работу, было проще? Эдриан наклоняет голову, удивляясь его напору, словно бы восхищаясь им. А потом совершенно по-мальчишески кусает за запястье — чтобы вконец не смелел. И Питер, неожиданно для себя, улыбается. — Мы справимся, — говорит он убежденно, знающе, как раньше делал Эдриан. И у того, кажется, не получается отмахнуться.